Командир медленно гладил рыжие длинные усы. Он служил в офицерских чинах двадцать шесть лет; за это время можно научиться спокойствию. Шиянов раздул историю, осел, и теперь оправдывает собственную беспомощность. Но если это и не бунт, то это должно называться бунтом: раз дело дошло до командира, то оно тем самым не может рассматриваться как пустяк. Командир не мальчишка, чтобы делать то, что другие не догадались сделать, и если он начинает действовать, то должен действовать так, чтобы на его корабль не показывали пальцем.

- Прежде всего - уберите их с палубы, - сказал он, вставая.

Кавторанг Шиянов пожал плечами.

- Когда я был старшим офицером, я не спрашивал совета у командира, ответил на этот жест командир. - Кто из механиков наиболее популярен в команде? Пошлите к ним. Пусть не грозит и не раздражает. Пусть обещает, что я разберусь, но пусть немедленно заставит их разойтись. Никаких разговоров о бунте, ни в кают-компании, ни в палубах, предупредите господ офицеров. Прикажите дать катер, я поеду к адмиралу. Дознание закончить сегодня же.

Старший офицер, ненавидя себя и командира, вышел из каюты и сказал попавшемуся на глаза вестовому:

- Мичмана Морозова ко мне!

Это был третий разговор. Мичман Морозов, узнав, что от него требуется, покраснел в негодовании. Он всегда догадывался, что Шиянов трус и подлец, но теперь в этом убедился. Он хочет использовать доверие матросов к Морозову для их обмана! Мичман Морозов отказался. Тогда кавторанг Шиянов закурил четвертую папиросу: три лежали в пепельнице недокуренными.

- Вы уведете их вниз, Петр Ильич, - сказал он сухо, - иначе вы пойдете под суд. Это ваши люди, и вы допустили на корабле распропагандированную сволочь. Вы понимаете, чем это кончится, если они будут стоять на палубе и не повиноваться?

- Господин кавторанг, - взволнованно начал Морозов, - это несправедливость, их выгнали...

- Вы студент или офицер? - резко перебил Шиянов. - Какая к черту справедливость, если меня чуть не убили? Одно из двух: или вы сделаете то, что вам сказано, или - под суд!

Мичману Морозову двадцать четыре года - это меньше половины жизни. Остальная половина зависела от его ответа. Матросы правы, это ясно, но ясно и то, что они заранее осуждены. И чем поможет им донкихотский отказ мичмана Морозова?

- Слушаюсь, господин кавторанг, - сказал он и вышел из каюты.

За эти двадцать минут палубу уже кончили скачивать. Потоки воды опадали, шланги вяло ослабли, и их закатали в круги. Огромные лужи на палубе отражали мачты, небо, блеск краски надстроек и синюю шеренгу кочегаров, стоящих на песке и мыле единственного неприбранного куска палубы. Унтер-офицеры вокруг них стояли так же молча, и за их кругом продолжалась обычная корабельная жизнь.

С определенных мест палубы ряды босоногих матросов с резиновыми лопатками в руках начали наступление друг на друга. Лопатки, плотным прижимом проводимые вдоль досок палубы, плескали воду далеко вперед. Это делалось быстро и одновременно по всей палубе, - матросов много, они полусогнуты, и руки их проворны. Лопатки стучали по палубе, как частый град, и лужи высохли на глазах, согнанные за борт. Когда отдельные ряды двигавшихся в шахматном порядке приборщиков сошлись, палуба за ними была только влажна, а не мокра; солнце скоро высушит ее добела, оставив влажную желтизну лишь там, где тень.

И только за кругом унтер-офицеров, как за чертой зачумленного района, осталась лужа. В нее, в конце двадцати минут, вступил правой ногой мичман Морозов, веселый и добродушный, как всегда. Он обвел глазами кочегаров, улыбаясь, как будто ничего не случилось, и напряженные лица их повеселели.

- Что же вы, братцы, протяпали? - сказал он огорченно. - Намудрили, умные головы, из мухи слона сделали!

- Дозвольте, вашскородь, доложить, - сказал один.

- Говори, Езофатов.

- Так что несправедливо взыскивают, - сказал Езофатов убежденно. - Один по низу не пущает, другой наверх гонит, а боцман до люка добежать не дал. А нам взыскание... Заступитесь, вашскородь!

Мичман Морозов озабоченно сжал губы:

- Так бы сразу и говорили...

- Так старший офицер не слушали, вашскородь. Какие же зачинщики у нас? Разве мы бунтуем? Претензию заявить, вашскородь, пускай начальство разберется...

- А теперь смотри, как дело повернулось, - сказал Морозов и задумался.

