Камо

10-го. Расцарапал себе лицо и размазывает кровь.

15-го. Отказывается от принятия пищи. Безостановочно производит левой рукой однообразные движения.

16-го. Жалуется на головные боли. Ударял себя кулаком, приговаривая: «Мертвым быть, не жить».

21-го. Разговаривал со старшим служителем. Говорил, что отец его из Кракова, мать — русская, умерла; он сам родом из Баку. Недавно ночью здесь был его отец, обнял его, позвал: «Дмитрий» — и стоял ночью около его постели. У ног кровати стоял казак и бил его нагайкой. Он хотел бы иметь около себя товарища, революционера, социал-демократа, чтобы разговаривать с ним.

23-го. Вырвал себе часть усов, желая послать волосы на память своим товарищам. Ночью держал себя шумно, ходил по палате, разговаривал с самим собой. Жалуется на головные боли.

27-го. Рассказывал вчера служителю, что он приехал в Берлин, чтобы полечить глаз у доктора Гиршфельда. Чемодан с двойным дном — это полицейский вымысел; он вовсе не апархист, а социал-демократ; ему 26 лет.

При посещении врача, он сам заявляет, что вчера он разговаривал, но сегодня чувствует себя опять хуже и не может говорить. На обращенные к нему настойчивые вопросы он наконец начинает плакать и ругает полицию на немецком и русском языках. Он не знает, почему он арестован и почему находится здесь. Он вовсе не преступник, он ничего не сделал плохого. Он не знает, как долго находится в Берлине, он все забыл, он душевно болен. Его повсюду били. Здесь протестуют против всех его поступков, против того, чтобы он пел, чтобы он гулял, даже чтобы он пользовался клозетом. Повсюду здесь находятся инквизиторы, испанские инквизиторы. Начинает ругаться по-русски. Он хочет вернуться в Россию, хотя бы даже в Сибирь, там у него по крайней мере найдутся товарищи, здесь же никого нет.

Во время разговора он смотрит в окошко, осматривает стены, ощупывает лежащие на столе предметы.

На обращенный к нему вопрос по поводу его отца он повторяет, что видел его здесь ночью; отец спросил его, как он себя чувствует.

29-го. Переведен в Бух».

Бух — тоже психиатрическая больница. Единственное отличие от прежней лечебницы — в новом месте Мирского можно поместить в «укрепленный дом». По рассуждению полицей-президента Берлина и министра внутренних дел Пруссии, это будет более соответствовать видам петербургских коллег. На днях те, уже во всеоружии, поведали:

«В настоящее время личность Мирского благодаря обследованиям и изысканиям установлена, а именно, он является жителем кавказского города Гори, называется Семен Аршаков Тер-Петросянц, а среди революционеров он носил кличку Камо-Сомехи. Он опаснейший преступник, террорист, главное лицо в похищении 250 тысяч рублей в Тифлисе. Неоднократно бежал из тюрем. В настоящее время намеревается использовать свое пребывание в больнице для нового побега. Учитывая вышеизложенное, покорнейше просим…»

«Немедленно перевести в Бух, под строжайшую охрану!» — прусский министр уже достаточно напуган.

В Бухе заново заполняется «скорбный лист».

«30-го июня 1908 года. Манерничает. В правой руке держит цветок, левую руку не вынимает из кармана. Говорит отрывисто.

Имя? — Мирский.

Сколько лет? — Много лет, мало лет, двадцать.

Откуда родом? — Не понимаю.

Болен ли? — Здесь не хорошо, — показывает на голову. — Тепло здесь.

Вероисповедание? — Да, я помню, православный. (По-видимому, он части вопроса не понимает.)

Он много поет на приеме.

Рассказывает о Моабите с не вполне понятной жестикуляцией.

На укол головы иголкой реагирует.

12-го июля. Отказывается от принятия пищи. Пусть полиция не посмеет пикнуть.

Помещен в лазарет, лежит в постели.

15-го. Выпил сегодня молоко, когда ему сказали, что оно содержит яд.

16-го. Находится в плаксивом состоянии. Насколько его можно понять, остальные больные его обижают, называют его «бомбометателем» и т. п. Не желает ни молока, ни шоколада, желает лишь маленькую комнату, здесь он не может оставаться.

