Лодейцин

— Послушайте, но чего стоят его слова? Если он под действием постоянной злой воли, то ничему нельзя верить. Его слова не примут ни в одном суде. Ему лишь бы говорить и тянуть время. А что говорить, ему всё равно.

Но и от этого Уоннел отмахнулся:

— То-то вы, господа, открытие сделали. Всё, что вы говорите, стало понятно только он рот раскрыл. Но мне всё равно. Закончу допрос, потом решим. Да он уже главное рассказал, его хоть сейчас под лазер пускай, мое слово.

Когда допрос продолжился, следователь попросил:

— Господин Цеб, опишите ваше внутреннее состояние. Самоощущение, если точнее. Как я понял, оно у вас одинаковое с двадцати восьми лет и по сию пору. Какое оно?

— Мое состояние очень простое, но я затрудняюсь его донести.

— Попробуйте.

— Хорошо. В отличие от вас, я един. У меня есть одна воля. Вы недавно про волю очень правильно говорили. Вас действительно болтает. Каждый человек мечется внутри своей головы, не может сам себя найти, определиться. Он живет разные жизни, эти жизни пересекаются и мешают друг другу, а человек даже не в состоянии узнать какая из них главная. Будто сцена набита актерами, и у всех роли из разных пьес. И вот они выясняют кто из них гвоздь программы и какая пьеса играется.

— Образно! А у вас?

— У меня всё хорошо. Просто представьте антипод этого безобразия. Единая воля, одно желание, одно мнение. Мною владеет то, что у вас называется крайней рациональностью. Если я принял решение, то это настоящее решение. Хорошее или плохое, удачное или нет, но это решение. Не знаю как объяснить точнее.

Следователь долго молчал, пытаясь осознать. Наконец спросил:

— Откуда вы узнали что ваша болезнь… ваша воля, будем так называть, сосредоточена именно в нескольких нейронах? Простите, я не так выразился. Как вы узнали, что ваша воля это сигналы микроскопических участков мозга, а не функция мозга в целом? Ведь вы спокойно ходили на обычное сканирование. Но ваш страх перед глубокой процедурой, он на чем был основан?

— На том, что тогда, через несколько дней после заражения, я встретился с тем барменом. Он рассказал, что у того знакомого обнаружили что-то при глубоком сканировании мозга и выгнали с работы.

— Кем он работал?

— Не знаю.

— Мы выясним. Что дальше?

— Его выгнали с работы, а через пару недель бармен сокрушался, что вот такой хороший человек и загремел в тюрьму. Это было именно про того, с коктейлями.

— И вы сделали вывод, что у того незнакомца та же болезнь что у вас, и решили что он разоблачен?

— Да, это с большой вероятностью было то самое.

— Теперь ясно откуда ваш страх. А вы не боялись, что вас разоблачат на обычном сканировании? Его не избежать, если идти в политику.

— Боялся, но рискнул. Заранее изучил вопрос, решил что риск минимальный. Простое сканирование вообще не видит нейронов как что-то отдельное. Еще до поступления в Академию я сходил к частному доктору, пожаловался якобы болит голова. Он просветил ее, быстро посмотрел и ничего не нашел.

— Но ведь все сканеры связаны с Олимпией.

— Вот именно. В этом и была моя цель. Снимок ушел в общие базы, что с ним там случилось — никак не узнать, но я понял одно: раз меня не взяли в тот же день, значит общее сканирование не разоблачит меня и впредь.

— Но если бы взяли? Я думаю у вас был план.

— Если бы власти попытались меня задержать и насильно вылечить? Я убил бы всех, кто встал на моем пути, и пробился к спасательной капсуле. Улетел бы как можно дальше, а когда догнали, то отбивался бы до последнего.

— То есть это был план вроде вашего нападения на титан?

— Да, и он был так же тщательно продуман.

Следователь молчал, думая начать ли про ту бойню, из-за которой Цеб сидит сейчас закованный. Но решил пока отложить.

— Вы недавно назвали операцию смертью. Вы действительно думаете, что лишиться нескольких нейронов — это смерть?

— Да, вы сами объяснили выводы экспертов. Весь я без остатка заключен в одной клетке. Не суть какой у меня физический носитель. Думаю, одна клетка. Вы назвали меня маршалом, на здоровье.

— Есть еще клетки-генералы. Может и в них ваша воля?

— Не думаю. Но ради эксперимента прикажите врачам, пусть убьют только маршала. Посмотрим, встанет ли на его место один из генералов.

