Интим не предлагать!

Интим не предлагать!

Агата Лель

Часть 1

Гудок, второй, третий. Кажется, это будет длиться вечность.

Малиновский, чёрт бы его побрал!

Сжимаю в руках раскалённую трубку и откровенно психую. Жара для начала мая стоит несусветная, макияж поплыл, туфли натирают, а вокруг головы кружатся сонные пчёлы. Спасибо подружке, что надоумила с утра сделать медовую маску для волос.

Снова набираю номер и жду, жду, жду.

— Жень, ну чего там? — кричит с балкона Анька, и я, приподняв край фаты, задираю голову наверх.

— Как видишь — ни принца, ни кареты.

— Ну ты подожди ещё, до регистрации целых двадцать минут, — озабоченно вещает с лоджии седьмого этажа Цветкова, а я, прикрыв раскрасневшееся от зноя лицо фатой, делаю вид, что не замечаю ехидного шушуканья соседок на лавочке.

Да, вы не ослышались — до регистрации моего брака остались несчастные двадцать минут, я как дура стою возле подъезда в свадебном платье, туфлях-лодочках и букетом карликовых роз в руках, в ожидании самого-самого-самого расчудесного на свете недоумка, чьей женой я совсем скоро стану.

Какой чёрт меня дёрнул подписаться на эту авантюру? Пожалуй, после предыстории все вопросы отпадут сами собой…

* * *

За неделю до трагического счастливого события.

— I miss you too, John.

— Же-е-ень!

— I have to run later in the evening.

— Женька!

— Seven o’clock.

— Ромашкина, блин! — психует Цветкова и, нагло выхватив из мои рук телефон, безапелляционно вырубает видео-связь. — Через две минуты пара у Веника, он нас в порошок сотрёт. Мы и так половину прошлой лекции в кафе-мороженом прогуляли.

— Ты даже не дала мне с Джоном нормально попрощаться, разве так подруги делают? — нахмурив брови, отнимаю телефон и бросаю на дно сумочки. — Он, между прочим, через несколько дней в Альпы улетает, а там связь плохая.

— Успеешь ещё наворковаться со своим Джоном! Он там, в своей Америке, а Веник, — Цветкова расставляет пятерню на головой и имитирует кроличий прикус, — а Веник здесь, в соседней аудитории и он очень-очень зол. Хочешь помимо билета до Аризоны ещё и на диплом фальшивый копить?

— Нет-нет, это крайне нежелательно. Я сейчас каждую каждый рубль откладываю, копейка — и то на вес золота! — хватаю подругу под руку и едва за ней поспеваю. — Если бы ты знала, как я мечтаю сделать Джону сюрприз! Представляешь, сидит он такой дома, изучает свои походные карты или компас чинит, тут звонок в дверь и та-да-а-ам…

— Что тадам?

— Не догоняешь? А в дверях я, Цветкова! Нежданно-негаданно. Вот он офигеет.

— Веник офигеет ещё больше, если мы на пáру вовремя придем, — Анька открывает дверь и подталкивает меня в шумную аудиторию. — Закончишь универ и езжай тогда куда хочешь. Я мамке твоей обещала за тобой присматривать.

— Да ты сама ведёшь себя как мамка моя порой, — бросаю на стол сумку и плюхаюсь на свободное место. — А я, между прочим, на два месяца тебя старше!

— Возраст, Ромашкина, не годами в паспорте исчисляется, если ты не знала, а содержанием того, что содержится здесь, — бьёт себя ладонью по макушке. — А ты, в своих тепличных условиях, страшнее таракана на хлебнице в жизни ни с чем не сталкивалась.

— Фу-у, да я бы в обморок рухнула, если бы таракана на хлебнице увидела.

— О чём и речь, Женька, о чём и речь, — Цветкова достаёт из сумки свои окуляры и водружает те на нос. — А я с седьмого класса отца пьяного с работы на себе тащила, борщи варила и брата младшего воспитывала.

— Это да, тут тебе не позавидуешь, — вздохнув, ставлю локоть на стол и опираюсь щекой на кулак. — Мама тебя мне в пример с самого детства ставила, мол, посмотри на Аню, какая умная и взрослая не по годам девочка, маленькая хозяйка, а ты… ромашка тепличная. А вот так подумать — фамилии у обеих цветочные, а с клумб разных.

— Просто твою клумбу любовью и баловством поливали, а мою… — Анька машет рукой, намекая закрыть эту не слишком приятную тему, но потом всё-таки не выдерживает: — Зато маменька моя удачно замуж второй раз вышла, — и язвительно, — за моряка! Не зря хоть из дома убегала.

Кладу руку на плечо подруги и притягиваю Цветкову к себе ближе.

— Не расстраивайся, Аньк, зато моя мамка знаешь как тебя любит, мне иногда кажется, что даже больше, чем меня.