25-го. Отказывается уже третий день от приема пищи. На вопрос: «Почему вы не едите?» — отвечает: «Умер».

4 августа. Расцарапал себе кожу у сустава руки при помощи маленькой говяжьей кости.

22-го. Говорит, что его зовут не Мирским, а Аршаковым. Не знает, как его зовут.

За последние дни он несколько более возбужден.

24-го. Пытался 23 августа перекусить себе артерию левой руки. Из раны сильное кровотечение.

Отказ от принятия пищи с 22-го. Отказался принять веронал. Переведен в лазарет павильона № 9».

15

С января 1908 по август 1911 года, сначала в Берлине, затем в Тифлисе, идет невозможное, по всем законам психиатрии, а также человеческой природы, противоборство. На условиях чудовищно неравных. Загнанный в угол, по рукам и ногам связанный, часто в самом буквальном смысле, Камо выступает против общепризнанных медицинских знатоков, бессчетно экспериментирующих не медицинскими — полицейскими методами. Запросто под ногти булавки, в спину иглы, гигиены ради стерильные. Камо не реагирует, ни один мускул не дрожит на лице, тогда прижигание бедер докрасна раскаленными металлическими стержнями — покуда по всему помещению не разнесется запах паленого мяса. Шрамы от выжженных ран — на всю жизнь.

Нисколько не переигрывает, не перебарщивает — абсолютно в норме. После каждого свидания Кон заново удивляется, говорит нетерпеливо ожидающему Мартыну Лядову:

«При посторонних он так держится, что я с ужасом думаю: «Бедный Камо действительно сошел с ума». Только когда мы остаемся вдвоем и убедившись, что за ним не следят, он сразу сбрасывает маску сумасшедшего, лицо его делается совершенно другим, даже и приблизительно непохожим на только что бывшее при свидетелях. У него воля и талант, каких я никогда не встречал».

Больному, должно быть, то лучше, то хуже. То крайнее буйство, то предельный упадок, навязчивая потребность покончить с собой. Однажды служители вынимают его из петли, посиневшим, без сознания. Еще попытка — вскрывает вену. Лужи крови на кровати, на полу. Новая перемена настроения — абсолютное безразличие ко всему. Смирение.

«29 сентября 1908 года. Держит себя в лазарете тихо. Рана заживает. Беспокойство постепенно исчезает.

25 октября. Держится в общем спокойно. Относительно душевного его состояния трудно установить что-либо с уверенностью, так как больной говорит лишь ломаным немецким языком, да, по-видимому, и не понимает его в достаточной степени. Несколько времени тому назад, когда ему снимали шов на левой руке, он пошатнулся и, шатаясь, возвратился в палату. Производил впечатление больного истерией.

15 декабря. Держится непринужденно. Изредка жалуется на боли в желудке и на головную боль. Читает русскую литературу.

27 января 1909 года. Без изменений. Врачу не заявляет никаких желаний.

21 февраля. Скромен и вежлив. Не установлено никаких галлюцинаций или иллюзий.

15 марта. Сон вновь хуже. Получает усыпительное. Вследствие головных болей помещен в лазарет».

Справедливости ради. Что бы там ни писали в «скорбных листах», лучше здоровье Камо или хуже, своих о нем постоянных забот не оставляют полицейские чины, судебные деятели, даже министр внутренних Дел Пруссии.

Десятого марта девятьсот девятого года министр: «Доктору юриспруденции Оскару Кону.

По поводу задержания душевнобольного Симона Аршакова в психиатрической лечебнице в Бухе покорнейше сообщаю, что сделанные господином полицей-президентом по этому поводу распоряжения при данных обстоятельствах должны быть признаны оправданными. Вследствие этого я не считаю возможным вмешиваться в порядки служебного надзора».

Двадцать третьего того же месяца. Ответ директора больницы Рихтера на запрос прокуратуры:

«Аршаков обнаруживает в настоящее время длительно ясное сознание, держится уравновешенно, а также прилежно занимается. Впрочем, он по вечерам получает усыпительные порошки.

Если в подследственной тюрьме будут считаться с тем, что Аршаков находится в состоянии выздоровления, то врачи не могут ничего возразить против перевода его в тюрьму. Во всяком случае, в настоящее время он в состоянии принять участие в судебном разбирательстве».

