Найди меня

Андре Асиман

Найди меня

Para mis tres hijos[1].

Copyright © 2019 by André Aciman. All rights reserved.

Cover photo by Alexander Spatari / Getty Images

Cover design by Rodrigo Corral

© Н. Рашковская, перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. Popcorn Books, 2020

Tempo[2]

Что такая мрачная?

Я смотрел, как она садится в поезд во Флоренции. Она открыла раздвижную стеклянную дверь и, оказавшись в вагоне, огляделась по сторонам и тут же бросила рюкзак на свободное место рядом со мной. Она сняла кожаную куртку, положила на сиденье книгу на английском языке в бумажной обложке, поставила квадратную белую коробку на багажную полку и уселась в кресло наискосок от меня, недовольно фыркнув, как будто никак не могла успокоиться. Было похоже, что за несколько секунд до того, как сесть в поезд, она с кем-то ожесточенно спорила и все еще переваривала резкие слова, которые она сама или кто-то другой сказал, прежде чем повесить трубку. Она пыталась удержать между лодыжками собаку на красном поводке, обмотанном вокруг кулака: та как будто нервничала не меньше хозяйки.

«Buona, хорошая девочка», – сказала моя попутчица, пытаясь ее успокоить. «Buona», – повторила она, но собака по-прежнему ерзала и пыталась вырваться из ее хватки. Присутствие собаки меня раздражало, и я намеренно продолжал сидеть, закинув ногу на ногу, и даже не пытался подвинуться, чтобы дать ей больше места. Но девушка как будто бы не замечала ни меня, ни того, что говорило мое тело. Она сразу же принялась рыться в рюкзаке, нашла тонкий пакетик и, достав из него две крошечные печенюшки в форме косточки, положила на ладонь, а собака их тут же слизала. «Brava, молодец». Собака немедленно успокоилась, и девушка приподнялась, поправляя рубашку; потом немного поерзала и впала в своего рода расстроенный ступор, безразлично глядя на Флоренцию, в то время как поезд отъезжал от станции Санта-Мария Новелла. Незнакомка до сих пор кипятилась и, возможно, не замечая этого, покачала головой, один, два раза, явно все еще ругая человека, с которым ссорилась, прежде чем войти в вагон. На мгновение она показалась мне настолько несчастной, что я, продолжая глядеть в открытую книгу, невольно стал придумывать, какими бы словами развеять грозу, несомненно собиравшуюся в нашем уголке в хвосте вагона. Но потом я передумал. Лучше оставить незнакомку в покое и продолжить чтение. Однако, заметив, что она смотрит на меня, я не удержался.

– Что такая мрачная? – спросил я.

Только тогда мне пришло в голову, насколько неприличным мой вопрос должен был показаться любой совершенно незнакомой мне попутчице, не говоря уже о девушке, готовой, судя по всему, взорваться при малейшей провокации. В ответ она только недоуменно посмотрела на меня с враждебным блеском в глазах, предваряющим слова, которыми она вот-вот собиралась меня срезать, поставить на место. «Не твое дело, старик». Или: «А тебе-то что?» А может, она скорчит рожу и уничтожит меня возгласом: «Придурок!»

– Нет, я не мрачная, просто задумалась, – сказала девушка.

Я настолько растерялся от ее мягкого, чуть ли не извиняющегося тона, что не нашелся, что ответить; лучше бы она меня послала.

– Может быть, я кажусь мрачной, когда думаю.

– Значит, мысли у вас радостные?

– Нет, и не радостные тоже, – ответила она.

Я улыбнулся, но ничего не сказал, уже сожалея о том, что завязал с ней этот пустой и снисходительный разговор.

– Хотя, может быть, все-таки мрачные, – добавила она, уступив мне с приглушенным смешком.

Я извинился за свою бестактность.

– Не за что извиняться, – сказала она, уже глядя на сельские пейзажи, показавшиеся за окном. Я спросил, не американка ли она. Она подтвердила мою догадку.

– Я тоже американец, – сказал я.

– Я догадалась по вашему акценту, – заметила она с улыбкой. Я объяснил, что живу в Италии почти тридцать лет, но, хоть убей, никак не могу избавиться от акцента. В ответ на мой вопрос она сказала, что поселилась в Италии вместе с родителями, когда ей было двенадцать лет.