— Не прикажу я такое. Как экспериментальный полигон ваш мозг не нужен, — следователь снова придвинул к себе планшет. — Мы восстановили вещество, которым отравлены эти клетки. Синтезировать его — дело нескольких дней, над этим работают. Испытаем его на крысах. И еще, забегая вперед. Не знаю как отнесутся законодатели, но я думаю, отныне Олимпия будет проверять всех преступников на содержание этого вещества. Допускаю, что вы не один такой. Рано или поздно на Олимпии не будет зараженных.

— Я могу предложить свои услуги, если это продлит мое существование. Помогу выявить и обезвредить зараженных, — предложил Цеб.

— Этого никак нельзя, вы должны понимать. Вы больны, ваше мнение не примет суд. Я даже не уверен, что вы сядете в тюрьму. Скорее всего нет.

— Это меня не тревожит, так как после операции я исчезну.

— Не будем об этом. Вы поняли мою мысль.

Они долго молчали. Следователь рылся в записях.

— Скажите, вам говорят что-нибудь следующие имена… — он назвал четыре имени. — Вот, посмотрите портреты.

Уоннел дал Цебу взглянуть на планшет.

— Нет, никогда не видел и не слышал.

— Вам не интересно кто они?

— Нет, если это не продлит мне жизнь.

— Это люди, которые подходят под ваше описание. Кто-то из них — тот знакомый вашего бармена. Все четверо в те дни прошли глубокое сканирование, и в течение года со всеми случились какие-то странности.

— Всё может быть, но я не могу вам помочь.

— Нестрашно. Мы еще затронем эту тему. За ночь я плотно изучу их биографии, и мы поговорим более предметно. Думаю, здесь пошарила цензура, но вот голос моей интуиции: эти люди — зараженные. Разница в том, что они быстро попали в поле зрения полиции. У вас же, господин Цеб, нетипичный случай заражения. Навскидку, именно смесь двух наркотиков спасла вас. Прозвучит иронично, но у вас легкая форма отравления. Она же тяжелая, если смотреть на последствия. Если бы вы тогда выпили только один наркотик и попали на эту заразу, ваш мозг отравился бы сильнее. И знаете, думаю тогда бы вас и правда разоблачили на глубоком сканировании. А так, видите через какие трудности прошли мои эксперты.

Убийца равнодушно молчал.

— Давайте отложим до завтра. Поешьте, поспите, всё как вы любите. Не забывайте о нашем договоре, он зафиксирован.

— Я всё помню.

— До завтра! — попрощался следователь.

Глава 5

Второй допрос

Мне казалось, что больше ничего интересного из этого дела не выжать. Вот оно, действие лодейцина во всей красе, а дальше пойдут никому не нужные подробности. Но, боже, как я ошибался! Когда я смотрел запись следующего дня, я по временам забывал дышать. У меня захватило дух от работы следователя. Да, он выходил за рамки законных процедур, зато получил такую информацию, чисто научную, которую бы еще сто лет угадывали на крысах.

На следующее утро в наблюдательную комнату вошел Уоннел. Было видно, что он мало спал. Вместе с ним вошел никому не знакомый колонист-десантник, чуть ли не вдвое выше и шире Уоннела.

— Доброе утро! — поздоровался Уоннел с коллегами и сразу представил своего спутника. — Господа, прошу внимания! Это сержант Александр Най. По приказу президента сегодня сержант будет с нами.

Он вывел приказ на большой экран и продолжал:

— Когда я уйду на допрос, господин Най будет стоять снаружи и охранять вход в допросную. Это на тот случай, если вы решите, что я в опасности и кинетесь на выручку. Думаю через сержанта вы не пройдете, это лучший десантник Олимпии. Что бы ни было, прошу вас сохранять спокойствие. Без моего прямого и явного приказа не пытайтесь мне помочь и не прерывайте нас.

Подчиненные с удивлением и тревогой смотрели на своего начальника. В этот момент на экране появился Цеб в сопровождении надзирателей. Его усадили на стул, зафиксировали и оставили одного.

— Сержант, вы всё помните? — спросил Уоннел.

— Так точно, — с еле уловимой ноткой превосходства пробасил Най.

Типичный десантник — это разной степени вежливое презрение к не десантникам.

Уоннел подошел к двери, взялся за ручку, пару секунд постоял, собираясь с мыслями, и уверенно вошел в комнату. Когда дверь за Уоннелом закрылась, колонист встал у входа, чуть расставив ноги и сложив руки на груди. Он всё время стоял так, и повернув голову вправо, смотрел на экран.

— Доброе утро! — сказал Уоннел, войдя в допросную.

— Здравствуйте! — впервые за всё время поздоровался с ним Цеб.

Следователь сел и сразу по-деловому зарылся в планшет.

