Охота на нечисть

Идти пришлось долго, почти через весь город. Сперва шагали по пыльной улице, на которой стояли одноэтажные дома. Затем свернули на улицу пошире, вымощенную толстыми деревянными плахами. И дома пошли побогаче, в два, а то и в три этажа. Карнизы и наличники на окнах были украшены затейливой резьбой. Не бедные люди живут, сразу видно.

На небольшой площади возле очередного кабака мальчишки играли в лапту. Увидев нас, они загалдели:

— Демона поймали! Василий Михалыч демона поймал!

Один из пацанов с ехидной ухмылкой швырнул в меня огрызком яблока. И ведь попал, гадёныш!

Я дёрнулся, было, к нему. А руки-то связаны!

— Ну-ка, брысь! — прикрикнул на мальчишек Сытин. Пацаны так и брызнули в стороны.

Ноги у меня гудели после пробежки, а живот, прямо к позвоночнику прилип. В нём даже не урчало — настолько голод скрутил кишки.

— Ничего, — подбадривал меня в спину начальник стражи. — Доберёмся до тюрьмы, там тебя накормят.

Ох, что-то я, блядь, сильно сомневался в его словах! На десантной гауптвахте, помню, кормили брикетами из говна и водорослей. И не сказать, чтоб досыта. А тюрьмы — они везде одинаковые.

Хотя — какая тебе разница, Макс? Ты час назад крысу сожрал и не поморщился.

Улица вышла на широкую площадь, посередине которой шумел рынок. Ну, точно! Здесь Немой уже бывал с обозом. Отсюда он попёрся искать своего Фому, который у князя в дружине служит.

Ох, Немой, Немой… За каким хреном ты весь город оббегал, если дворец князя — вот он?! На краю площади, за высоким бревенчатым забором с башнями. Возле ворот скучали охранники с копьями, на башнях — лучники.

Мы подошли к воротам. В высокой тяжёлой створке для удобства была сделана небольшая калитка с окошечком. Увидев нас, один из копейщиков молча постучал в калитку. Окошко скрипнуло, оттуда зыркнули цепкие глаза. Затем калитка открылась, и мы вошли в сад.

Яблоки и груши густо усыпали развесистые деревья. Тяжёлые краснобокие фрукты сгибали ветки почти до земли. Да вы издеваетесь, что ли? В животе снова нещадно заурчало и забулькало.

Проходя мимо невысокой вишни, я изловчился и губами поймал тёмно-красную, почти чёрную ягоду. Она была кисло-сладкой, прохладной.

Выплюнув косточку на траву, я обернулся к своему провожатому. Тот сокрушённо качал головой.

— Вообще-то, это любимая вишня князя Всеволода. Ягоды с неё не ест никто кроме князя.

Ну, бля! И тут накосячил! Не хватало ещё из-за ягод башки лишиться. Вот как это у меня получается? Всё время попадаю в самую жопу. Как с Тупым и гранатой. Талант, не иначе!

— Ладно, я никому не скажу, — подмигнул мне Сытин. — Топай давай! Видишь кирпичное здание во-он там? К нему шагай.

Тюрьма была самая настоящая. С тяжёлой железной дверью и маленькими окошками в высокой кирпичной стене. На окнах — сплошь решётки. Весёлое местечко.

Внутри, как и положено, царил полумрак, и пахло сыростью. У меня даже озноб пробежал по коже.

Длинным коридором охранник провёл нас в кабинет, на двери которого висела деревянная дощечка с надписью: «Начальник темницы». Золотые буквы были вручную выписаны на тёмно-вишнёвом фоне.

Начальник темницы оказался полным весёлым мужчиной в длинном, почти до пола, балахоне синего цвета.

— Здорово, Василий Михалыч! — воскликнул он, увидев нас. — А я тебя жду. Слушай, не можешь мне парочку саламандр достать, а? Камеры хочу просушить, пока погода хорошая. А то плесень пойдёт по стенам. Постояльцы от сырости заболеют.

— Непременно достану, Никита Ильич! Вот Михей с Гнилого болота вернётся — отправлю его за саламандрами, — ответил ему Сытин.

— А Михей на Гнилое болото поехал? Ох, ты! Если б я знал — попросил бы чёрных грибов привезти хоть корзинку. А то водяник в седьмой камере без них есть не может. Прямо исхудал весь. Из бассейна не вылезает.