Мы оба ехали в Рим.

– По работе? – спросил я.

– Нет, не по работе. К отцу. Он нездоров, – объяснила она, а потом, подняв на меня глаза, добавила: – Думаю, этим и можно объяснить мою мрачность.

– Он серьезно болен?

– Похоже на то.

– Мне жаль, – сказал я.

Она пожала плечами:

– Такова жизнь! – А потом спросила другим тоном: – А вы? Работать или отдыхать едете?

Тогда я улыбнулся ее карикатурно-шаблонному вопросу и объяснил, что меня пригласили прочитать лекцию студентам университета. А еще я ехал повидать сына, который жил в Риме и должен был встретить меня на вокзале.

– Он, должно быть, милый мальчик.

Она явно иронизировала. Но мне понравилась ее легкая, неформальная манера; она легко переключалась с мрачного тона на беззаботный и ждала того же от собеседника. Тон девушки соответствовал ее простой одежде: туристические ботинки со сбитыми носами, джинсы, никакого макияжа и выцветшая красная рубашка в клетку, надетая поверх черной футболки и наполовину расстегнутая. И все же, несмотря на такой помятый вид, глаза у нее были зелеными, а брови черными. «Она знает, – подумал я, – она знает, наверняка знает, почему я задал ей такой глупый вопрос, спросил, отчего она такая мрачная. Конечно, незнакомцы всегда ищут повод завязать с ней разговор. Возможно, этим и объясняется ее вечно раздраженный вид, как будто говорящий “даже не пытайтесь”».

Я не удивился, что после ее ироничного замечания по поводу моего сына наш разговор забуксовал. Время вернуться к чтению. Но потом, посмотрев на меня, она в лоб спросила:

– Вы рады, что скоро встретитесь с сыном?

Я подумал, что она опять меня дразнит, но тон ее не был дерзким. В том, как она спрашивала о личном, преодолевая преграды между незнакомцами в поезде, было нечто одновременно притягательное и обезоруживающее. Мне это понравилось. Возможно, ей хотелось узнать, что мужчина почти в два раза старше нее чувствует перед встречей с сыном. А может, ей просто не хотелось читать. Она ждала моего ответа.

– Ну, вы, наверное, счастливы? Наверное, нервничаете?

– Не то чтобы нервничаю, может быть, совсем чуть-чуть, – ответил я. – Родители всегда боятся, что навязываются, что с ними скучно.

– Думаете, с вами скучно?

Мне понравилось, что мой ответ ее удивил.

– Может быть. Но, по правде сказать, с кем не скучно?

– Мне с моим отцом не скучно.

Я что, ее обидел?

– Тогда беру свои слова обратно, – сказал я.

Она посмотрела на меня и улыбнулась:

– Зачем же так быстро?

Она проверяет почву, а потом пробуривает вас прямо насквозь. Этим она напомнила мне сына – она была чуть старше него, но обладала той же способностью выводить на свет божий все мои проколы и увертки, так что даже после спора и примирения я чувствовал себя уничтоженным.

Мне хотелось спросить: «Какая вы с теми, кто вас хорошо знает? Веселая, жизнерадостная, игривая, или в ваших жилах течет мрачная сыворотка скверного характера, которая затуманивает ваши черты и смазывает весь тот смех, что обещают ваша улыбка и зеленые глаза?» Мне хотелось это знать – потому что со стороны было непонятно.

Только я собрался сделать ей комплимент, сказать, что она прекрасно разбирается в людях, как у нее зазвонил телефон. Конечно, бойфренд, кто же еще. Я так привык к мобильным телефонам, постоянно прерывающим разговоры, что уже не представлял, как можно встретиться со студентами за кофе или поговорить с коллегами или даже с собственным сыном без того, чтобы в нашу беседу не вклинился звонок мобильника. Телефон спасал, телефон заставлял замолчать, телефон переводил разговор на другие рельсы.