— Сперва о тех четверых, помните я говорил. Все они давно умерли, их тела кремированы, а информации по ним недостаточно, чтобы делать окончательные выводы. Но следствие наука не точная, и я с большой уверенностью говорю, что все четверо связаны между собой и являются зараженными. У них была тяжелая форма заболевания, они быстро выдали себя и плохо кончили. Либо это цепь случайностей и совпадений, но опираясь на свой опыт, я в такое не верю.

Цеб не проявил интереса.

— От дел минувших давайте к нам, — предложил следователь и отодвинул планшет в сторону. — Сначала мелкий вопрос, но мне просто любопытно. А что с вашими эмоциями? Ваше право, конечно, и можете не отвечать, но чисто по-человечески. Вы всегда спокойны, не улыбнетесь, не удивитесь, не расстроитесь, но ведь всю жизнь вы были вполне нормальным, по крайней мере так выглядели. У вас на лице играли нормальные человеческие реакции. Мне страшно представить, но вы что, всё время притворялись?

— Да, — ответил Цеб. — Имитация естественного поведения помогала мне. Так я скрывался среди людей и не дал заподозрить себя в психических отклонениях.

— Наверно утомляет?

— Нет. Остальные же не устают.

— Но мы и не притворяемся.

— Это смелое заявление, но пусть так. В моей имитации нет чего-то физически трудного, а чувства притворства, как внутреннего ментального состояния, во мне не существует. Если мой разум положительно отвечает на вопрос: "Полезна ли данная имитация для продления жизни?" — то тело будет имитировать что угодно и сколько угодно, если это в рамках физических возможностей.

— Неплохо, — покивал головой Уоннел. — Думаю такую функцию многие бы внедрили себе в мозг. Господин Цеб, а если я попрошу вас включить имитацию? Это ведь не будет оскорбительно?

— Не будет, господин Уоннел. И включу с удовольствием. Это будет стоить двенадцать часов.

— Позвольте, но ведь у нас договор, — напомнил следователь. — От меня вам десять дней, от вас искреннее сотрудничество. Помните?

— Конечно помню. Но содействие следствию предполагает устное изложение фактов. Выражение эмоций и жесты к ним не относятся. Вы, как юрист, должны знать.

— А вас не подловить, — с уважением сказал следователь и откинулся на спинку стула. — Мне особенно про жесты понравилось, — и он указал на руки подследственного, прикованные к стулу.

— Так что насчет сделки? — спросил Цеб.

— Соблазнительно, но, мое слово, двенадцать часов — несуразный срок. Тогда время операции попадет на середину ночи, и ее скорее всего отложат до утра. Или вы на это и рассчитывали?

— Возможно.

— Хорошая попытка. Но я предлагаю три часа и только под мое честное слово, без официальных подтверждений и тягомотины.

— Я согласен поверить вашему слову, но прошу шесть часов.

— Нет, довольно и трех. И знайте, мне ваши эмоции не очень-то нужны. В принципе, можете сидеть с каменным лицом, лишь бы отвечали. В общем, три. По рукам?

— По рукам! — воодушевленно сказал Цеб и широко улыбнулся.

Он изменился мгновенно. Его лицо стало живым и подвижным, я заметил это даже через цензурную замазку. Особенно это было видно по реакции младших следователей — они даже ахнули перед экранами.

Уоннел со смешанными чувствами долго смотрел на обновленного Цеба.

— Знаете, — сказал следователь, — у меня сейчас мелькнуло. А зачем вы столько дней держали равнодушный вид?

— Вы правильно догадались, господин следователь. Рано или поздно вы бы из любопытства предложили мне эту сделку. И это сработало.

— Хм! Однако.

Уоннел понял что попал в мелкую ловушку и проиграл Цебу три часа.

— Но вы дали честное слово, — напомнил тот.

— Я держу его, — сказал следователь, — тем более оно мне ничего не стоит. Мне просто удивительно, что человек так цепляется за время. Никогда такого не видел и предположить не мог.

Следователь помолчал, принял серьезный вид и сказал официальным тоном:

— Господин Цеб, сейчас я буду задавать вопросы, которые могут показаться не совсем корректными, но поверьте, я ни на что не намекаю и прошу понимать их прямо, без двойного смысла.

— Я готов, господин следователь. Я готов даже к неприличным вопросам.

— Ну, не всё так грубо. В общем, сперва такой: вы можете причинить себе вред?

— Вред с какой точки зрения: с вашей или моей? Это принципиально.

— Точка зрения? Не совсем понял. Я говорю, физический вред своему телу.

— Ясно, но я о самом понятии вреда. У вас оно расплывчатое и может означать что угодно. У меня же оно заключается только в одном: продлевает жизнь или нет.