Ни хрена себе! У них тут что, камеры с бассейнами?

— Так кто же его заставлял девок соблазнять русалочьим житьём? Сам виноват, за дело сидит.

— За дело-то за дело, — покивал начальник тюрьмы. — Но не морить же голодом нечистую силу.

— Да привезёт Михей грибов, не забудет. Я ему говорил. А как Василиса твоя поживает? Не линяла ещё?

— Вылиняла уже. Привет тебе передаёт.

— И ты ей от меня привет передай. А шкуру её старую не вздумай сжечь. Высуши на чердаке и прибери.

— Непременно, — пообещал начальник темницы. — Ты чаю-то выпьешь, Василий Михалыч? А, может, водочки?

— В другой раз, Никита Ильич. Давай-ка, сейчас постояльца определим. И покормить его надо.

— Так это постоялец с тобой? А я думал — ты помощника завёл! Определим, конечно! Он у тебя кто?

— Перекидыш. Котом оборачивается.

— Котом? Вот это отлично! Так он мне заодно всех мышей переловит, пока сидит! А то мыши замучили, понимаешь! Велел поставить мышеловку — так в неё домовой из пятой камеры попал. Три дня в больничке пролежал. Камера не убрана! Непорядок. И знаешь, что я тебе скажу — тут начальник тюрьмы понизил голос, словно заговорщик. — Он, мерзавец, специально палец в мышеловку сунул! А ты чего молчишь, перекидыш? Наловишь мышей? А я тебе камеру с тёплой лежанкой, а?

— Немой он, Никита Ильич, — засмеялся мой провожатый.

— Немой? Как же тебя угораздило-то, а? Ну, пойдём, Немой!

Вдвоём они отвели меня в камеру.

— Значит, смотри, Немой, — сказал начальник тюрьмы. — Вот лежанка, как обещал. Вот стол и табурет. Здесь, в углу — когтеточка. О матрас когти не точить! Порвёшь — сам зашивать будешь. Обед сейчас принесут.

— Выдай ему двойной, — попросил Василий. — Наголодался парнишка.

— Выдадим, — согласился начальник тюрьмы. — Да, вот ещё что! Под кровать не гадить! Только в лоток!

Бля, они вообще охренели, что ли?!

Молчаливый тюремщик приволок мне обед — две охрененные порции жареного мяса с репой и горохом и гору чёрного хлеба. Начальство вышло, дверь захлопнулась. И я остался один.

Ох, я и жрал! Наевшись, расслабился на табурете и стал задумчиво смотреть на недоеденный хлеб. Хлеба было ужасно жалко. Но в желудок он не влезал. Проблема, бля!

От нечего делать, принялся рассматривать камеру. Нормальное помещение. Семь шагов в длину, пять — в ширину. Побольше десантной капсулы.

И тут я заметил, что из-под койки на меня внимательно смотрят два блестящих глаза.

Это была мышь. Крупная, величиной почти с крысу, которую я сожрал на помойке. Она, не отрываясь, глядела на меня, но вылезти из-под кровати не решалась.

Немой внутри по-прежнему молчал. Я почувствовал себя одиноко и решил подружиться с мышью. Взял хлеб, отломил кусочек и протянул ей.

Мышь торопливо пробежала через камеру, обнюхала хлеб и взяла его передними лапками. Съела, отряхнула крошки с усов и вежливо сказала:

— Спасибо!

Мышь посмотрела на меня и обиженно фыркнула.

— Я не понял. А ты почему не кричишь? Не удивился что ли?

Конечно, не удивился. Я просто охренел! Но краем сознания отметил, что эта мышь — мужского пола. Мыш, то есть.

— Поговорить не хочешь? — спросил мыш. — Темница, всё-таки. Скучно. А поговоришь — и легче на душе.

Легче, это точно. А если ещё и выпить — вообще взлетишь. Я бы сейчас граммов шестьсот засадил, чтобы успокоиться. И можно без закуски.

Я тяжело вздохнул и снова принялся за пантомиму. Жалобно замычал, показывая пальцем на рот.

— Немой? — понятливо спросил мыш. — Это ничего. Мелкую моторику надо развивать, тогда и речь вернётся. Вышивать любишь?

Ага! Крестиком, блядь!

Я помотал головой.

— Тогда лепить можно. Ну-ка, слепи что-нибудь из хлебного мякиша. А я пока тебе расскажу, что на воле делается. Скучаешь по воле?