– Привет, папуль, – сказала она секунду спустя. Я решил, что она мгновенно ответила на звонок, чтобы не беспокоить других пассажиров шумом рингтона. Однако то, как она орала в трубку, меня удивило. – Да это все из-за проклятого поезда. Он остановился, понятия не имею на сколько, но, должно быть, не больше, чем на два часа. До скорого. – Отец о чем-то ее спросил. – Конечно, старый ты пройдоха! Как я могла забыть? – Он спросил что-то еще. – И это тоже. – Молчание. – Я тоже. Очень-очень.

Она повесила трубку и бросила телефон в рюкзак, как бы говоря: «Больше нам никто не помешает». Потом натянуто мне улыбнулась.

– Родители, – наконец сказала она, имея в виду «Они все одинаковые, правда же?». Но потом объяснила: – Я встречаюсь с ним каждые выходные – я его служанка выходного дня, по будням им занимаются мои брат c сестрой и сиделка. – А после, не дав мне возможности вставить и слова, она спросила: – Вы это принарядились ради сегодняшнего вечера?

Ну надо же было так описать мою одежду!

– Я что, выгляжу принаряженным? – ответил я, шутливо повторяя использованное ею слово, чтобы она не подумала, будто я напрашиваюсь на комплименты.

– Ну, у вас в кармане платочек, рубашка выглажена. Галстука нет, но запонки вы надели. Я бы сказала, что вы подготовились. Немного старомодно, но очень элегантно.

Мы оба улыбнулись.

– Вы кое о чем забыли, – заметил я и вытянул из кармана пиджака краешек яркого шейного платка, а потом сунул его обратно. Я хотел показать, что чувство юмора у меня в достатке – я и над собой посмеяться могу.

– Как я и думала, – сказала она. – Принарядились! Не отставной профессор в воскресном наряде, но близко к тому. И что вы вдвоем делаете в Риме?

Когда уже она прекратит? Неужели я сам все начал, первым своим вопросом уверив ее, что мы можем столь неформально общаться? И все же я на нее не обижался.

– Мы встречаемся раз в пять-шесть недель. Он некоторое время прожил в Риме, но скоро переезжает в Париж. Я уже по нему скучаю. Я люблю проводить с ним время; на самом деле мы ничего не делаем, в основном гуляем, и обычно по одному и тому же маршруту: его Рим – в районе консерватории, мой Рим – там, где я жил, когда был молодым преподавателем. Обязательно обедаем «У Армандо». Он меня терпит, хотя, возможно, моя компания ему приятна, я так и не понял. Или и то и другое. Но эти наши прогулки стали ритуалом: виа Витториа, виа Белсиана, виа дель Бабуино. Иногда мы доходим до самого Протестантского кладбища. Это вехи нашей жизни. Мы останавливаемся возле каждого памятного места, как благочестивые люди останавливаются возле madonnelle — уличных святынь, чтобы воздать дань уважения Мадонне, и называем такие остановки своими вигилиями[3]. Никто из нас не забывает: обед, прогулка, вигилия. Мне повезло. Гулять с ним по Риму – само по себе вигилия. Куда ни пойди – натыкаешься на воспоминания: собственные, чужие, воспоминания города. Мне нравится Рим, когда наступают сумерки, сыну он нравится днем, и нам случалось зайти куда-нибудь на чай только для того, чтобы протянуть время до вечера и потом уже выпить.

– И это все?

– И это все. Мы гуляем по виа Маргутта ради меня, а потом по виа Белсиана ради него – в обоих случаях вспоминая былую любовь.

– Вигилии по прошлым вигилиям? – пошутила моя молодая попутчица. – Он женат?

– Нет.

– У него кто-нибудь есть?

– Не знаю. Подозреваю, что кто-то должен быть. Но я всерьез о нем беспокоюсь. Уже довольно давно была у него одна история, и, когда я спросил, есть ли у него сейчас кто-нибудь, он только покачал головой и ответил: «Не спрашивай, папа, не спрашивай». Это может значить, что у него никого нет или что у него множество связей, и я даже не знаю, что хуже. Раньше он был со мной таким откровенным…

– Думаю, он говорил с вами честно.

– Да, в своем роде.

– Мне он нравится, – ответила молодая женщина, сидевшая наискосок от меня. – Может быть, потому что я и сама во многом такая же. Иногда меня обвиняют в том, что я слишком открытая, слишком прямолинейная, а потом слишком закрытая и замкнутая.