Все смотрели на него с тревогой и выжиданием.

- Ну, вот что, братцы, - сказал он решительно. - Валите все в палубу. Нечего вам тут стоять, хуже будет. Я доложу старшему офицеру, разберемся по справедливости. Подбодрись!.. Нале-во!

Матросы охотно повернулись. Морозов крикнул весело и громко:

- В баню - бегом марш!

Шеренга пробежала мимо него и скрылась в носовом люке. Мичман Морозов перестал улыбаться и, поморщившись, сказал унтер-офицеру Хлебникову:

- Старшему офицеру список отнеси.

Хлебников наклонился к нему и, понизив голос, доложил:

- Вашскородь, тут о драконах кричали... Так что извольте записать, я приметил: так что это - у которого рожа разбитая в крови... С вами еще после говорил...

- Хлебников, - сказал мичман Морозов негромко, сквозь зубы, и детское веселое лицо его сделалось бледным и взрослым. - Хлебников, пошел ты к чертовой матери, слышишь? К чертовой матери, пока я тебе самому всю рожу не искровенил... Понял?

Хлебников не понял. Он посмотрел вслед мичману Морозову, быстро уходившему к люку, и, аккуратно вырвав из записной книжки листок, пошел к старшему офицеру.

Цепь унтер-офицеров распалась, и шкафут опустел. На палубе в широкой луже несогнанной воды бежали отраженные ею облака. Потом поверхность ее зарябилась и возмутилась длинными неровными волнами, и облака исчезли: на воду с трех сторон наступали прижимающиеся к доскам палубы резиновые лопатки приборщиков. Они легко и быстро оттеснили воду к ватервейсу, и она журча полилась по его цементированному ложу в шпигат. Палуба была окончательно прибрана от всякой грязи и беспорядка.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Корабль продолжал жить своей размеренной на минуты и рассеченной на водонепроницаемые отсеки жизнь. Заминка, случившаяся на шкафуте, никак не отразилась на ровном ходе всей огромной, годами выверенной машины, называемой флотской службой: колесики перекосились, поскрежетали, но опытная рука тотчас выровняла их ход - и служба пошла дальше, отмечая колокольным боем склянок каждые уничтоженные ею и выкинутые за борт полчаса жизни тысячи двухсот людей.

Юрий Ливитин, стоя в неловкой позе у стола в каюте брата, перелистывал французский роман, отыскивая в нем наиболее рискованные места (заглавие книги еще вчера предрешило эту невинную контрабанду). В дверь постучали, и он быстрым, заранее намеченным движением ловко бросил книгу на полку и обернулся. В двери, рассеченный пополам беспощадным прямым пробором и линией золотых пуговиц кителя, стоял мичман Гудков.

- Николай Петровича нет? - спросил он, шепелявя и растягивая слова. Не откажите передать, что по приказанию старшего офицера я буду занят до самого завтрака...

Гудков поднял до отказа свои тонкие брови над бесцветными глазами, что означало у него выражение особой значительности.

- Оч-чень важное поручение! По роте я распорядился, пусть Николай Петрович не волнуется: приборка окончена, молодые занимаются с Белоконем и все олл райт...

- Есть, есть! - сказал Юрий с полупоклоном.

Гудков поклонился тоже, и Юрий ответил новым выжидательным поклоном, мичман, казалось, хотел что-то сказать. Но Гудков неожиданно сделал озабоченное лицо и, разведя руками в знак абсолютной невозможности дальнейшего разговора, исчез. Юрий усмехнулся и вышел вслед за ним; ему хотелось взглянуть на Белоконя и оценить выбор брата.

Военный корабль, подобно дамским часам, никем еще не доводился до степени совершенной исправности*; поэтому на палубе везде продолжалась работа. У второй трубы трюмные подымали для просушки парусиновые шланги. Кочегарный кондуктор Овсеец, багровея толстой шеей, стянутой воротником кителя, закинув голову, следил, как мокрые и тощие кишки шлангов, подергиваясь, подымались на блоках, раскачиваясь медными тяжелыми фланцами. Трюмный, выбиравший подъемный гордень, второпях дернул его сильным рывком, и пустая кишка, извилисто затрепетав в воздухе, ударилась фланцем о трубу. Овсеец с маху двинул матроса кулаком в спину и тотчас оглянулся: офицеры битью препятствовали, а тут гардемарин проходит, еще наскулит потом кому-нибудь...

______________

* Цитата из приказа адмирала фон Шанца, 1865 г.

- Смотри, деревня! Кто тебе сказывал дергать? Собьешь нарезку, чем ответишь? - закричал он сразу же, обозлившись на себя за то, что оглянулся. - Две очереди без берега... за грубое обращение со шлангом! Бери лопатку, натекло вон!..

