Друг Тухачевского и его первый советский биограф генерал Александр Иванович Тодорский, сам попавший в волну репрессий 37-го года, но выживший в сталинских лагерях, по поводу участия Михаила Николаевича в подавлении тамбовского восстания писал: «На тамбовском фронте Тухачевский применил новые методы борьбы. Они состояли в том, что боевая работа войск сочеталась с огромной политической деятельностью на местах, была тесно связана с органами Советской власти». Брошюра Тодорского вышла в серии «Герои и подвиги». Теперь читатели, надеюсь, поняли, какие подвиги совершил Тухачевский на залитой кровью и отравленной хлором тамбовской земле, в чем была новизна применявшихся им методов боевой работы.
Александр Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГ» рассматривал скорый и неправый суд и казнь Тухачевского и его товарищей как Божью кару за то, что творил будущий маршал в Тамбовской губернии: «Где было им тогда представить, что История все-таки знает иногда возмездие, какую-то сладострастную позднюю справедливость, но странные выбирает для нее формы и неожиданных исполнителей. И если на молодого Тухачевского, когда он победно возвращался с подавления разоренных тамбовских крестьян, не нашлось на вокзале еще одной Маруси Спиридоновой, чтобы уложить его пулею в лоб — это сделал недоучившийся грузинский семинарист через 16 лет». Кажется мне, что неправ тут нобелевский лауреат. Нельзя считать справедливым возмездием за самые что ни на есть действительные преступления приговор и казнь по совсем не справедливому, выдуманному обвинению.
Но тогда, в 1921-м, возвращаясь с Тамбовщины, Тухачевский не догадывался, какой страшный конец его ждет. Наоборот, Кронштадт и Тамбов, казалось, приглушили память о катастрофе под Варшавой, подняли его авторитет среди коллег и политического руководства. Впереди открывались новые соблазнительные перспективы. Тухачевский был самым молодым из командующих военными округами. Да и округ его, Западный, приграничный, по мощи сосредоточенных здесь войск был одним из крупнейших. Михаил Николаевич имел все основания надеяться рано или поздно встать во главе всей Красной армии и повести ее в новый, на этот раз успешный, поход на Запад.
Глава восьмая
ТАЙНА ЛИДИИ НОРД
Для вернувшегося с подавления Тамбовского восстания командующего Западным фронтом Тухачевского наконец-то настали мирные будни. Но еще до командировок в Кронштадт и Тамбов, вскоре после завершения польской кампании, в личной жизни Михаила Николаевича произошло важное событие: он во второй раз женился. Вот как описала обстоятельства этого брака журналистка Лидия Норд, к книге которой о Тухачевском мы уже не раз обращались: «Неподалеку от Смоленска, где тогда находился штаб Тухачевского, в лесной чаще стоял большой деревянный двухэтажный дом. В нем жил лесничий „со своим выводком“, как говорили лесники. Выводок состоял из пяти молодых девушек. По существу, сам лесничий в этом изобилии девиц был неповинен. Их подбросили ему на попечение родители, дабы уберечь девушек от всех принесенных революцией бед, и они приходились ему родными и двоюродными племянницами. Лесничий и его жена действительно опекали весь „выводок“, как наседки. Время было тяжелое… Они сами случайно нашли приют в этом глухом уголке вздыбленной революцией страны. Правда, у лесничего был охранный мандат совслужащего и даже разрешение на ношение оружия, но все же жена зарыла все уцелевшие драгоценности, да и наиболее ценные вещи, под кормушкой в конюшне, где стояли принадлежащие лесничеству лошади, и каждое утро протыкала тоненькой железной палкой землю, чтобы удостовериться — не выкопал ли их кто-нибудь».
Дальше события развивались почти как в женском романе или «жестоком романсе». В лесничестве появился прекрасный принц в лице нашего героя и покорил сердце одной из барышень «выводка», предоставленного заботам переквалифицировавшегося в лесничие предводителя дворянства одной из губерний в центре России. Лидия Норд продолжает: «Как-то случилось, что Тухачевский с начальником артиллерии Садлуцким заехал по делу в лесничество. Садлуцкий заговорил с лесничим, и их пригласили к обеду. С тех пор Тухачевский с Садлуцким, или один стал заезжать довольно часто. Анна Михайловна (жена лесничего Евгения Ивановича. —
Любовь Михаила Николаевича открылась довольно быстро. Как-то раз Анна Михайловна заметила, как он, здороваясь с Ликой, дольше обычного задержал ее руку в своей, а потом поцеловал. Анна Михайловна с удивлением говорила мужу: «Ты можешь себе представить — он ведь увлекся Ликой. Я думала, он ездит ради Ани или Веры… Не понимаю… Ну что ему в ней понравилось?» Лесничий забеспокоился: «Она ведь совсем ребенок, он может вскружить ей голову. Надо придерживать ее теперь дома».
Дальше события развивались стремительно. После того как две попытки увидеться с Ликой были пресечены бдительным дядей, не питавшим симпатий к красному генералу, Тухачевский сделал официальное предложение руки и сердца. Евгений Иванович ответил, что племянница слишком молода для брака. Но тут на помощь ошеломленному полководцу пришла Анна Михайловна: «Я сама вышла замуж шестнадцати лет и считаю, что согласие зависит не от нас, а от Лики». Она вызвалась поговорить с племянницей, но Тухачевский настоял, что сделает это сам. Лидия Норд рассказывает: «Он нашел Лику во дворе. Скинув варежки, она лепила снежки и бомбардировала ими старшую кузину, укрывшуюся за стоявшим у сарая большим деревянным щитом и взывавшую оттуда о пощаде. Увидев Михаила Николаевича, девушка смутилась, но озорство взяло верх, и она ловко угодила бывшим у нее в руках снежком в поспешившую вылезти из-за щита кузину. Тухачевский усмехнулся и взял ее покрасневшие от холода руки в свои: „Лика, я полюбил вас. Могу я надеяться, что вы станете моей женой?“
Та явно опешила. Потом кровь отхлынула от ее лица и, вырвав руки, она понеслась куда-то… „Мне тогда стало очень страшно“, — после призналась она журившей ее тетке. Анна Михайловна, наблюдавшая всю эту сцену из окна, накинула шубку и поспешила спасать положение: она объяснила, что девушка сильно смутилась, обещала поговорить с ней и просила его приехать на другой день за ответом. Тухачевский уехал, не заходя в дом. Но Анна Михайловна простилась с ним как с будущим родственником.
После его отъезда в доме лесничего воцарилась необычайная тишина. Евгений Иванович, крупно поговорив с женой, из своего кабинета не показывался. Лика, после долгого разговора с теткой с глазу на глаз, вышла из спальни с покрасневшими глазами и бродила по дому притихшая, растерянная. Старшие девушки, узнав от тетки о предстоящем браке, — ахнули… Тишину нарушал только шум швейной машины — Анна Михайловна успела сбегать к жене делопроизводителя лесничества, бывшей московской портнихе, и та спешно переделывала два вынутых из сундука платья Анны Михайловны для невесты.
На другой день был сговор. Лесничий, дав, скрепя сердце, согласие, поставил условием, чтобы брак был церковный. Тухачевский согласился. Но венчание должно было быть тайным (коммунисту Тухачевскому не пристало прилюдно участвовать в том, что партия называла «религиозным предрассудком». —
Первое время Лика держалась с ним отчужденно и больше льнула к дяде. Но став в доме на правах жениха своим человеком, Михаил Николаевич сбросил с себя панцирь спокойной, даже чуть холодной вежливости, которой он устанавливал дистанцию между собой и окружающими, держал себя просто и с большим тактом. Не навязываясь невесте, он сумел завоевать ее доверие. Единственная интимность, которую он позволял себе с ней — это обертывать ее длинные, тугие косы вокруг своей шеи, серьезно уверяя всех, что он пойман и привязан „этим арканом“.
Венчание произошло вечером, в деревенской церкви. Когда сани с невестой подъехали к церкви, — лошади вдруг захрапели и поднялись на дыбы, едва не вывернув всех. Вошли в церковь, — и женщины вскрикнули, а Лика тяжело опустилась на руки успевшего подхватить ее лесничего: в церкви стоял гроб с покойником.
Пока на паперти невесте терли виски, покойника перетащили в дальний угол притвора и чем-то закрыли. Тухачевский со своим свидетелем комкором Уборевичем опоздали и приехали, когда суета окончилась».