Ну, так. Не успел соскучиться, вроде.

Чтобы не расстраивать мыша, я кивнул. Отщипнул хлебный мякиш и принялся катать в пальцах. Чем чёрт не шутит — может, и вернётся речь.

— Слушай, а почему от тебя котом пахнет? — спросил мыш.

Ответить я не успел. Что-то тяжелое со всей дури долбануло в стену камеры, и послышался дикий рёв!

В коридоре загрохотали торопливые шаги, словно мимо камеры скакал табун лошадей. Мужской голос пронзительно завопил:

— Зовите Сытина! Демоны темницу ломают!

В стену ещё раз долбанули, и кирпич пошёл трещинами.

Глава 3:

Яйца колдуна

Несколько кирпичей от удара выпали из стены. Получилась неровная дыра. В эту дыру немедленно просунулась рогатая голова с оскаленной пастью! Голова обожгла меня взглядом безумных, налитых кровью глаз, распахнула пасть и торжествующе завопила. Из-за стены ответили дружным рёвом.

Блядь, да их там до хрена!

Кирпичи продолжали трескаться, из швов сыпались на пол куски раствора. Рогатая голова явно пыталась протиснуться в камеру. И уж точно не затем, чтобы поговорить о погоде.

Гориллу видели? А пьяную гориллу? А пьяную, охренительно злую гориллу с рогами?

Вот такая тварь и лезла в мою камеру.

— Демон! — запищал мыш и юркнул под кровать.

Мышу хорошо — его эта дура ловить не станет. А меня — запросто! Жопой чую.

Может, в кота превратиться? Немой, ты где там? В летаргию впал, что ли? Давай, превращайся!

Немой опять не отзывался. Я плюнул на переговоры с внутренним «я» и решил действовать проверенным методом.

Первым делом схватил выпавший из стены кирпич и со всей дури засандалил голове промеж рогов! Голова заорала благим матом. За стеной немедленно отозвались её братья.

Я ещё раз хряпнул кирпичом по голове. Кирпич с хрустом рассыпался у меня в руках. А голове — хоть бы хны! Вопя и щёлкая зубами, она упрямо протискивалась в камеру.

Тогда я вцепился руками в круто изогнутые рога и стал выпихивать голову из камеры. Голова упиралась, но и я не сдавался. Потихоньку, миллиметр за миллиметром, голова убиралась обратно в дыру.

Ох, как эта тварь верещала! Её вопли звучали одновременно утробно и пронзительно. Временами сволочь вообще переходила на ультразвук. Я чуть не оглох на хрен!

А что творилось за стеной! Там визжали, хрюкали, ревели и гоготали. Удары в кирпичную кладку сыпались градом. Стена вздрагивала, но стояла крепко. Видно, у неё было только одно слабое место. Спьяну, что ли, каменщик его строил?

Я помянул грубым словом безымянного древнего строителя и покрепче упёрся босыми ногами в шершавый каменный пол.

Блядь, а что я делаю?!

До меня только сейчас дошло, что если я окончательно выпихну голову из камеры, то дыра освободится! И в неё сможет пролезть такая тварь, по сравнению с которой оскаленная рогатая обезьяна покажется девочкой на утреннике.

Подтверждая мои слова, обезьяна дёрнула головой и чуть не утащила меня за собой в дыру. Я опять уперся ногами в пол и изо всех сил принялся тащить обезьяну обратно.

— Держи, не выпускай! — подбадривал из-под кровати мыш.

Да где же эта грёбаная охрана? Кажется, мне обещали, что в тюрьме я нормально высплюсь. Опять кинули?

Дверь камеры со стуком распахнулась.

— Тащи его сюда, перекидыш!

Я упёрся ногами в стену и поднажал.

Что-то свистнуло возле моего уха, и на башку демона опустилась здоровенная кувалда.

Демон хрюкнул и окаменел.

Каменные рога в моих руках сухо хрустнули и обломились. Я больно шлёпнулся жопой на пол.

— Ну вот, такую скульптуру испортил! — укоризненно пропищал из-под кровати мыш.

За стеной раздавались глухие удары и обиженно взвизгивали демоны. Видимо, охрана наводила порядок.

Рядом со мной, сжимая кувалду, стоял сам начальник темницы.

— Ты как, перекидыш?