Парень встретил парня

Поначалу я отвлекаюсь мыслями о тематическом оформлении бала. Потом вспоминаю, ради чего дожил до конца занятий, и продолжаю поиски шкафчика 264… пока меня не останавливает учительница английского, чтобы похвалить за чтение Оскара Уайльда на ее вчерашнем уроке. Ее не отошьешь, как не отошьешь и Беспредельную Дарлин, интересующуюся, справилась ли она со своей двойной ролью на Прайд-параде.

Минуты утекают одна за другой. Надеюсь, Ноя тоже задержали и мы доберемся до его шкафчика одновременно в рамках одной из чудесных, предопределенных судьбой встреч, которые сулят великие свершения.

– Привет, Ромео!

Тед поравнялся со мной, но, к счастью, не останавливается, а говорит на ходу.

– Привет! – эхом отзываюсь я.

– Куда идешь?

– К шкафчику 264.

– Разве он не на втором этаже?

У меня вырывается стон. Он прав.

– Ты Джони видел?

Порой кажется, судьбой движет ирония. Ну или мрачноватое чувство юмора. Например, если я стою с периодическим бойфрендом Джони и он спрашивает: «Ты Джони видел?» – логичный следующий шаг – подойти к верхней ступени лестницы и увидеть во фронтальной проекции Джони, обнимающуюся с Чаком, в полушаге от серьезного поцелуя.

Джони и Чак нас не видят. Глаза у них страстно, предвкушающе закрыты. Все притормаживают, чтобы на них поглазеть. Эта парочка – красный свет в коридорном трафике.

– Сука! – расстроенно шепчет Тед, потом бросается вниз по лестнице.

Знаю, меня ждет Ной. Знаю, нужно сообщить Джони о том, что я видел. Знаю, Тед мне не очень нравится. Но лучше всего этого я знаю, что должен побежать за Тедом и выяснить, в порядке ли он.

Тед довольно далеко от меня, он преодолевает коридор за коридором, поворот за поворотом, сшибает рюкзаки с чужих плеч, избегает взглядов анорексичек, жующих жвачку у шкафчиков. Не понимаю, куда он направляется. А потом догадываюсь, что никуда. Он просто уходит. Уходит прочь.

– Эй, Тед! – окликаю его я. Мы в исключительно пустом коридоре, прямо у столярной мастерской.

Тед оборачивается. В глазах у него блеск противоречивых эмоций. Злость пытается подавить шок и хандру.

– Ты знал об этом? – спрашивает он меня.

Я качаю головой.

– Так ты не в курсе, как давно это продолжается?

– Нет. Для меня это новость.

– Ну и фиг с ним. Мне плевать. Она может встречаться с кем угодно. Мне глубоко параллельно. Знаешь, мы с ней расстались.

Я киваю. Интересно, Тед сам себе верит? Следующей фразой он выдает себя с головой.

– Не думал я, что футболисты в ее вкусе.

Я соглашаюсь, но Тед меня больше не слушает.

– Мне пора, – говорит он. Хочется сказать что-то еще, хочется утешить его, пусть совсем немного.

Я смотрю на часы. Занятия кончились семнадцать минут назад. По другой лестнице я поднимаюсь на второй этаж. Номера шкафчиков уменьшаются: 310… 299… 275… 264.

Дома никого нет.

Я оглядываюсь в поисках Ноя. Коридоры уже почти пусты: все разошлись, кто по домам, кто по кружкам-секциям. Мимо меня несется команда легкоатлетов: у них тренировочный забег по коридорам. Я жду еще пять минут. Девушка, которую я прежде не видел, с волосами цвета мускатной дыни, проходит мимо со словами: «Он ушел минут десять назад. По-моему, расстроенным».

Чувствую себя полным лузером. Вырываю страницу из учебника физики и пишу записку с извинениями. Удовлетворительным кажется лишь шестой ее вариант: он интересный, заинтересованный и не совсем сумасбродный. За писаниной я продолжаю надеяться, что Ной появится. Записку просовываю в шкафчик 264.

Я спускаюсь к своему шкафчику. Джони не видно, и это к лучшему. Что ей сказать, понятия не имею. Могу понять, почему она не говорила о Чаке Теду. А почему не говорила мне, понять не могу. Это обидно.

Когда я захлопываю дверь шкафчика, мимо проходит Кайл.

Он кивает, говорит: «Привет!» Он почти улыбается.

Я в шоке.

Кайл идет своей дорогой не оборачиваясь.

Моя жизнь – полное сумасбродство, а я никак не могу это исправить.

Изучаем забытые языки

– Может, он здоровался с кем-то другим, – говорю я. После встречи у шкафчика прошла пара часов. Я разговариваю с Тони – описываю мелодраматичные события человеку, который в них не участвовал. – А еще он улыбнулся. Может, просто под кайфом был, – добавляю я.

Тони уклончиво кивает.