И здесь Норд делает интересное наблюдение над поведением жениха во время обряда: «Когда мне приходится слышать разговоры о чуть ли не кощунствах Тухачевского, то я невольно вспоминаю его, когда он стоял под венцом… Не могло быть сомнения, что он глубоко чувствовал весь обряд. Одна из родственниц невесты, с большим трудом добравшаяся из Петербурга до лесничества с единственной целью помешать свадьбе, смягчилась в церкви до того, что поздравляя его после венца, сказала: „Надо было вам первому стать на платок…“»
С этого колоритного эпизода начинается мемуарная книга Лидии Норд о Тухачевском, впервые полностью опубликованная в 1957 году в парижском журнале «Возрождение». Отдельного издания «Маршалу Тухачевскому» пришлось дожидаться 21 год. А вот та часть книги, где рассказывалось о мнимом «военно-фашистском заговоре», увидела свет еще в апреле 1950 года в парижской газете «Русская мысль». И с тех пор до самого последнего времени не прекращались гадания, кто же скрывается под псевдонимом Лидии Норд. Сама мемуаристка сообщает о себе только то, что она — одна из пяти племянниц лесника, с которыми познакомился Тухачевский, и приходится второй жене Михаила Николаевича сестрой, но не родной, а двоюродной или даже троюродной. Позднее Лидия Норд вышла замуж за приятеля Тухачевского, советского военачальника, казненного вместе с маршалом. Дружбу с Тухачевским она сохранила до его последних дней.
То, что «Норд» — это псевдоним, сомнений не вызывает. Насчет имени Лидии тоже нет уверенности, что оно — подлинное, а не выдуманное. Интересно, что избранницу Тухачевского Норд называет Ликой — сокращенным именем от Лидии (вспомним чеховскую Лику — Лидию Мизинову). Если это — подлинное имя ее кузины, то выходит, что они с Норд — тёзки. Однако на самом деле вторую жену полководца звали Ниной Гриневич. Возможно, мемуаристка наградила несчастную кузину своим собственным именем — быть может, сама питала неразделенную любовь к красавцу военному? В 1921 году, когда Нина вышла за Тухачевского, ей было не 16 лет, а больше двадцати. К тому же она уже была замужем за армейским комиссаром Лазарем Аронштамом. Есть серьезные подозрения, что ее роман с Тухачевским стал причиной самоубийства его первой жены Марии Игнатьевой. Обо всем этом Лидия не пишет, заменяя не слишком приглядную историю супружеской измены романтической легендой. Это заставляет с осторожностью относиться и к другим местам ее довольно путаных воспоминаний. Однако психологический портрет Тухачевского нарисован ею точно; их общение явно было достаточно близким и долговременным. Одно это уже делает мемуары женщины-псевдонима ценным историческим источником.
Лидия Норд написала не только книгу о Тухачевском, но и роман «Офелия» о жизни советской интеллигенции в 20-е и 30-е годы. Этот роман публиковался в «Возрождении» за два года до «Маршала Тухачевского». В «Офелии» среди персонажей есть некая Лена, жена военного. В эпилоге, написанном в 1958 году, уже после «Тухачевского», рассказывается о ее судьбе «20 лет спустя»: «Мужа Лены, красного генерала, расстреляли в 1937 году и месяцем позже арестовали и ее, хотя они давно разошлись… С тех пор Леночка пропала без вести…» Возможно, прототипом Лены послужила та, кто в книге о Тухачевском названа Ликой (как мы увидим, их брак с Михаилом Николаевичем продлился недолго).
Французский журналист русского происхождения Виктор Александров, выпустивший в 1962 году книгу о деле Тухачевского, утверждал, что настоящая фамилия Лидии Норд — Загорская. Но и это свидетельство не проясняло вопрос. Было непонятно, идет ли речь о девичьей фамилии свояченицы Тухачевского, и если это так, то носила ли Лика фамилию Загорская? Или Александров назвал фамилию ее мужа? И сколько мужей было в действительности у Лидии Норд? Ведь среди осужденных вместе с Тухачевским не было человека с фамилией Загорский. А, быть может, Загорская — это еще один псевдоним, под которым Лидия Норд была известна в Париже?
Попытаемся подойти к решению задачи с другой стороны. Вот как Лидия Норд отвечала на упрек в том, что она «упорно не называет фамилию своего мужа»: «Да, не называю. Ибо я еще не сошла с ума и не настолько обессовестилась, чтобы рисковать участью своих родственников, которые, возможно, частично уцелели в СССР. Мне могут возразить, что Советы-де всё равно уже знают, кто я. Возможно. Но дело не в том — знают ли они или не знают, но пока я сама не назвала себя, мои близкие имеют юридическое право отрицать свое родство с Лидией Норд. А для эмиграции совершенно не важно, кто был мой муж — важно — кто я и кем навсегда останусь, независимо от всех советских реабилитаций. Я никогда не могу простить коммунистической власти гибели моего мужа, гибели наших родственников и друзей, а также зверского уничтожения в советских тюрьмах и концлагерях лучшей части российского народа. Советское правительство, какое бы оно ни было, не купит меня никакими пожизненными пенсиями и другими земными благами».
Сегодня давно уже нет в живых и той, что писала в Париже под псевдонимом Лидия Норд, и искренне ненавидимого ею Советского Союза. Раскрыв псевдоним автора «Маршала Тухачевского», мы никому теперь не нанесем ни малейшего вреда. Для решения этой непростой задачи нам с вами, дорогие читатели, придется обратиться к списку тех, кого судили вместе с Тухачевским. Лидия Норд однажды перечисляет их, но с одним примечательным исключением: «Тухачевский был смещен в мае 1937 года, а в июне того же года Особое заседание военного трибунала под председательством Ульриха творило суд „скорый и справедливый“ над Тухачевским, Уборевичем, Примаковым, Корком, Якиром, Путной и Эйдеманом…» Здесь блистательно отсутствует один человек, игравший далеко не последнюю роль в руководстве наркомата обороны и являвшийся одним из самых ближайших друзей Тухачевского. Речь идет о комкоре Борисе Мироновиче Фельдмане, начальнике управления по начальствующему составу РККА (по сегодняшней терминологии — Главного управления кадров). Кстати, дальше в своих мемуарах Лидия Норд всё-таки называет это имя среди подсудимых на процессе Тухачевского, но тогда, когда цитирует рассказ анонимного очевидца, присутствовавшего на суде. Таким образом, может показаться, что она выполнила свое обещание ни разу прямо не назвать подлинной фамилии своего мужа и что именно Фельдман и был этим мужем. Столь нехитрым способом — пропуском одной фамилии в списке подсудимых, — Лидия Норд могла дать понять вдумчивому читателю, кем именно был ее супруг.
Чтобы еще больше замаскировать подлинные факты своей биографии от бдительных читателей из госбезопасности, она сознательно путала даты и хронологию событий, иногда давая взаимоисключающие утверждения. Например, в одном месте годом вступления Тухачевского в партию назван 1921-й, в другом — 1919-й (оба раза — неверно, как мы уже убедились). Сдвинуты и перепутаны сроки командования Тухачевским Ленинградским военным округом и его назначения заместителем наркома обороны. В то же время делаются намеки, будто муж Норд — кадровый офицер царской армии, а в 20-е годы — преподаватель одной из ленинградских военных академий. Однако приводится и немало деталей, этому образу не соответствующих. Выясняется, в частности, что муж Норд запросто общается с Фрунзе и другими руководителями военного ведомства, часто ездит в инспекционные поездки, что как-то не свойственно рядовому преподавателю, и ко всему прочему в 30-е годы непонятно почему и как перебирается в Москву.
Здесь стоит сказать несколько слов о Фельдмане. Борис Миронович долгие годы был начальником штаба Ленинградского военного округа, а в 1934 году, когда его друг Тухачевский стал заместителем наркома обороны, перевелся в Москву, где возглавил управление по начальствующему составу. Он, кстати сказать, никогда не был офицером царской армии. Призвали Фельдмана на военную службу перед Первой мировой войной, и к 1917 году он был всего лишь унтер-офицером. Вместе с Тухачевским Борис Миронович служил на Западном фронте, потом — при подавлении Тамбовского мятежа и в бытность будущего маршала командующим Ленинградским военным округом. Как вспоминает один из офицеров штаба округа, генерал-майор Д. Н. Никишев, именно Фельдман представлял Тухачевского сотрудникам штаба при его вступлении в должность. Их дружба продолжилась и в Москве, сыграв, как мы убедимся в следующей главе, роковую роль в фабрикации «дела Тухачевского».