Старший прокурор королевского суда I не медлит с выражением признательности советнику Рихтеру. Поздравляет его с успехом в лечении столь опасного пациента. Теперь очередь за полицией и судом продемонстрировать такое же высокое профессиональное мастерство. «По имеющимся сведениям, — предупреждает прокурор, — существует организация, ставящая себе целью насильственное освобождение арестованного Аршакова… Перевод из Буха в Альт Моабит и рассмотрение дела в суде должны иметь место с соблюдением чрезвычайной осторожности».

Еще одно не менее доверительное послание.

Полицей-президент фон Ягов, свидетельствуя свое глубочайшее почтение господину директору департамента полиции, просит «почтить официальной информацией, затребованной Королевским Ландгерихтом I». Королевскому суду угодно знать: а) На чем основано утверждение, что Дмитрий Мирский идентичен с анархистом Симеоном Аршаковым, в) Какие результаты дало расследование относительно участия Мирского-Аршакова в ограблении Государственного банка в Тифлисе и с) Имеются ли, и какие именно, факты и доказательства в пользу того, что существуют или существовали тайные связи в целях насильственного освобождения Мирского-Аршакова..

Ответ обескураживающий. Высокий департамент «располагает конфиденциальными сведениями, которые не могут быть представлены суду, из коих видно, что Мирский фактически находился среди грабителей, совершивших указанное ограбление в Тифлисе. Из того же самого источника следует, что живущие за границей русские революционеры составили план освобождения Мирского из тюрьмы в Берлине».

Обо всем уже позаботился сам Камо. Так оно всего надежнее..

Экстренное сообщение главного медицинского эксперта советника Гоффманна прокурору: «Сегодня с Мирским-Аршаковым произошел припадок буйного помешательства: он разрушил помещенные в его камере предметы, хотел наброситься на надзирателя, так что его пришлось связать и поместить в камеру для буйных заключенных.

Безусловно, нельзя предположить, чтобы Мирский-Аршаков к 3 мая поправился настолько, чтобы принимать участие в судебном разбирательстве.

Я тоже считаю совершенно несомненным, что рассмотрение дела, насколько можно предвидеть, будет и впредь невозможно. Как только Мирский-Аршаков будет возвращен в тюрьму, это состояние, находящее себе благодарную почву в истерии, вернется вновь. Необходимо, чтобы душевное здоровье Мирского-Аршакова сперва значительно и прочно укрепилось, но этого можно ожидать лишь по истечении многих лет.

24 апреля 1909».

Назад в Бух. Крепко связанным.

«2 мая. Относительно того, что произошло в подследственной тюрьме, нельзя указать никаких деталей.

8 мая. Ночью галлюцинирует, видит полицию и т. д.

14 мая. Все снова жалуется, что полиция навещает его ночью и бьет его, он хочет застрелиться. Ругает полицию. Плохо спит.

16 мая. Насколько можно было проверить, с позавчерашнего дня ничего не ел.

17 мая. По приказанию директора переведен в павильон № 9. Жалуется на беспокойство, постоянно причиняемое ему полицией».

Далее «собственные наблюдения» доктора Вернера:

«С некоторых пор возбуждение Аршакова уменьшается, так что днем он может вставать с постели… Он часто уверяет, что он не преступник, что он «врач, учитель для народа», что он приверженец социал-демократической партии, что он лучше, чем русская полиция, состоящая из «разбойников, убийц и мошенников».

…Когда я однажды возразил ему, что русская полиция называет его не социал-демократом, а анархистом, он пришел в такое состояние возбуждения, что не мог даже говорить, сделал лицо, на котором была написана скрытая злоба, а затем не желал вовсе разговаривать.

…Одному служителю он заявил, что, когда он явится в Россию, его, вероятно, повесят, русская полиция знает его; если его сошлют в Сибирь, то он этого не боится, Сибирь — его мечта.

4 июня 1909 года. Аршаков был настолько спокоен, что я мог вести с ним при участии переводчицы более продолжительную систематическую беседу. Протокол ее следует ниже.

1. Как вас зовут? — Семен Аршакович Тер-Петросианц. «Тер» — означает происхождение семьи, члены которой принадлежат к духовному званию. Мой прадед и мой дед были священниками.

2. Какого вы вероисповедания? — Я армянин, наша религия лишь немногим отличается от православной.