У кормовой рубки Юрий увидел Нетопорчука и густо покраснел, вспомнив ночное происшествие.

Нетопорчук стоял в петлях шестидюймового манильского троса, как в кольцах гигантского светло-желтого удава. На вьюшке, с которой был смотан трос, действительно оказалась ржавчина и сырость. Нетопорчук рассматривал их с удовлетворенным видом врача, который на вскрытии убеждается в правильности поставленного им диагноза. Юрий, пересилив смущение, окликнул его:

- Боцман, где четвертая рота словесностью занимается?

Нетопорчук оглянулся и сразу почтительно вытянулся.

- Должно, в восемнадцатом кубрике... Тюльманков! Проводи господина гардемарина на занятию!

Тюльманков оказался бледным (точно после болезни), худым и высоким комендором. Он ловко спрыгнул с висячего трапика четвертой башни и молча пошел к люку вниз. Юрию показалось неудобным идти рядом не разговаривая, и он спросил, чтобы что-нибудь сказать:

- Ну как, не скучаешь по дому здесь?.. Ты какой губернии?

- А я не губернии, я из самого Питера... А вот объясните, господин гардемарин, почему это с матросом обязательно о губернии разговаривают? спросил Тюльманков неожиданно гладко и насмешливо.

Юрий смутился и растерялся: вот фрукт оказался, неприятный какой и дерзкий!.. Он так и не нашелся, что ответить (гардемарин матросу не начальник), и постарался придать себе холодный и безразличный вид, почувствовав, однако, что на глаза готовы навернуться слезы бессильной злости.

- Сюда, здесь ближе, - сказал Тюльманков, на этот раз не добавляя обращения, и показал на люк.

Белоконя они нашли в восемнадцатом кубрике с листком в руке перед сидящими полукругом матросами. При звуке шагов он повернул к Юрию свое живое лицо, отмеченное той лихой флотской красотой, которая заставляет офицеров с удовольствием сказать: "Орел-матрос, марсофлот!" Сытое и загорелое, повернутое быстрым поворотом крепкой крутой шеи, оно блистало зубами и алело румянцем; яркие губы под тонкими черными усами, казалось, были готовы ответить веселой улыбкой на шутливое приветствие начальства; быстрые темные глаза, хитрые и неглупые, смотрели бодро и смело. Именно таким и должен быть настоящий матрос, не размазней какой-нибудь! Что ж, выбор Николая совсем не плох, фельдфебель через три года получится отменный...

- Здорово, Белоконь, продолжай, я не помешаю, - сказал Юрий смущенно. Он никак еще не мог привыкнуть к той законно-небрежной манере обращения, которая помогает восемнадцатилетнему мальчику утвердить свой авторитет в глазах матросов, начавших службу тогда, когда юноша, готовящийся стать их начальником, играл еще в игрушки.

- Отсталых вот приказали подрепетить, господин гардемарин, как сейчас свободное время, - сказал Белоконь, с презрением смотря на матросов. Обломы без понятия, ротное дефектное имущество вроде... Садись! Продолжаем занятию!

Он справился с листком и, опустив его, окинул матросов своим быстрым взглядом.

- Запоминай: первеющая обязанность матроса береговой части, дислоцирующей в великом княжестве Финляндском, есть усмирение населения, бунтующего против законов Российской империи. Вот какая картина. Понятно?.. Понятно, Сторожук?

- Понятно, господин унтерцер!

- А коли понятно, сообрази сам, почему чухна бунтуется?

- Сенаторы, господин унтерцер, - бойко ответил Сторожук.

- Какие сенаторы? Дурак... ухватил слово, обрадовался... Ну?.. Слушайте все, какое объяснение. Запоминай: Финляндии в 1809 году минифестом его императорского величества государя императора Александра Первого были предоставлены полные права самого свободного управления и издания нутренных законов сенаторами особо учрежденного сейма. Вот какая картина. По прошествии же ста лет финны должны были стать русскими наравне с прочими покоренными народами, однако дарованный государем столетний срок не ослабил патритизма покоренного народа, почему финны вопреки договору обратно требуют своего сейма и ненавидят русских, особенно славный российский флот... Вот какая картина. Подрепетим после... Теперь по прошлому занятию!

Он опять взглянул на листок и поднял глаза.

- Ты, пскопской, отвечай ще раз: для чего учреждена у нас Государственная дума?

Молодой парень, года на четыре старше Юрия, мгновенно вспотел и, утирая лоб ладонью, молча покраснел до самых белых волос.