Лидия Норд часто сознательно искажает даты и должности руководящих военных работников, в чем ее неоднократно уличали критики. Однако в раде случаев сведения ее абсолютно точны, причем о людях достаточно малоизвестных, что называется, не первого ряда, о которых могли знать только те, кто действительно служил вместе с Тухачевским. Например, как мы помним, описывая визит Михаила Николаевича в лесничество, свояченица в качестве его спутника называет некоего Садлуцкого — начальника артиллерии Западного фронта. Эту должность в самом деле занимал человек с такой фамилией, ни в какие энциклопедии попасть не удостоившийся. О нем упоминает в своих мемуарах такой надежный свидетель, как главный маршал артиллерии Н. Н. Воронов. В 1921 году Николай Николаевич вернулся из польского плена и стал командовать батареей одной из дивизий Западного фронта, оказавшись в подчинении у «инспектора артиллерии фронта В. К. Садлуцкого». Норд точна в перечислении командующих военными округами в середине 30-х годов, что неудивительно, если ее муж ведал высшими командными кадрами Красной армии. Упоминает она и подтверждаемый другими источниками конфликт Тухачевского с политуправлением Западного округа, связанный с обвинениями в «моральном разложении».
Создается впечатление, что источником всех этих сведений мог быть именно Борис Фельдман. Похоже, к такому же выводу пришла советская госбезопасность. Хотя в январе — феврале 1957 года Тухачевский и его товарищи были реабилитированы как в судебном, так и в партийном порядке, но Борис Миронович оказался единственным из них, кто так и не попал ни в одну советскую энциклопедию, изданную с тех пор. Нет его в «Советской военной энциклопедии», ни в «Большой советской энциклопедии», ни в двух изданиях энциклопедии «Гражданская война и военная интервенция в СССР» (последнее издание вышло в 1987 году, уже в начале перестройки), хотя не только Тухачевский, но Корк, Путна, Эйдеман и прочие удостоены там отдельных статей. Сейчас как раз выходит российская «Военная энциклопедия», но до буквы «Ф» она еще не дошла. Интересно, простят ли Фельдмана теперь, удостоят ли хотя бы краткого биографического очерка?
Но вот, наконец, в 2006 году исследователь из Риги Борис Равдин и живущий в Бремене Габриэль Суперфин как будто прояснили подлинную биографию той, что скрывалась под псевдонимом Лидии Норд. Эти авторы совершили настоящий научный подвиг, почти полностью реконструировав биографию женщины-псевдонима, о которой, кроме ее книг и статей, не было известно ничего. Вот что они пишут в эмигрантском журнале «Наша страна» (№ 2792, Буэнос-Айрес, 2006, 18 марта): «Ее настоящее имя — Ольга Алексеевна Оленич-Гнененко, родилась в 1907 (или около 1907 г.), скорее всего, в Полтавской губернии, в имении Кегичевка, принадлежавшем семье ее отца, Алексея Павловича Оленича-Гнененко, присяжного поверенного, выпускника Харьковского университета. Среди родственников Лидии Норд, связанных с литературой и журналистикой: Петр Павлович Оленич-Гнененко, Павел Павлович Оленич-Гнененко и наиболее известный в этом роду в качестве литератора — Александр Павлович Оленич-Гнененко (1893–1963), прозаик, признанный переводчик стихотворений Эдгара По и „Алисы в стране чудес“ Льюиса Кэрролла.
Не исключено некоторое участие Л. Н. в литературно-журналистической (так у авторов —
Весьма сомнительна деятельность Л. Н. в качестве военного корреспондента на советско-финской войне и войне с Германией (слухи об этом, равно как и о том, что она была награждена боевым орденом, Лидия Норд усиленно распространяла в эмиграции. —
Вполне вероятно ее участие в работе газеты РОА «Доброволец» в Италии. Скорее всего, именно ей принадлежит криптоним О.-Г. в газете РОА „Воля Народа“ (Берлин, ноябрь 1944 г.). В послевоенные годы очевидны письменные отношения Лидии Норд с Борисом Ширяевым, Владимиром Рудинским, возможно, с Иваном Солоневичем. Некоторые свои статьи в печати русской эмиграции Лидия Норд подписывала криптонимом „Л. Н.“, вероятно, ей же принадлежит псевдоним „Иван Бурцев“ в газете „Суворовец“ (Буэнос-Айрес), органе „Военно-Национального Движения“ генерала Б. А. Хольмстон-Смысловского.
Вернемся к документальной основе биографии Л. Норд. Не позднее 1948 г. она оказывается в Великобритании, куда, скорее всего, въехала под одним из своих имен: Ольга Алексеевна Мошина (Мощина? Можина?) с указанием в качестве своей девичьей фамилии: Оленич-Гриневич (ср. девичью фамилию третьей жены М. Тухачевского Нины Евгеньевны Тухачевской-Аронштам-Гриневич —
Муж Ольги Алексеевны Оленич-Гнененко в 1930 гг. — Николай Николаевич Курков, 1897 г. р., уроженец г. Плоцка (Польша); в 1915 г. окончил ускоренный курс Одесского артиллерийского училища; в годы Гражданской войны проходил службу в отдельной батарее „М“. В дальнейшем на командных должностях в артиллерийских частях РККА, был начальником штаба и заместителем командира артполка по строевой части; в 1930 г. окончил заочное отделение (фактически — курсы) Вечерней Академии РККА при Центральном Доме Красной Армии имени М. В. Фрунзе (по материалам следственного дела Н. Н. Куркова, он в 1937 г. еще раз окончил ту же военную академию — прошел более полный курс? учился по другой специальности?), с 1931 г. — старший преподаватель тактики Артиллерийских Краснознаменных курсов усовершенствования командного состава РККА (АКУКС), расквартированных в Детском Селе; осенью 1938 г. был уволен со службы, а 5 ноября 1938 г. арестован и постановлением Особого совещания при НКВД СССР от 2 июля 1939 г. осужден на 8 лет исправительно-трудовых лагерей. Звание на момент ареста — майор, местожительство — Детское Село. Скончался Н. Н. Курков в Магаданских лагерях 9 декабря 1943 года. Реабилитирован в 1967 году».
Лидия также утверждала, что она была арестована вскоре после ареста мужа и сослана в Сибирь или на Дальний Восток, но год спустя смогла вернуться в Ленинград под чужой фамилией. Не исключено, что это была фамилия ее нового мужа — Мошин или Мощин, под которой она и въехала в Англию. В ноябре 1941 года она попала в немецкий плен, а затем присоединилась к власовцам. Незадолго до ареста мужа она будто бы опубликовала книгу «Встречи» (не очень понятно, под какой фамилией), которая из-за последующих событий была изъята из продажи. В Англии она отнюдь не преуспевала и одно время вынуждена была работать ночной сиделкой в госпитале.
Лидия Норд, возможно, действительно состояла в родстве со второй женой Тухачевского, Ниной Гриневич. Не исключено, что у одной из ветвей рода фамилия Гнененко трансформировалась в Гриневич (или наоборот). В своей книге о Тухачевском Лидия Норд смело соединила как лично ей известные факты, так и слухи, часто недостоверные, а что-то просто примыслила, согласно логике развития характеров — литературный талант и опыт литературной работы у нее был. Вероятно, Лика в ее книге — это и есть Нина Гриневич. Тогда становится понятно, почему Тухачевский, уйдя через несколько лет к Юлии Кузьминой, так и не расторг брак с Ниной — разлюбившие друг друга супруги не хотели переступать через венчание. А третья жена, к которой Тухачевский ушел от «Лики» — это и есть Юлия Кузьмина, невенчанная и незарегистрированная в загсе последняя супруга «красного маршала».
В своих мемуарах Лидия Норд приводит пространные беседы с Тухачевским, Фрунзе, другими военачальниками. Приводит по памяти, поскольку никаких записей, даже если вела, в условиях тюрьмы сохранить не могла. Хотя память у нее профессиональная (еще в СССР она, по ее утверждению, занималась журналистикой), трудно поверить, что она воспроизвела речи своего главного героя и других персонажей дословно. Кроме того, Лидия Норд могла что-то и присочинить, как для маскировки, так и под влиянием всепоглощающей страсти к художественному творчеству (именно творчеству посвящен ее роман «Офелия», имеющий подзаголовок «Записки художника»). Поэтому, думается, к книге Лидии Норд о Тухачевском и особенно к речам маршала, его друзей и врагов, надо подходить так же, как к речам героев «Истории» великого древнегреческого историка Фукидида — одного из основоположников исторической науки и критики источников. Он признавался: «Что до речей… то в точности запомнить и воспроизвести их смысл было невозможно — ни тех, которые мне пришлось самому слышать, ни тех, о которых мне передавали другие. Но то, что, по-моему, каждый оратор мог бы сказать самого подходящего по данному вопросу (причем я насколько возможно ближе придерживаюсь общего смысла действительно произнесенных речей), это я и заставил их говорить в моей истории».