3. Когда и где вы родились? — В городе Гори на Кавказе, в мае или июне. Мне приблизительно 27 лет.

4. Живы ли еще ваши родители? — Когда я был в России, мои родители были еще в живых.

5. Были ли здоровы ваши родители? — Мой отец был купцом, поставщиком для войск, он сильно пьет, может выпить ведро вина; рано утром он пьет водку. Моя мать умерла 6–7 лет тому назад. Она умерла еще совершенно молодой, я присутствовал при ее смерти.

6. Были ли в вашей семье случаи душевной болезни, алкоголизма, нервных заболеваний и т. п.? — Когда я был ребенком, я был горячим патриотом. Одна тетка, сестра моей матери, была очень нервная.

7. Какие болезни перенесли вы в детском возрасте? — Когда я был маленьким, я очень охотно пил уксус и сильно кашлял. Я имел специального врача, так как отец мой был очень богат.

. . . . .

11. Хорошо ли вы учились и легко ли давалось вам учение? — Чему хотел, тому и учился, по географии и истории я всегда учился прекрасно, арифметику же я не любил.

. . . . .

13. Что вы делали после того, как покинули школу? — Я хотел продолжать учиться дома. Иногда я читал по 14–15 часов в сутки, беря все, что меня интересовало, например, социалистические книги.

14. Имели ли вы привычку пить водку, пиво и т. д.? — Водки я не пил, пиво мне не нравилось, а любил я вино и коньяк[37].

15. Служили ли вы на военной службе? — Я не желаю вовсе служить, так как не хочу служить ни разбойникам, ни убийцам, ни палачам.

. . . . .

18. При каком случае и кто нанес вам те раны, рубцы от которых имеются на вашей голове? — Все это от полиции. Я был агитатором. Повреждения на голове нанесены мне отчасти ударами шашки, отчасти ударами приклада. Я упал без сознания, мои товарищи оттащили меня.

. . . . .

21. С каких пор вы страдаете болями в желудке? — Шесть, семь лет тому назад произошла большая стачка. Я был агитатором. При этом было убито 15–16 человек, и я хотел умереть вместе с ними и потому принял сильный яд (азотную кислоту). С тех пор я страдаю болями в желудке и в нижней части живота. У меня в России много приятелей среди аптекарей.

22. Каким образом произошло повреждение вашего правого глаза? — Я этого не желаю рассказывать.

23. Почему вы были так возбуждены в подследственной тюрьме? Говорят, вы там буйствовали? — Я лишь один раз там был возбужден, потому что там желали, чтобы я пошел на прогулку, а я этого не хотел. У меня в голове были различные мысли. Меня арестовали совершенно беспричинно. Я никогда не желал совершить ничего дурного. Если меня теперь освободят и я смогу нанять себе комнату, то у полиции не будет никаких оснований для того, чтобы меня арестовать. Я приехал сюда лишь для того, чтобы посмотреть Берлин.

24. Как же обстоит дело с чемоданом с двойным дном? — Это все проделки полиции; тут очень много русской полиции, и она на все способна, чтобы заслужить орден.

25. Вы так же здесь были часто возбуждены и говорили, что полиция приходила сюда, чтобы вас фотографировать? — Одной ночью я спал очень крепко, как вдруг почувствовал, что кто-то хочет побрить мне бороду и придать ей остроконечную форму. Я открыл глаза и успел заметить, как полицейский убегал прочь. Я еще бросил ему вслед кружку.

26. Что вас заставляет думать, что это был полицейский? — Я знаю этого полицейского в лицо.

27. Сколько составит восемью девять? — Представьте себе, вы этому не поверите, но я это забыл.

. . . . .

37. Назовите мне русского государя, за которым числятся заслуги. — Такого быть не может.

38. Ходили ли вы прежде в церковь? — Нет.

39. Почему же нет? — У меня есть свой бог. Я не признаю полицейского бога. Я верую в истинного бога.

40. Кто основал вашу религию? — Я не принадлежу больше к религии, моей религией является социалистическое государство. Я верю в Карла Маркса, Энгельса и Лассаля.

. . . . .

В конце он сказал, чтобы ему дали маленькую комнату, что он уже сам лишит себя жизни. Никого в этом не придется винить».