Белоконь сожалеюще качнул головой:

- Не знаешь? Который раз объяснять? Ну, сообрази сам, зачем народу Дума? Не можешь, редька... Скажи ему ты, Сторожук!

Сторожук вскочил и, смотря на лампочку, быстро зачастил:

- По приказу его-ператорского-личества гсдаря-императора Гсдарствена дума учреждена, дабы присланные со всех концов страны лучшие выборные люди помогали гсдарю-ператору уследить за всем, чего делается, и в случай чего наказывать ослушников закона. Всё, гсн-унтерцер!

- Вот. Слыхал? Назубок надо отвечать... Поучишь его после с голоса, Сторожук!.. Теперь отвечай мне, Черных, скольки было у нас Государственных дум и за чего их разогнали?

- Было три, господин унтер-офицер, таперя сидит четвертая, - медленно и вдумчиво начал Черных, шевеля в помощь себе толстыми узловатыми пальцами. Первую, значит, разогнали за то, что ее члены были наподряд бунтовщики и подлецы, которые вместе с жидами мутили Финляндию... Вторую, значит, за то, что в ей завелись изменщики и цареубивцы... помышляющие на священныю особу государя императора... А третью, значит, за выслугой лет, господин унтер-офицер...

- Так. Ничего. Мямлишь очень, что корову доишь! Живей надо характер иметь! Матрос должен быть быстрый, лихой, сообразительный, а ты что? Какой с тебя матрос? Что с дерма пуля... Ну-ка, Кострюшкин, отвечай бодрей: кому выгодна в России революция?

Кострюшкин, худощавый и быстроглазый матрос, ответил, чуть улыбаясь:

- Революция выгодна иностранным государствам, завидующим силе и могуществу российской державы, господин унтер-офицер.

- Тэ-экс... А какое воспоследствие будет иметь революция, если армия и флот допустят бунтовщиков до мятежу?

- Голод, разорение и завоевание России врагами, так как нарушится общий порядок и некому будет управлять государством.

- Правильно... Только ты улыбочки брось, что за улыбочки на занятии?

- Третий раз же спрашиваете, господин унтер-офицер, - сказал Кострюшкин, все-таки улыбаясь, - я же знаю, что будет в случае революции, ей-богу, знаю...

- Знаешь! Значит, не знаешь, мастеровщина... Тебя мичман Гудков особо приказали подрепетить...

- Дай-ка мне, Белоконь, - сказал вдруг Юрий, протягивая руку за листком.

На плотной почтовой бумаге незнакомым тонким почерком были написаны вопросы и ответы:

"В. Много ли в России земли?

О. Очень много, гораздо больше, чем надо для крестьянства, но мало умных людей, умеющих ее обрабатывать, отчего она и дает мало хлеба.

В. Что же ты будешь делать с тем, кто тебе начнет говорить, что у наших крестьян земли недостаточно?

О. Бить в морду и доставлять по начальству, как смутьяна".

Дальше Юрий не читал и вышел из кубрика, улыбаясь.

Вернувшись в каюту, он застал брата над умывальником; белая мыльная пена таяла на его обнаженных до локтя руках: цветной дракон, наколотый в заграничном плаванье, шевелил свои кольца при движении мускулов. Юрий восторженно поделился своим впечатлением от Белоконя.

- Я говорил, благодарить будешь, - сказал лейтенант, крепко вытирая дракона полотенцем.

Юрий, вспомнив, вдруг рассмеялся:

- Скажи, пожалуйста, а что такое мичман Гудков?

- Помощник мой в роте, потрясающий идиот, но служит, как пудель. Про него на флоте поговорка, что на "Генералиссимусе" между прочими редкостями замечательны: паркетный пол в каюте командира и некий мичман Гудков... А что?

- Что это за темы для занятий с матросами? Дума, революция... Странно!

Николай, улыбаясь, прижал правую руку к груди, улавливая пальцами левой ускользающую запонку манжеты.

- Ничего не странно! Матросики последнее время политикой интересуются. Так лучше ее на корабле разъяснять, чем где-либо на сходке.

- Уж очень прямолинейно ее тут разъясняют, неловко слушать. Ты бы хоть подправил там чего-нибудь.

- Спасибо! - поклонился лейтенант, расшаркавшись. - Я потому Гудкову и поручил наладить занятия, что у меня самого на это глупости не хватает. Пойми ты наконец, что на флотской службе полутонов не полагается: черное так уж как уголь, белое - так белей паруса. Матросам понятия надо как следует внушать, а то, гляди, опять до двенадцатого года скатимся... Вас небось в корпусе про двенадцатый год не учат? Не восемьсот двенадцатый, а девятьсот двенадцатый?

- Нет. А что?