Вот так же и мы будем надеяться, что если не букву, то дух высказываний Тухачевского и других действующих лиц своего мемуарного повествования Лидия Норд передает достаточно точно, и позволим себе обильно цитировать их (разумеется, со ссылкой на источник). Ведь никто из тех, кто пережил «красного маршала», не оставил столь откровенных воспоминаний о нем, не подлаженных под требования цензуры, и никто из них не был столь близок к нему в 20-е и 30-е годы, как она. И, кроме того, только в мемуарах Лидии Норд Тухачевский предстает не ангелом (хотя свояченица маршалу симпатизирует) и не дьяволом, а по-настоящему живым человеком.
Теперь стоит привести рассказ свояченицы, чем закончился брак Михаила Николаевича с Ликой:
«Прошло около года, и в жизни молодых вдруг образовалась глубокая трещина. Особенно явно это стало после их поездки в Москву. Что произошло, не знал никто. Лика на все попытки родственников выведать, что происходит, упорно отмалчивалась, но с ее лица сбежал румянец, и всегда грустная, она казалась лет на пять старше (на самом деле Тухачевский был на семь лет старше своей второй жены. —
Через некоторое время Лика приехала со своими вещами к дяде — заявила, что она вернулась совсем. Вечером приехал в лесничество Тухачевский. Лика не вышла к нему. Тухачевский долго говорил с Евгением Ивановичем в его кабинете. После его отъезда лесничий прошел к племяннице и долго сидел у нее, но Лика так и не вернулась к мужу. Вместе с тем обе стороны переживали разрыв тяжело. Каждый по-своему… У Тухачевского, помимо других чувств, было больно задето самолюбие».
Лидия Норд передает различные слухи, которые сопровождали разрыв Михаила Николаевича и Лики. Самый пикантный из них, но, как кажется, наиболее далекий от действительности, заключался в том, будто легендарный командарм был поклонником не менее легендарного маркиза де Сада: «Рассказывали о садизме Тухачевского, который якобы бил жену (первую, чем якобы и довел ее до самоубийства. —
Но в отношениях Тухачевского с Ликой благополучия не было. Лидия Норд намекает, что причиной разрыва стал роман Михаила Николаевича с другой женщиной: «Однажды он появился в театре с поразительно красивой высокой блондинкой — Татьяной Сергеевной Чернолусской. На следующий день об этом судачили все гарнизонные дамы. Сообщались подробности, что Чернолусская является сводной сестрой Луначарского (это было верно), что она приехала из Новозыбкова погостить к крестной матери, потому что давно была влюблена в Тухачевского, еще с тех пор, когда Тухачевский слегка ухаживал за ее сестрой, менее красивой, но очень изящной маленькой брюнеткой Наташей. Михаил Николаевич стал появляться с Татьяной довольно часто. Он даже афишировал свои встречи с ней. Может быть, это была и месть жене.
Лика, уезжавшая в Петроград к родным, вернулась в это время в лесничество. Еще до ее приезда в Петроград, туда пришло письмо от тетки, которая писала: „Повлияйте на Лику, она делает из пустяков трагедию и хочет разойтись с мужем, который очень достойный человек и любит ее. Лика еще очень молода и сама не понимает, что она делает. К сожалению, меня она не слушает, а Женя потакает ей во всём. К тому же (она, может быть, скроет это от вас) у нее будет ребенок. Куда она денется с ним?“»
Родные стали убеждать Лику помириться с мужем. Особенно усердствовала родственница, которая прежде противилась этому браку, но после знакомства с Тухачевским на свадьбе была очарована им. Она говорила Лике: «Ты не можешь взять с ним церковного развода. Ваш брак был тайным, а развод сопряжен с оглаской, которая может погубить не только его карьеру, но и жизнь. Гражданский развод тебе ничего не дает — перед Богом ты останешься его женой. Потом, ты не имеешь морального права лишать твоего будущего ребенка отца, — это страшный грех… Одна ты всю жизнь не проживешь, а твой второй муж может не полюбить твоего ребенка. Что ты будешь делать тогда? Менять мужей как перчатки? Да скажи же ты, ради Бога, что произошло между вами?»
Однако Лика на все расспросы упорно молчала. До лесничества стали доходить слухи о романе Тухачевского, но Евгений Иванович всячески оберегал от них племянницу. У Лики родилась дочка. О ее рождении Тухачевскому сообщила жена одного из командиров во время торжественного вечера, посвященного годовщине Октябрьской революции. Лидия Норд так излагает этот разговор: «“Я очень рада, что роды прошли благополучно. Ваша дочка — поразительно крупный ребенок — весит девять с лишним фунтов… Анна Михайловна звонила мне по телефону перед самым собранием. Она говорила, что девочка — ваш вылитый портрет, но страшная крикунья…“
Тухачевский расстегнул крючок воротника гимнастерки, потом снова застегнул ее: „Благодарю вас. Извините, я должен позвонить, узнать о здоровье жены“. Он вышел из зала своей ровной, неторопливой походкой.
Как только окончилась торжественная часть, Тухачевский ускакал куда-то верхом. Ординарец рассказывал, что командарм вернулся только под утро».
В результате Чернолусская получила отставку. Тухачевский вернулся к жене. Но по-настоящему они так и не помирились. Лидия Норд рассказывала, что, впервые после долгого перерыва увидев Тухачевского у своей постели, «Лика страшно побледнела и прикрыла глаза. Он нагнулся и слегка коснулся губами ее лба. Потом подошел к колыбельке и долго с любопытством разглядывал дочь». Лика и Тухачевский почти не разговаривали, хотя Михаил Николаевич теперь регулярно навещал дочь, которую назвали Ириной (опять же нет уверенности, что мемуаристка указывает правильное имя, равно как и в случае с Чернолусской). Будто бы на этом имени настоял Тухачевский, заменив другое, данное женой, и сам зарегистрировал дочь. Дома девочку окрестили. Крестным отцом был Евгений Иванович, крестной матерью — двоюродная сестра Лики (уж не Лидия ли Норд?).
Через три месяца отец, взяв девочку на руки, уверенно заключил, что пошла она в Тухачевских. И добавил, обращаясь к Анне Михайловне, но так, чтобы слышала Лика: «Подрастет немного — тогда займусь ею как следует. Надо ребенка воспитывать рано и твердо…» Но жена не принимала попыток мужа заявить свои права на дочь. Лидия Норд отмечает, что делал он это порой очень своеобразно. Например, брал не понравившуюся игрушку или другую вещь и, ни слова не говоря, бросал в печку. Зато в следующий приезд привозил ей замену. По наблюдениям свояченицы, «Тухачевский не требовал возвращения жены, но сумел поставить себя в лесничестве так, что все чувствовали — он муж Лики. После рождения ребенка он аккуратно из своего жалованья вручал Анне Михайловне порядочную сумму денег на расходы, а когда та вздумала сделать в его присутствии какое-то замечание Лике, то Михаил Николаевич вежливо, но решительно остановил ее, указав, что Лика уже не ребенок и его жена. Лесничий, обожавший свою „первую внучку“, был подкуплен отношением Тухачевского к ребенку и защищал перед племянницей „право отца“».