— Тёть Алла — мировая женщина. Так что, Ромашкина, даже не думай о глупостях, я с тебя живой не слезу, но до диплома доведу. Я тёть Алле обещала.

С Анькой мы с детства как родные, все так нас и называли во дворе — молочные сёстры. Абсолютно разные, но отлично дополняющие друг друга. А тех пор, как мать её к мужику другому сбежала, Анька мне ещё ближе стала. Вплоть до одиннадцатого класса не разлей вода: совместные ночёвки, вылазки на природу, выходные на даче, да и после школы как шерочка с машерочкой — в институт один поступили, делим однушку на двоих.

И кто сказал, что женской дружбы не бывает?

— Скажи спасибо, что я ей о твоих шашнях с этим твоим мутным Джоном ещё не доложила, — добавляет Цветкова, и я вспыхиваю:

— Ты что! Даже не вздумай! Она меня точно дома под замок посадит, как эту, ну как её там…

— Рапунцель.

— Точно! У меня и коса как раз длинная. А-ань, как же он мне нравится, — ложусь на вытянутую руку и мечтательно прикрываю глаза. — Представляешь: закончу универ, улечу к Джону в Америку, будем с ним вместе путешествовать, потом поженимся, детишек родим…

— Вернись на землю, Ромашкина, — жестоко осаждает подруга. — Джон этот твой мне, если честно, доверия не внушает совсем, — и тише: — Мутный он. Скользкий. Вот пятой точкой чую.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌— Много она понимает, твоя пятая точка, — обиженно принимаю вертикальное положение и одёргиваю полы лёгкого пиджака. — Джон классный и он меня любит. Он сам сказал.

— О, да! Правду в глаза легче всего говорить по телефону. А уж врать…

— Да иди ты! — …и в надежде переменить тему смотрю на часы: — И где этот Веник ходит? На нас за опоздания орёт, а сам уже на четыре минуты лекцию задерживает. Я, может, изнемогаю, к знаниям тянусь.

— Влюбчивая ты, Ромашкина, глупышка ещё, — тоном опытной матроны изрекает Анька и, открыв толстую тетрадь тут же её захлопывает, с хитростью заглядывая мне в глаза: — Вспомни Ширяева. Как ты по нему сохла?

— Ну ты скажешь тоже! Это когда было?! Ты ещё события сорок первого года вспомни.

— А что было в сорок первом? — тут же цепляется Цветкова.

— Война, — хлопаю глазами. — Вторая мировая.

— Между кем и кем?

— Отстань, а! — с улыбкой пихаю в плечо подругу и тоже достаю тетрадь. — Да и не нравился мне Ширяев прям так уж чтобы…

— Да-да-да, после школы его поджидала и записки любовные в карманы подкладывала.

— Это в восьмом классе было, алё! Ребёнок я была.

— А Грибанов? — щурится Цветкова и противненько так меня пародирует: — Анто-он, Антошенька-а, я буду тебя с армии ждать, честно-честно! — и строго своим голосом добавляет. — Потом в жилетку мне рыдала неделю, когда узнала, что он там по самоволкам к девчонкам в общагу от швейного техникума бегает. И курить ты тогда первый раз попробовала, я всё-ё помню.

— А это было в одиннадцатом! Тоже недалеко умом от восьмого ушла, — защищаюсь я.

— Ну хорошо. А Малиновский Богдан?.. — ещё один шар в лузу.

— Ты дурочка, что ли? Малиновский — идиот каких поискать, и по нему я точно никогда не сохла. Так, понравился чисто внешне при первой встрече, но потом, когда я его получше узнала… Да чтобы с ним даже на одном поле — да ни в жизнь! — уверенно отрезаю я и не вру.

Заносчивый мажор. Думает, что вся женская половина института к его ногам пасть готова, едва он только дверь купленного на деньги папочки Бентли приоткроет и пальцем поманит. Ни за что! Вот в него у меня не влюбиться ума точно хватило. Как понравился при первой встрече, так сразу и разонравился.

— Ну ладно, Малиновского можно вычеркнуть, и то, — поучительно выкидывает указательный палец Анька, — это потому что я тебе быстро глаза на него открыла. Если бы не я, ты бы точно повелась.

— Да прям! — фырчу и даже начинаю раздражаться. — Короче, хватит все мои симпатии перечислять, Джон — это точно другое. К нему у меня настоящие взрослые чувства и я обязательно найду деньги и улечу в Америку, вот увидишь.

— Ну ладно, ладно, только диплом сначала получи, а потом хоть к Джону в Америку, хоть к Василию в Перелёшино, — разрешает Цветкова, и я не могу удержаться от улыбки.

Ну точно в мамки записалась.

Дверь с лёгким скрипом открывается и в аудиторию заглядывает… Малиновский. Он-то что тут забыл? Как говорится: вспомни, кхм, и вон оно.