– Не понимаю, зачем Кайлу снова со мной разговаривать. Не то чтобы я вел себя как-то по-особенному. И не то чтобы Кайл был склонен менять свое мнение по такому вопросу.

Тони уклончиво пожимает плечами.

– Я позвонил бы Ною, но, кажется, мы не настолько хорошо знакомы. То есть, если позвонить, он поймет, кто это? Узнает меня по имени или по голосу? Это ведь может подождать до завтра, да? Не хочу, чтобы меня приняли за полного неврастеника.

Тони снова кивает.

– А Джони? О чем она думала, когда сосалась с Чаком посреди коридора? Сказать ей, что я в курсе? Или притвориться, что я не в курсе, а самому тайком считать, сколько раз Джони со мной заговорит, пока не расколется, возмущаясь абсолютно каждой минутой, которую она скрывает от меня правду?

Тони снова уклончиво кивает.

– Ты хоть как-то реагируй, не стесняйся! – предлагаю я.

– Да мне сказать особо нечего. – Тони опять пожимает плечами, на этот раз словно извиняясь.

Мы у меня дома, выполняем домашнюю работу друг друга. Этим мы стараемся заниматься как можно чаще. Убирать комнату приятеля куда веселее, чем свою, с домашкой ситуация та же: с чужой расправляешься быстрее, чем с собственной. На заре нашей дружбы выяснилось, что у нас похожие почерки. Остальное получилось само собой. Разумеется, мы учимся в разных школах и домашку получаем разную. Но в этом и прикол. А что в жизни главное, если не прикол?

– Так по какому произведению эта работа?

– По повести «О мышах и людях»[18].

– «Пожалуйста, Джордж, можно мне погладить кроликов?» По ней?

– Ага.

– Класс, я ее читал.

Я записываю предложение с темой, а Тони листает франко-английский словарь, чтобы доделать мою домашку по французскому. Сам он учит испанский.

– Похоже, Джони не слишком тебя удивила.

– Такая новость напрашивалась, – говорит он, не отрывая глаз от словаря.

– Правда? Ты ожидал, что мы с Тедом засечем их в коридоре?

– Нет, не это.

– Значит, дело в Чаке?

– И не в нем тоже. Посмотрим правде в глаза: Джони нравится, когда у нее бойфренд. Если это будет не Тед, значит, кто-то другой. И если этот Чак ее любит, то, скорее всего, она полюбит его.

– И ты это одобряешь?

На этот раз Тони смотрит прямо на меня.

– Кто я такой, чтобы одобрять или не одобрять? Если Джони счастлива, флаг ей в руки. – Голос у Тони слегка несчастный, выяснить, в чем причина, особого труда не составляет. У Тони никогда не было бойфренда. Он ни разу не влюблялся и даже не знает, что это такое. Почему так получилось, я не пойму. Тони симпатичный, смешной, сообразительный, слегка мрачный – все качества привлекательные. Но он до сих пор не нашел то, что искал. Я не вполне уверен, что он сам понимает, что ищет. В большинстве случаев он просто зависает. Тони тихо сохнет по кому-то или даже зажигает с парнем, имеющим потенциал бойфренда, а потом… толком не начавшись, все заканчивается. «Не получилось», – твердит нам Тони, и на этом точка.

Это одна из причин моего нежелания обсуждать с ним Ноя. Тони наверняка радуется за меня, вот только радость за меня, похоже, не превращается в радость по отношению к себе. Нужно его как-то иначе подбодрить. Я пробую болтовню на несуществующем языке.

– Hewipso faqua deef? – спрашиваю я.

– Tinsin rabblemonk titchticker, – отвечает Тони.

Наш рекорд – шесть часов такой болтовни, включающие длительный поход в молл. Толком и не вспомню, как это началось. Однажды мы с ним гуляли, и мне надоело говорить на простом английском. Вот я и начал склеивать гласные и согласные как бог на душу положит. Тони без запинки ответил мне таким же образом. Как ни странно, мы почти всегда друг друга понимаем: интонации и жестов вполне достаточно.

С Тони мы познакомились два года назад в большом городе, а конкретно в «Стрэнде». Это один из лучших книжных мира. Мы оба искали в букинистическом отделе книгу «Забытый язык журавлей»[19]. Полка была на высоте восемь футов, поэтому мы по очереди пользовались стремянкой. Тони полез первым, а когда спустился с книгой, я спросил, есть ли там еще один экземпляр. Испугавшись, он сказал, что еще одна книга там была, и даже слазил за ней по стремянке. Когда он спустился, мы немного поболтали: я спросил, читал ли он «Равную любовь»[20] или «Там, где я никогда не бывал»[21], а он ответил, мол, нет, «Забытый язык журавлей» – его первая встреча с Левиттом. Потом Тони переключился на книги с огромными фотографиями, а я отвлекся на художку.