Однако заняться воспитанием Ирины Тухачевскому, к несчастью, было не суждено. Всё испортил неожиданный визит в лесничество Чернолусской. Она представилась сестрой Тухачевского и вызвала Лику на приватный разговор. Уже во время этого разговора Анна Михайловна поняла, кем именно является неожиданная гостья, хотела помешать беседе, но дверь в комнату была заперта на ключ. Через час Татьяна вышла и молча покинула дом. После ее ухода Лика сказала Анне Михайловне: «Да что ты, тетя… Неужели вы думали, что я не знала о ней еще тогда… Только предупреди дядю — я ей дала слово, что Михаил Николаевич не узнает о том, что она была здесь… И потом, не надо нового скандала…» Вечером приехал Тухачевский. Он пытался выглядеть веселым, только прятал под скатертью руку со свежими продольными царапинами — вероятно, след бурного объяснения с Чернолусской. Михаил Николаевич заночевал в лесничестве. Перед сном Анна Михайловна спросила мужа: «Ты думаешь, что она его любит и простила ему еще тогда, когда узнала?» — «Она не простила… Может быть, она его любит, но между ними стало еще что-то другое… Она все равно уйдет от него…»
Так и случилось. Через месяц Лика с дочерью уехала к бабушке в Харьков. С тех пор Тухачевский видел Ирину не чаще, чем раз в полгода, но никогда не встречался при этом с ее матерью: Лика не выходила к нему. Вскоре дочь умерла от дифтерита. Разошедшиеся супруги встретились на ее похоронах. Телеграмма о болезни Ирины не застала Тухачевского на месте, и он увидел дочь уже в гробу. Дома Михаил Николаевич увидел вязанные башмачки Ирины и взял их себе. С тех пор, по уверению Лидии Норд, он всегда носил их с собой на память о дочери и Лике. Много лет спустя, в 1931 году, незадолго до отъезда из Ленинграда в связи с назначением в Москву, Тухачевский, доставая из кармана рецепт, выронил на пол конверт с Ириниными башмачками. По тому, как смутился при этом Михаил Николаевич, по тому, как сразу бросился к выходу и ни с того ни с сего ударил ногой попавшийся на пути маленький круглый столик, да так сильно, что столик отлетел к печке и раскололся, Лидия Норд поняла, что Лику он все еще любит. Да и предшествовавшая скандалу реплика свояченицы о том, что Лика вполне счастлива со вторым мужем, вызвала слишком раздраженную реакцию, показавшую, что ко второй жене Тухачевский все еще неравнодушен: «Счастлива? — рванул он пояс. — Но только он ей не муж… Да… Да!.. Не муж! Пусть она не забывает, что мы были обвенчаны… Она может иметь двадцать гражданских разводов, но в глазах церкви и перед лицом Бога останется на всю жизнь моей женой. Спроси священника, „верующая“ женщина». Лидия Норд не могла скрыть своего удивления: «В глазах церкви — может быть… А Бог правду видит. И мне кажется очень странным, когда коммунист начинает вдруг апеллировать к церкви и к Богу».
Действительно, для правоверного атеиста Тухачевского каким-то неестественным кажется обращение к Богу в минуту душевного смятения. Но, возможно, в глубине сознания у Михаила Николаевича оставалось чувство богооставленности, некие остатки религиозного чувства, которого не вытеснила полностью коммунистическая идея? Может быть, отсюда, из стремления заглушить внутренний зов к Богу, идет его издевательство над обрядами и догматами, как христианскими, так и мусульманскими, о котором рассказывают мемуаристы? Как вспоминает генерал-майор Н. И. Корицкий, однажды в 18-м во время боев в Поволжье кто-то из сослуживцев привез Тухачевскому «широченный татарский халат. Михаил Николаевич облачился в него, соорудил из полотенца подобие чалмы и, усевшись по-турецки, стал на татарском языке призывать правоверных к молитве — ни дать ни взять муэдзин на минарете». А позднее в Смоленске старожилам запомнилось, как Михаил Николаевич гулял по городу со своей собакой по кличке Христосик.
Кстати, с помощью эпизода с башмачками и разбитым столиком Лидия Норд хотя и очень своеобразно, но вводит в свои воспоминания близкую к истинной скрытую датировку событий, замаскированную лежащей на поверхности вымышленной хронологией. Она утверждает, что отъезд Тухачевского из Ленинграда и его назначение в Москву, равно как и сцена с башмачками, произошли в 1925 году, еще до последовавшей в этом же году смерти Фрунзе. Однако в начале повествования свояченица маршала проговаривается, что этот эпизод относится ко времени через двенадцать лет после кончины дочери Тухачевского. По всем данным знакомство и свадьба Михаила Николаевича и Лики состоялись зимой 1920/21 года, так что умереть Ирина могла никак не ранее 1922 года, уже во время вторичного командования ее отца Западным фронтом. Между тем Тухачевский возглавлял Ленинградский военный округ в 1928–1931 годах. Следовательно, история, рассказанная Лидией Норд, случилась в 31-м году.
Думаю, что не только роман Тухачевского с Чернолусской или какой-то другой женщиной привел к тому, что Лика порвала с мужем. Ведь год их брака для Тухачевского был годом Кронштадта и Тамбова, годом расправы с теми, кого еще несколько месяцев назад красные называли «своими» и чьим именем собирались вершить мировую революцию. Я уже привел в главе о Кронштадтском восстании рассказ Михаила Николаевича свояченице о своих чувствах по поводу его подавления. Наверняка убежденность в своей правоте стоила Тухачевскому немалых душевных усилий. И Лика могла ужаснуться нравственной перемене, происшедшей в муже (или только сейчас ею замеченной), его готовности без сожаления расстреливать соотечественников, часто безоружных, доведенных до крайности тяготами войны и продразверстки. А Тухачевский, похоже, любил ее до конца жизни, хотя и женился потом в третий раз, да и любовниц имел достаточно.
В более чем легкомысленном отношении к узам брака Михаил Николаевич принципиально не слишком отличался от других командиров Красной армии и в 20-е, и в 30-е годы. Церковный брак был почти что запрещен, а для коммунистов попросту опасен, поскольку грозил исключением из партии и полным крахом карьеры. И если уж на то пошло, венчание, как мы только что убедились, не спасло второй брак Тухачевского. Да и гражданский брак отнюдь не признавался обязательным. Люди сходились, жили несколько лет, расходились. От подобных непрочных союзов оставались дети, обреченные на безотцовщину при живых отцах. В армии, одной из наиболее закрытых, замкнутых в себе ячеек общества, флирт старших командиров с женами подчиненных расцветал пышным цветом. В архивах сохранилось донесение о любопытном инциденте, происшедшем в середине 30-х в Минске, в штабе Белорусского военного округа на банкете после обильных возлияний. Одному из командиров показалось, надо полагать, не без оснований, что командующий округом командарм И. П. Уборевич (отметим в скобках — близкий друг Тухачевского) слишком откровенно ухаживает за его женой, и он залепил Иерониму Петровичу тортом в физиономию. Примерно к тому же времени относится жалоба одного майора из Ленинграда, что заместитель наркома маршал Тухачевский несколько часов без ведома мужа катал его жену на своем автомобиле. Как знать, может быть, Михаил Николаевич позволил себе и нечто большее, о чем супруга предпочла не рассказывать ревнивому майору. Тухачевский если и выделялся из командирской среды в этом отношении, то только тем, что был кавалером вежливым, галантным (это отмечают все его знавшие), никогда не употреблял грубых слов, не злоупотреблял спиртным. По утверждению Лидии Норд, ее свояк традиционной для красных командиров водке предпочитал коньяк, да и тот стал обильно употреблять лишь в последние месяцы жизни, чувствуя сгущающиеся над собой тучи.
Вскоре после второй женитьбы Тухачевского у него произошел конфликт с Реввоенсоветом Западного фронта. О нем поведал, хотя и весьма туманно, сослуживец Михаила Николаевича И. А. Телятников, работавший в ту пору в политотделе фронта и являвшийся членом партбюро: «Хорошо помню, какая нездоровая обстановка создалась вокруг Тухачевского в начале 1924 года, незадолго до назначения его помощником начальника Штаба РККА. Поползли грязные сплетни. Исходили они, как мне казалось, от начальника Политуправления В. Н. Касаткина, человека властолюбивого и, безусловно, склонного к интригам. Неблаговидную роль играл при этом и секретарь партийной организации Васильев. Его стараниями в склочное дело было вовлечено почти все партийное бюро. В результате Тухачевский выехал к новому месту службы с очень нелестной характеристикой. На заседании партбюро, когда обсуждалась эта характеристика, Михаил Николаевич держался с завидной выдержкой и достоинством. Но у меня создалось впечатление, что защищать себя он не умеет». Здесь мемуарист явно соединил два конфликта, происшедшие у Тухачевского с Реввоенсоветом Западного фронта. Первый из них произошел в 1921 году, вскоре после второй женитьбы Михаила Николаевича и перед его назначением 25 июля начальником и комиссаром Военной академии РККА в Москве. Само это назначение явно стало следствием сложившихся напряженных отношений с партийным руководством фронта.