– Я не думаю, что он замкнут с другими. Но мне не кажется, что он особенно счастлив.

– Я знаю, что он испытывает.

– А разве в вашей жизни никого нет?

– Если бы вы только знали.

– Что? – не понял я.

Это слово выпрыгнуло из меня, словно удивленный и жалобный вздох. Что она могла иметь в виду – что у нее в жизни никого нет, или что у нее слишком много поклонников, или что мужчина ее жизни бросил ее и оставил несчастной с одним лишь желанием выместить гнев на самой себе или на целом ряде кавалеров? Или люди просто приходят и уходят, приходят и уходят, как, я боялся, слишком многие поступали с моим сыном? Или она сама была из тех, кто прокрадывается в чужую жизнь, а потом исчезает из нее, не оставив ни следа, ни сувенира на память?

– Я из тех, кому никто не нравится, а про любовь и говорить нечего.

Я так и видел это в них обоих: одинаково ожесточенные, огрубевшие, израненные сердца.

– Так что же, люди вам не нравятся или просто надоедают, и вы, хоть убей, не помните, почему когда-либо считали их интересными?

Она затихла, как будто была поражена до глубины души, и некоторое время молчала, глядя прямо на меня. Я что, опять ее обидел?

– Как вам удалось это понять? – вдруг спросила она. Наконец я увидел ее серьезной и сердитой. Я знал: она оттачивает острые слова, которыми могла бы срезать меня, столь бесцеремонно вмешивающегося в ее личную жизнь. Не нужно мне было ничего говорить. – Мы познакомились всего пятнадцать минут назад и вы так меня читаете! Как вам удалось это понять? – Потом она пришла в себя и спросила: – Сколько вы берете за час?

– За счет заведения. Но если я что-нибудь и понимаю, то, думаю, это потому, что мы все такие. Да и вообще, вы молодая и красивая и, уверен, всегда притягиваете мужчин, а значит, заводить знакомства вам не составляет труда.

Я что, опять что-то сморозил и нарушил приличия? Пытаясь сделать комплимент менее явным, я добавил:

– Просто очарование от нового знакомства никогда не длится достаточно долго. Мы хотим только тех, кто не может нам принадлежать. Свой след оставляют лишь те, кого мы потеряли, или те, кто даже не узнал о нашем существовании. От прочих едва ли остается эхо.

– И с мисс Маргутта так было? – спросила она.

От этой женщины ничего не укроется, подумал я. Прозвище «мисс Маргутта» мне понравилось. Оно бросало на мой давний роман мирный тихий свет, едва ли не делая его смешным.

– Я никогда толком этого не узнаю. Мы были вместе совсем недолго, и все произошло слишком быстро.

– А как давно?

Я призадумался.

– Стыдно признаться.

– О, да скажите уже!

– По меньшей мере двадцать лет назад. Ну, почти даже тридцать.

– И?

– Мы познакомились в гостях, когда я работал преподавателем в Риме. Она пришла не одна, я пришел не один, мы случайно разговорились, и никто из нас не хотел останавливаться. Потом она ушла со своим бойфрендом, а вскоре ушли и мы. Мы даже не обменялись номерами телефонов, но я не мог ее забыть. Поэтому я позвонил другу, в гостях у которого мы встретились, и спросил, знает ли он ее номер. И вот что забавно: днем ранее она связалась с ним, чтобы узнать мой номер. «Мне сказали, что ты меня искала», – произнес я, когда наконец ей позвонил. Мне следовало представиться, но я нервничал и плохо соображал.

Она сразу же узнала мой голос, а может, наш друг уже предупредил ее. «Я собиралась тебе позвонить», – сказала она. «Но не позвонила», – ответил я. «Нет, не позвонила». Тогда-то она и произнесла нечто такое, что показало: она смелее меня – и сердце у меня бешено забилось от неожиданности. Никогда не забуду тот разговор. «Ну и как мы это сделаем?» – спросила она. Как мы это сделаем? В тот миг я понял, что моя жизнь сошла с привычной орбиты. Никто из моих знакомых никогда не обращался ко мне с такой почти звериной прямотой.

– Она мне нравится.