Смахнув со лба модно подстриженную чёлку, Малиновский бегло осматривает аудиторию и, игнорируя выстрелы неприкрытого восторга со стороны — что уж греха таить — практически всех девчонок, впивает взгляд в меня.

— Ромашкина, иди сюда, поговорить надо, — кивает себе за плечо Богдан, но я даже ухом не веду.

Беру в руки карандаш и демонстративно пялюсь на исписанную оставшимися от прошлой лекции формулами доску.

— Ромашкина! — повторяет Малиновский громче и хмурит густые тёмные брови.

— Ещё чего! У меня лекция, — не смотря на него выдаю я, и прямо кожей ощущаю, как у всех челюсть отвисла.

— Так Веника же нет. Иди, не пожалеешь.

— Тут говори, у меня от Цветковой секретов нет. И от остальных тоже.

— Вот настырная, — Богдан криво усмехается и к общему восторгу девчонок проходит в аудиторию. Подойдя к нам с Анькой, ставит локти на стол и стреляет по сторонам голубыми глазами. — Ромашкина, разговор крайней степени важности. Пошли.

Кошусь на Аньку — та сидит с непробиваемым фейсом. Слышу сзади шепоток Селивановой:

— Богдаш, а я не подойду?

— Прости, лапуль, не сегодня, — и под нос: — да и не завтра. — И тут же громко, включив всё своё обаяние: — Ромашкина, будь человеком, удели мне минуту своего драгоценного времени.

— Ла-адно, — тяну и нарочито медленно поднимаюсь со скамьи.

Честно, не знаю, зачем согласилась. Наверное, чтобы утереть нос всем этим инста-красоткам с нашего потока. Так-то и я ничуть не хуже — фору любой дам, но повыделываться всё-таки хотелось.

— Я скоро, Ань, — бросаю Цветковой и неторопливо выхожу вслед за Малиновским. Закрыв дверь, прислоняюсь к той спиной и складываю руки на груди: — Ну и? Чего тебе?

— Не-не, лапуль, не здесь — разговор серьёзный и, — подмигивает, — интимный.

— Я тебе не лапуля — это раз, и с интимом, вон, к Селивановой, она всегда «за». Так чего надо?

— Короче, — Богдан трёт пальцами подбородок и осматривается по сторонам. — Короче, дело такое… Блин, даже не знаю как сказать-то…

— Да говори уже, прям как девица на выданье.

Да что это с ним такое в самом деле.

Убедившись, что никто не греет уши, Малиновский подходит ближе и как обухом:

— Короче, выходи за меня, Ромашкина.

Часть 2

— Чего-о? Совсем, что ли, с дуба рухнул! — кручу пальцем у виска и настораживаюсь: — Или ты под чем-то? Ты это, серьёзнее будь, Малиновский, не запускай себя, сейчас всё-всё лечится, любая зависимость.

— У меня зависимость от тебя, лапуль, — Богдан делает шаг и прижимает меня к двери своим благоухающим Гуччи телом. — Влюбился, сил нет, день и ночь о тебе думаю. Э, что это ты вытворяешь?

— Что-что, телефон достаю, — ворчу, и кое-как извлекаю аппарат из кармана пиджака. — Ты не волнуйся, сейчас позвоним куда следует, тебе помогут. Медицина знаешь как вперёд шагнула.

— Ну вот что ты глумишься, я же серьёзно.

— Малиновский, иди в баню! Заливай кому-то другому, но не мне, — спихиваю его с себя и собираюсь покинуть этот театр абсурда.

— Жень, да постой, — Богдан берёт меня за руку и останавливает. Вот чёрт знает почему, но снова позволяю себя уговорить и оборачиваюсь. — Короче… Блин, Веник тащится, пойдём в другом месте поговорим, — тянет меня к лестнице, но я артачусь:

— Не пойду я с тобой никуда, у меня лекция!

— Ромашкина, ну чего ты тугая такая, говорю же — дело крайней важности.

— Если Веник влепит мне прогул, отмазывать меня будешь ты! — стараясь громко не топать, юрко сматываемся на лестницу, несёмся на первый этаж и, переводя дух, оказываемся в полупустой столовой. Тяжело дыша, смахиваю с лица выпавшие пряди: — Всё, выкладывай, может, как-то смогу ещё без палева в аудиторию пробраться и ничего не пропустить.

— Давай кофе возьмём?

— Да что такое-то, а? Зачем столько прелюдий? Кофе, потом потанцуем, потом ты меня домой проводишь, и, может, только пото-ом…

— Нравишься ты мне, Ромашкина, вот что, — серьёзно произносит он, и на долю секунды я ему даже как будто бы верю, но через мгновение тут же начинаю хохотать на всю столовую.

— Я? Тебе? Да ты ж сам меня квёлой ледышкой обзывал, забыл?

— Ну это я дурак был.