Более подробно об обстоятельствах этого конфликта рассказала Лидия Норд. Оказывается, в Красной армии в ту пору еще сохранялся такой «старорежимный пережиток», как дуэли. Одна из них и послужила поводом к началу конфликта. По пьяному делу стрелялись из-за женщины командир и комиссар полка, причем инициатором дуэли выступил комиссар, пообещавший командиру убить его «как собаку», если тот откажется от поединка. В результате комиссар был убит, а командир — ранен в руку. Оба дуэлянта были партийными и, по выражению мемуаристки, «потомственными пролетариями», так что версия об убийстве комиссара «по контрреволюционным мотивам» сразу же лопнула как мыльный пузырь. Отпадала версия и о конфликте по службе, поскольку служили командир и комиссар в разных полках. Поэтому, по свидетельству свояченицы Тухачевского, «Реввоенсовет Западной армии (тогда политуправлений еще не было) (здесь Лидия Норд абсолютно права и не прав Телятников: Реввоенсовет Западного фронта был заменен Политуправлением только в апреле 1924 года, уже после отъезда Тухачевского из Смоленска; отмечу также, что В. Н. Касаткин временно исполнял должность члена Реввоенсовета до декабря 1923 года, и вполне возможно, что описываемый конфликт произошел не в начале 24-го, а еще в конце 23-го года. —
В приказе объявили, что комиссар «неосторожно разряжал револьвер» и при этом не только смертельно ранил себя, но еще и ухитрился зацепить получившего строгий выговор командира. Почти как у Михаила Булгакова в «Днях Турбиных», где немецкий майор сообщает о мнимом ранении генерала Шратта (под видом которого производят «моментальную эвакуацию» незадачливого «гетмана всея Украины» П. П. Скоропадского, забинтовав ему лицо): «Генерал фон Шратт зацепил брюками револьвер, ошибочно попал к себе на голова». Так и в случае дуэли командира с комиссаром фарсовость официальной версии была слишком очевидна.
«Спустить на тормозах» дело о дуэли не удалось. Лидия Норд так излагает дальнейшее развитие событий: «Донес ли кто о дуэлях в Москву или Реввоенсовет… сам послал туда рапорт — не знаю, но вскоре оттуда прибыли спецуполномоченные для нового разбора дела. Одновременно из Москвы был получен приказ, где Тухачевскому „ставилось на вид“, что в Западной армии „процветает самый отвратительный пережиток офицерщины — дуэли“.
Однажды вечером к командарму явился сильно перепуганный начальник артиллерии армии… Садлуцкий в сопровождении начальника Особого отдела… и армейского комиссара Смирнова.
— Представьте, еще комиссия не закончила работу, а у меня уже заваривается новая дуэль, — сказал, здороваясь, Садлуцкий, — поэтому мы и явились к вам…»
Суть дела свелась к ссоре между помощником командира одного артиллерийского полка и начальником боеснабжения того же полка. Первый съездил второго по физиономии, после того как тот назвал его «золотопогонной контрой». О намечавшейся дуэли успела донести жена начальника боеснабжения, опасаясь за жизнь мужа.
Рассказ Лидии Норд о том, как Тухачевский разрешил ситуацию, кажется достоверным из-за обилия весьма правдоподобных деталей и характеризует Михаила Николаевича с самой лучшей стороны. Его стоит привести почти целиком: «Тухачевский сдвинул брови. Подумал. Потом, оглядев всех, спросил:
— Что же вы решили?
— Мы считаем, — ответил… начальник Особого отдела, — что помощник комполка должен отвечать за рукоприкладство — это не царская армия… — ядовито подчеркнул он.
— Рукоприкладством может считаться, когда старший командир ударит младшего или бойца, у них же звания одинаковы, — сухо сказал командарм и обратился к комиссару: — А что ты думаешь?
— Я считаю, что помощник комполка, еще при первых недоразумениях (а таковые были), должен был прийти к комиссару полка и пожаловаться ему, — ответил Смирнов.
— Жаловаться на товарища, да еще по мелочам, считалось у нас фискальством, — возразил Тухачевский. — От этого отучали еще в корпусах…
— Кто отучал? — быстро спросил начальник Особого отдела.
— Товарищи по классу. Фискалу доставалось так, что он это запоминал на всю жизнь. Какая аттестация у помощника комполка? — спросил командарм Садлуцкого.
— Отличная. До этого он командовал отдельным артиллерийским дивизионом. Его дивизион на всех учебных и показательных стрельбах выходил на первое место. Я его выдвинул вне очереди на должность помощника комполка.
Тухачевский кивнул головой и повернулся к Смирнову:
— Вызови-ка ты мне всех полковых комиссаров к себе и проработай с ними хорошенько этот вопрос. Нужно прекратить оскорбления командиров, честно служащих в Красной Армии и укрепляющих ее боеспособность. Во-вторых: пусть они примут меры и против дуэлей. Скажи им, что против таковых боролись последнее время и в царской армии. — Тухачевский вдруг усмехнулся и, обращаясь к Смирнову, сказал: — И откуда это у твоих птенцов взялись такие „гвардейские замашки“?
— Подражание, — буркнул начальник Особого отдела.
— Пусть подражают хорошему, — отрезал командарм. — Например, поменьше фискалят на товарищей…
— А как же тогда с революционной бдительностью? — пустил тот в свою очередь стрелу.
— Когда весь командный состав будет крепко и дружно спаян, то будет гораздо легче выявить
Для несостоявшихся дуэлянтов все закончилось относительно благополучно, в чем немалая заслуга Тухачевского. Но командующий за неумение сработаться с Реввоенсоветом и нежелание признать право комиссаров вмешиваться в собственно военные вопросы поплатился, как мы уже сказали, переводом в военную академию.
Здесь он долго не задержался, также вступив в острые споры с академической профессурой из кадровых полковников и генералов царской армии о путях развития советских вооруженных сил и военного искусства. О его работе в академии я скажу немного погодя. Пока же отмечу только, что, скорее всего, тогда в Москве и завязался разрушивший второй брак Тухачевского роман с Чернолусской или с кем-то еще.
В январе 1922 года Михаила Николаевича вернули командовать Западным фронтом. На этом посту он оставался до конца марта 1924 года. Возможно, его возвращение было связано с активизацией повстанческих отрядов Булак-Балаховича. В Кремле не без основания надеялись, что победитель Антонова с ними справится. Действительно, в течение нескольких месяцев люди Булак-Балаховича были оттеснены за польскую границу.
Следует указать, что летом 1923 года Тухачевский побывал в Германии под вымышленной фамилией «Полянин». Большевики в тот момент рассчитывали раздуть в этой стране пожар революции, за которой, как они все еще надеялись, последует революция во всем мире. Однако надежды не оправдались, и уже 28 августа Михаил Николаевич вернулся в Смоленск. Незадолго до окончательного отъезда у него произошел второй и последний конфликт с Реввоенсоветом фронта. В Наркомат по военным и морским делам поступил донос на Тухачевского от секретаря парткома Западного фронта с обвинениями в неправильном отношении к коммунистам и в аморальном поведении. М. В. Фрунзе наложил на донос благоприятную резолюцию: «Партия верила Тухачевскому, верит и будет верить». Очевидно, поводом к доносу послужил второй развод Тухачевского и его внебрачные связи. Фрунзе, естественно, не стал губить друга. А, кроме того, если бы тогда давали ход каждой «аморалке», Красная армия рисковала вообще остаться без командного состава, да и без значительной части комиссаров.
Фрунзе занял посты начальника Штаба РККА и заместителя председателя Реввоенсовета Республики в марте 1924 года. Очевидно, к этому времени и относится донос на Тухачевского, на который отреагировал повышением друга в должности. Михаил Николаевич с апреля 1924 года занял пост помощника начальника Штаба РККА. А его недругов из Политуправления Западного фронта вскоре убрали. Как свидетельствует И. А. Телятников: «Сама жизнь отвела облыжные наветы. Менее чем через год М. Н. Тухачевский опять вернулся в Смоленск. Его назначили командовать Западным военным округом. А Касаткин со своими приспешниками исчез». Здесь мемуарист опять-таки соединяет два конфликта. Ведь вернулся Тухачевский в Смоленск после первого конфликта еще в 1922 году, а Касаткин оставался на своем посту и в 1923-м, с февраля по декабрь, даже временно исполнял должность члена РВС Западного фронта. А вот Васильева (возможно, именно он фигурирует у Лидии Норд под фамилией Смирнов) с поста секретаря партбюро убрали еще до «второго пришествия» Тухачевского. Вероятно, в Москве решили наказать инициатора склоки, чтобы хоть немного притормозить поток кляуз.
Место Васильева занял Телятников. В своих воспоминаниях он приводит разговор с командующим, когда тот вновь становился на партийный учет и отдал секретарю парткома личное дело, где были собраны все материалы по поводу первого конфликта. Пока Телятников листал весьма пухлую папку, Тухачевский заявил ему: «Вы должны до конца рассеять все недоразумения, которые причинили мне столько неприятностей. Военкомов в штабах теперь нет, начальник штаба беспартийный. Вся моя надежда на вас, и потому в отношениях между нами нужна полная ясность. Я хорошо понимаю и высоко ценю политорганы и партийные организации. Сам начал службу в Красной Армии с должности политического комиссара…» Телятников утверждал: «Беседа наша затянулась за полночь. Михаил Николаевич подробно рассказывал о своем жизненном пути, объяснял побуждения, которые привели его в ряды большевистской партии. Но больше всего, разумеется, мы старались разобраться в причинах, повлекшие за собой прошлогодние нападки на Тухачевского. Из долгой этой беседы я вынес твердое убеждение, что Тухачевский — человек честный, искренний, хотя вокруг него плетут интриги. Есть люди, которые завидуют ему. В годы Гражданской войны он чувствовал внимание к себе со стороны Владимира Ильича и очень гордился тем, что выполнял ряд важных ленинских поручений. Иногда это делалось вопреки желанию руководителей военного ведомства, и с годами у них сложилась стойкая неприязнь к Тухачевскому».