На этом все закончилось бы. Мы бы никогда не познакомились и не подружились. Но тем вечером я поехал на поезде домой и обнаружил его одного в трехместном купе. Книгу, которую мы оба купили, он прочитал уже наполовину.

– Хорошая книга? – спросил я, остановившись в коридоре напротив него.

Сперва Тони не сообразил, что я обращаюсь к нему. Потом поднял голову, узнал меня и неуверенно улыбнулся.

– Очень хорошая, – ответил он.

Я подсел к нему, и мы еще немного поболтали. Выяснилось, что мы соседи: Тони живет в соседнем городке. Мы представились и освоились в компании друг друга. Я чувствовал, что Тони нервничает, но не понимал почему.

Симпатичный парень чуть старше нас прошел через вагон. Мы оба проводили его взглядом.

– Вот так красавчик! – выпалил я, едва парень скрылся из виду.

Тони на миг замялся, потом на губах у него появилась улыбка.

– Да, он красив. – Казалось, он раскрывает свой величайший секрет. Во многом так оно и было.

Мы разговаривали дальше. Объяснялось ли это тем, что мы считали себя чужими, или тем, что купили одну и ту же книгу, или тем, что мы запали на одного и того же парня, но разговаривать было очень легко. Поезд – это в первую очередь движение вперед, вот и наша беседа катилась как по рельсам – ни о пробках, ни о направлении мы не беспокоились. Тони рассказал мне про свою школу, которая отличалась от моей школы, и о своих родителях, которые отличались от моих родителей. Слово «гей» он не произнес, но это и не требовалось. Я и так понял. Этот тайный вояж имел для него особое значение. Родителям Тони сказал, что собирается на выездной церковный семинар, потом сел на поезд и отправился навстречу открытым дверям открытого города.

Теперь пейзаж за окном постепенно выбивался из ярких тисков городских огней. В темноте тянулись луга, потом показались маленькие города, потом дома с дворами и пропиленовыми бассейнами. Проговорили мы до тех пор, пока не сошли с поезда в одном городе друг от друга.

Я попросил у Тони телефон, а он вместо этого дал мне свой имейл. Так ему было спокойнее. Я сказал ему звонить в любое время, и мы составили планы на следующий раз. При других обстоятельствах так мог бы начаться роман. Но, думаю, мы оба даже тогда чувствовали, что у нас получается нечто более редкое и содержательное. Мне было суждено стать Тони другом и показать ему новые горизонты. Ну а ему суждено было стать человеком, которому я мог доверять больше, чем самому себе.

– Diltaunt aprin zesperado? – спрашивает сейчас меня Тони, увидев, что я погружен в раздумья.

– Gastemicama, – твердо отвечаю я. Все в порядке.

Трудно сосредоточиться на домашке Тони, когда нужно столько обдумать. Каким-то образом я умудряюсь накатать три страницы до того, как к нам спускается мой брат и предлагает отвезти Тони домой. Именно Тони нравится Джею больше всех моих друзей. Думаю, это потому, что им комфортно молчать в компании друг друга. Представляю, как они едут к Тони, не говоря ни слова. Джей уважает Тони, а я за это уважаю Джея. Заранее знаю, что не дождусь от Тони совета касательно того, что делать с Ноем, Джони или Кайлом. Причина не в том, что ему наплевать. Я уверен, что не наплевать. Просто Тони нравится, когда люди поступают по-своему.

– Lifstat beyune hegra, – говорит он на прощанье. В его интонации ключей к разгадке нет. До свидания? Желаю удачи? Позвони Ною?

– Yaroun, – отвечаю я. До свидания. До завтра.

Я возвращаюсь к себе в комнату и доделываю домашку. Уже написанное Тони я не проверяю. Там наверняка все правильно.

Остаток вечера я провожу в телевизионном угаре. Впервые за долгое время я не звоню Джони. И Джони не звонит мне. Так я узнаю́, что она знает, что я знаю.

Обрывки разговоров

Следующим утром я ищу Ноя, а натыкаюсь на Джони.

– Нам нужно поговорить, – заявляет она. Я не спорю.

Джони тащит меня в пустой класс. Великие исторические личности – Элеонора Рузвельт, Махатма Ганди, Гомер Симпсон – взирают на нас с настенных портретов.

– Ты нас видел. Тед нас видел.

Это не вопрос, значит, отвечать мне не нужно.

– Что происходит? – вместо этого спрашиваю я, подразумевая вопрос серьезнее: «Почему ты мне не сказала?»

– Я не ожидала, что так получится.

– Как именно? Что западешь на Чака? Или что придется это признать?

– Не злись.

Я вздыхаю. То, что Джони сразу бросилась оправдываться, ничего хорошего не сулит.

– Слушай, – начинаю я, – мы оба знаем, что выкинул Чак после того, как его отшила Беспредельная Дарлин. Он разгромил ей шкафчик и распустил грязные слухи по всей школе.

– Чак обиделся.