Казалось бы, в неискренности в данном случае можно заподозрить или Телятникова, или самого Тухачевского. Ведь мы уже неоднократно убеждались, что в период Гражданской войны командарм военкомов не слишком-то жаловал и отстаивал право командиров-коммунистов командовать без надзора со стороны бдительных комиссаров. Но мне представляется, что не лукавили ни мемуарист, ни его собеседник. Одним из основных качеств Тухачевского, обеспечивших стремительное развитие его карьеры, многие историки считают будто бы присущую ему «способность подстраиваться». Именно этими словами охарактеризовал Тухачевского неоднократно встречавшийся с Михаилом Николаевичем немецкий генерал Карл Шпальке, оценивая его стремительную карьеру при большевиках: «Он помимо прочих талантов принес с собой и чрезвычайную способность подстраиваться, позволившую ему обойти стороной неисчислимые рифы в водовороте революции, добраться до поначалу неприступного поста».
Правда, «подстраивание» под собеседника у Тухачевского часто объяснялось просто его хорошими манерами и никак не было связано со склонностью к интриганству. Наоборот, если вспомнить его перемещения по фронтам Гражданской войны, часто вызванные конфликтами с членами Реввоенсовета и вышестоящими начальниками, то видно, что ни разу противники молодого командарма не поплатились в результате стычки с ним своими постами. Да и на новые должности Тухачевский назначался только вследствие своих организаторских, волевых и полководческих качеств и ни коим образом не способствовал смещению предшественников, чтобы освободить место себе. Он не строил козни против других, а сам становился жертвой зависти и интриганства. И последняя интрига против Тухачевского, как мы знаем, привела его к гибели.
При том, что Михаил Николаевич оставался в большой мере чужим для командиров и комиссаров рабоче-крестьянского происхождения и с дореволюционным партийным стажем, он уже не был своим и для основной массы служивших в Красной армии бывших царских офицеров и генералов. Об этом хорошо пишет Лидия Норд: «Долгую и упорную борьбу вел Тухачевский, отстаивая права „квалифицированного состава армии“, беспартийных военных специалистов из бывших офицеров. Многие комиссары и политработники не скрывали своего недоверия к ним и при первом удобном случае бежали жаловаться на них в Особые отделы. Бывшие офицеры в большинстве случаев жаловаться туда не бегали, а когда становилось невтерпеж, подавали рапорт по начальству о невозможности работать в таких условиях. Тухачевский очень внимательно относился к таким рапортам и немедленно приказывал разобрать каждое дело и доложить ему. Успешно отстаивал он и тех, кого хотели по необоснованным доносам демобилизовать из армии. Он разбивал логическими доводами все вздорные обвинения и, в случае необходимости, писал рапорт в Реввоенсовет в Москву…
Но у Тухачевского было много недоброжелателей и из среды бывших офицеров… Отчасти играла роль обида, что бывшему генералу или полковнику, которые считали, что их военный опыт и знания намного превосходят опыт и военную подготовку Тухачевского, приходится подчиняться 29-летнему командарму, „щелкоперу из поручиков“. Особенно остро почувствовалась обида, когда дошли слухи, что Тухачевский просил в Москве об откомандировании из его армии (а позже, когда он был начальником Ленинградского Военного Округа, то и из некоторых частей этого округа) наиболее пожилых строевых командиров. Тухачевский ходатайствовал о назначении их в военные академии и на курсы усовершенствования командного состава, где они могли бы принести большую пользу своими знаниями.
Тухачевский тянул вверх наиболее молодых и способных, предпочитая их более опытным „старикам“. Он считал, что предельный возраст командира полка не должен превышать 50 лет. „В этом возрасте уже человек изнашивается, начинает страдать подагрой, ревматизмом, сердцем и пр., — говорил он. — Куда же ему при нынешней маневренности командовать частью?“ Старые строевики сочли свой перевод на преподавательские должности „равносильным отставке“».
Не ладил Тухачевский и с теми, кто устроился в Красную армию как на хорошо оплачиваемое, гарантирующее известную безопасность место, и потом оказался нерадивым хозяином своей части.
Командарм очень часто и неожиданно появлялся в расположении того или иного полка. Прежде чем идти в штаб, он осматривал матчасть, заглядывал в конюшни, говорил с бойцами, потом появлялся на полковых занятиях и, попросив продолжать их, садился и внимательно наблюдал. Оттуда он шел на кухню, в склады. Докладывать о своем прибытии он запрещал. Когда до командира доходила весть о визите командарма, Тухачевский уже успевал все осмотреть и сделать свои выводы. Найдя в части большие упущения, Тухачевский уезжал, не повидавшись с ее командиром. Командир вызывался к командарму. Тухачевский не распекал его, а говорил очень коротко: «Ваш полк в безобразном состоянии. Если не приведете его в течение трех недель в полный порядок, — поедете командовать „полчком“ (очевидно, кадрированной территориальной частью, имевшей в мирное время лишь очень немногочисленный постоянный состав бойцов и командиров. —
Словом, слуга партии, отец солдатам. Беда, однако, заключалась в том, что, искренне заботясь о рядовых бойцах и пользуясь среди них немалой популярностью, Тухачевский был довольно одинок среди высшего и среднего комсостава, где встречал зависть и скрытую враждебность. Молодой командарм действительно способствовал удалению со строевых постов бывших генералов и штаб-офицеров царской армии. Однако руководство партии во главе со Сталиным вело дело к чистке Красной армии от беспартийных «старорежимных» офицеров вообще, в том числе и от младших, на которых думал опереться Тухачевский. Офицеров либо демобилизовывали из армии (а ведь еще в конце 1921 года они составляли более трети всего командного состава), либо переводили на преподавательские и иные нестроевые должности. Влияние Троцкого, заявившего еще на IX съезде Советов в том же 21-м году, что комсостав Красной армии стал единым спаянным организмом, и бывшего противником изгнания из армии старых военных специалистов, стремительно падало. В январе 1925 года он был отстранен от руководства военным ведомством. Сталин же и его сторонники, самым видным из которых в Красной армии был Ворошилов, свою опору видели в выдвиженцах периода Гражданской войны из числа бывших унтер-офицеров (такие в 21-м году среди красных командиров составляли 13 процентов) и рабочих и крестьян (их было свыше половины), которых усиленно рекрутировали в члены партии (в 1923 году доля коммунистов в армии превысила 10 процентов).
Тухачевский в осуществлении своих планов реорганизации Красной армии (а они были весьма амбициозны) мог более или менее твердо опереться лишь на узкую прослойку бывших царских офицеров, как и он, достаточно рано связавших свою судьбу с коммунистической партией. Показательно, что большинство из тех, кто оказался вместе с Тухачевским на скамье подсудимых, составляли как раз такие военачальники — Уборевич, Эйдеман, Путна… Подпоручик и два прапорщика, вступившие в РКП (б) в 1917-м. Только Корк успел дослужиться до подполковника и, наверное, поэтому в ряды большевиков встал намного позднее — только в 1927 году. Между прочим, при такой незначительной опоре среди высшего и среднего комсостава и думать нечего было ни о каком успешном военном заговоре и перевороте…
Лидия Норд довольно подробно рассказывает о работе Тухачевского в академии (ее главным руководителем по стратегии он оставался и будучи помощником, а затем заместителем начальника Штаба РККА, вплоть до осени 1925 года). Правда, свояченица маршала относит пребывание Тухачевского в должности начальника академии на конец 20-х или даже начало 30-х годов, уже после того, как он командовал Ленинградским Военным Округом. На самом деле, как мы знаем, во главе академии РККА Тухачевский состоял во второй половине 1921 года, как раз в период брака с Ликой — кузиной Лидии Норд, так что осведомленность последней, чей муж тогда тоже учился в академии, вполне понятна. Лидия утверждает: «У Тухачевского дела шли не так гладко. В академии его не особенно любили. Он ворвался туда со своей мятежной натурой, как врывается смерч в застоявшуюся заводь. „Почему слушатели приходят на занятия вразброд? — спросил он в первый день приезда у своего помощника. — Если они старшие и высшие командиры, то тем более им должна быть понятна дисциплина. Здесь военное учебное заведение, а не привилегированный частный пансион для девиц“. Новый начальник академии побывал на занятиях у всех преподавателей… Присутствовал при проведении нескольких военных игр. Он не сделал ни одного замечания, но выходил из академии нахмуренный».
Тухачевскому было отчего хмуриться. Ведь он отстаивал совсем иные принципы военной теории и практики, чем большинство академических профессоров. Еще в 1919 году в стенах той же академии Михаил Николаевич в первой своей лекции утверждал: «Наши русские генералы не сумели познать гражданскую войну, не сумели овладеть ее формами. Лишь очень немногие генералы белой гвардии, способные и проникнутые классовым буржуазным самосознанием, оказались на высоте своего дела. Большая же часть надменно заявляла, что наша гражданская война, так, какая-то малая война или комиссарская партизанщина. Однако, несмотря на такие зловещие утверждения, мы видим перед собой не малую войну, а большую планомерную войну, чуть ли не миллионных армий, проникнутую единой идеей и совершающую блестящие маневры. И в рядах этой армии среди ее преданных, рожденных гражданской войной начальников начинает слагаться определенная доктрина этой войны, а с ней вместе и теоретическое ее обоснование… Революционная действительность открыла глаза на значение большой, организованной войны (в отличие от войны партизанской, неорганизованной, во многом стихийной. —
Русские генералы и полковники, составлявшие костяк профессорско-преподавательского состава академии, в подавляющем большинстве ориентировались на опыт не Гражданской, а Первой мировой войны, и в соответствии с ним собирались строить военную доктрину и обучать слушателей. Тухачевский же делал основной упор на присущую Гражданской войне повышенную маневренность как на основную черту будущей войны, предполагая только, что эта маневренность еще более увеличится вследствие насыщения войск техникой. На практике во Второй мировой войне причудливо соединились черты войны маневренной и позиционной, когда сплошные линии фронта прорывались с помощью артиллерии, танковых и механизированных соединений и авиации. Фронт борьбы постоянно перемещался в ту или другую сторону, причем эти перемещения носили быстрый и масштабный характер и сопровождались уничтожением значительных масс терпящей поражение армии. Но в начале 20-х годов еще невозможно было всё это предвидеть.
Лидия Норд отмечает, что Тухачевский не только укрепил дисциплину в академии, избавился от слабых преподавателей и упорядочил быт слушателей (в частности, лично осмотрев кастрюли и котлы на кухне и приказав привести все в соответствие с санитарными нормами). Он ввел более сложную программу. Его свояченица рассказала, что, ознакомившись с новыми конспектами, преподаватели и слушатели приуныли, поскольку Тухачевский требовал больше и жестче, чем прежний начальник: «Единственное, что, пожалуй, мирило их с Тухачевским, так это то, что часы, отведенные им для политических занятий, были очень урезаны. Но зато приуныли преподаватели политических наук, так как их лекционный заработок уменьшился». На требовательного начальника роптали подчиненные. Зато их жены боготворили Михаила Николаевича. По свидетельству Лидии Норд, супруги преподавателей относились к Тухачевскому весьма благосклонно, отстаивали его от нападок перед мужьями и считали «самым обаятельным человеком на свете».
Свояченица командарма утверждала, что дело пошло еще дальше: «Дамы, сделав Тухачевского своим кумиром, не довольствовались этим. Каждой хотелось, чтобы этот кумир принадлежал только ей. Красавицы, у которых молодость уже прошла, но „грачи еще не улетели“, соперничали между собой. К предстоявшему традиционному академическому балу дамы готовились как к генеральному сражению. Опустошались кошельки мужей, в доме устанавливался „режим экономии“, а у знаменитой портнихи, шившей „по заграничным журналам“, создавалась такая очередь, что та прекратила запись». Никто не желал ударить в грязь лицом перед «самым обаятельным и привлекательным» полководцем Красной армии. Тут вспоминается роман Габриэля Гарсиа Маркеса «Сто лет одиночества», где к легендарному предводителю повстанцев полковнику Аурелиано Буэндиа матери приводили дочерей «на расплод». И совсем уж не из романа, а из жизни — многочисленные любовные связи Наполеона. Видно, знаменитые полководцы обладают какой-то демонической силой и притягивают к себе женщин, как магнит.
Лидия Норд задается вопросом: были ли у Тухачевского настоящие, глубокие романы? И отвечает на него так: «Пожалуй, нет. Я говорю „пожалуй“ потому, что иногда его было очень трудно понять… И потому, что я знала — самое для него дорогое он скрывал в глубинах души, а на словах даже порой высмеивал… Знаю одно: увлечения кончались у него очень быстро. У меня впечатление, что он чего-то искал в женщинах и не находил. „Знаешь, а ведь в ней что-то есть“, — говорил он мне, указывая на очень красивую женщину. Обычно тогда он начинал ухаживать, но в большинстве случаев флирт кончался быстро и он говорил: „Она оказалась обыкновенной курицей“».
По уверениям Лидии Норд, одним из самых длительных и, как ей казалось, платонических романов Тухачевский имел с некой Марией Николаевной X. Мемуаристка так описывает ее: «Блондинка, с темными бровями и длинным разрезом серо-голубых широко расставленных глаз. У нее был греческий, но немного тяжелый профиль, гладкая прическа и „лебединая шея“… Настоящей красавицей ее нельзя было назвать, но в ней действительно „что-то было“. Держала она себя очень скромно, была замужем, и муж ее обожал… Тухачевский не переносил женщин вульгарных и одевавшихся без вкуса. „Когда я встретил ее второй раз, на ней было такое платье, что я чуть не закричал от ужаса, и весь мой интерес к ней испарился в ту же минуту“, — делился он со мной. Или: „Пока она стояла, — казалась привлекательной, но когда пошла, то так вульгарно раскачивала бедрами, что я поспешил отвернуться, не смотреть ей вслед“. Чем ярче разгоралась звезда Тухачевского, тем больше женщин кружилось вокруг него. Тогда у Михаила Николаевича стала проявляться избалованность».
Но дело было не только в видном положении, занимаемом молодым победителем Колчака и Деникина. По сохранившимся свидетельствам, любовником Тухачевский был непревзойденным. Американский историк Томас Батсон приводит рассказ одной уцелевшей узницы ГУЛАГА. Как-то раз в конце 30-х годов в специальном лагере для жен, дочерей и прочих родственниц высокопоставленных «врагов народа» во время перерыва между работами сошлись несколько женщин и, чтобы хоть как-то скрасить скудость лагерного существования, стали вспоминать своих любовников. И в конце этого почти кафкианского разговора одна пожилая женщин пренебрежительно воскликнула: «Ах, девочки, что вы знаете о любовниках? Я знала величайшего любовника из всех, маршала Тухачевского. Вот это был мужчина! Всем любовникам любовник!» А развязка этого эпизода была окрашена «черным юмором»: несчастная женщина начала описывать удаль Михаила Николаевича столь соблазнительно, что ее товарки стали громко хихикать. Дошло до охраны, и рассказчица получила четыре года дополнительного срока… за восхваление врага народа!
Как знать, не была ли той женщиной вторая жена Тухачевского Лика? Правда, если верить Лидии Норд, к тому времени ее кузине не исполнилось еще и тридцати пяти, так что пожилой ее назвать было довольно затруднительно. Хотя перенесенные испытания, арест, лагерь легко могли состарить женщину. Тем более что Лика действительно оказалась в лагере после казни первого мужа, хотя вроде бы давно вышла замуж и, по свидетельству Лидии Норд, никаких связей с будущим «врагом народа» не поддерживала. Как утверждается в изданном в 1957 году в США исследовании «Советская тайная полиция», основанном на показаниях чекистов-перебежчиков и выбравшихся из СССР бывших лагерных сидельцев, в особом отделении Потьмалага, предназначенном для жен и родственниц «врагов народа», содержались сразу две жены Тухачевского. Оговоримся, что, судя по портрету, нарисованному ее сестрой, Лика была не из тех, кто стал бы публично обсуждать сексуальные достоинства своего мужа, пусть и бывшего. Конечно, в лагере ее психологическое состояние почти наверняка претерпело существенные изменения, но все-таки… Да и среди жен и сестер «врагов народа» из числа правящей элиты, думаю, нашлось бы немало женщин, кто рассказал бы о Тухачевском как о величайшем любовнике всех времен и народов.
Поделиться книгой: