Помоги проекту - поделись книгой:
В докончании Василия II с Иваном Федоровичем 1447 г. текст о Мещере практически идентичен договору Юрия (с той лишь разницей, что на сей раз сохранившаяся грамота составлена от лица московского князя)[450].
В договоре Василия II с великим князем литовским и польским королем Казимиром 1449 г. о Мещере сказано: «Тако жъ и у вотчину мою в Мещеру не въступатися, ни приимати»[451]. Королю вменяется в обязанность не претендовать на территорию Мещеры и не принимать на службу мещерских князей.
В 50-е гг. XV в. на части территории Мещеры Василием II было создано образование во главе со служилым татарским царевичем Касымом – будущее так называемое Касимовское ханство (с центром в Городце Мещерском на Оке)[452].
В договоре Ивана III с Иваном Васильевичем Рязанским 1483 г. статья о Мещере была сформулирована следующим образом: «А что Мещерскаа мѣста, что будет покупил прадѣд твои, князь велики Олег Иванович, или прадѣд твои, князь велики Федоръ Олгович, или дѣд твои, князь велики Иван Федорович, или отець твои, князь велики Василеи Иванович, или ты, князь велики Иван Васильевич, или ваши бояря, в та мѣста тебѣ, великому князю Ивану Васильевичю, не въступатися, ни твоим бояром. А знати ти свое серебро, и твоим бояром. А земли по давному к Мещере. А порубежье Мещерским землям, как было при великом князи Иванѣ Ярославичѣ, и при князи Александре Уковичѣ. А что наши князи мещерские, которые живут в Мещерѣ и у нас, у великих князей, и тебѣ их къ себе не приимати. А побежат от нас, и тебѣ их добывати нам без хитрости, а добывъ ти их, нам выдати»[453].
Из текста следует, что покупки рязанскими князьями и боярами земель в Мещере предпринимались и при отце Ивана Васильевича – Василии Ивановиче, и при нем самом. Мещерские князья в 1483 г., как видно из текста, частью находились в Мещере, частью – на службе у великого князя в других регионах.
В договоре Ивана III с великим князем литовским Александром Казимировичем 1494 г. Мещера отнесена к владениям московского князя: «Так же ми (Александру. –
Наконец, в завещании Ивана III Мещера названа в числе великокняжеских владений, передаваемых по наследству сыну Василию: «Да ему ж даю город Муром с волостми и с путми, и з селы, и со всеми пошлинами, и с мордвами, и с черемисою, что къ Мурому потягло, да Мещера с волостми, и з селы, и со всѣмъ, что к ней потягло, и с Кошковым, да князи мордовские всѣ и з своими отчинами, сыну же моему, Василью»[455]. Мещера, как и в летописной статье о событиях 1392 г. и в договоре Василия I с Владимиром Андреевичем начала XV в., названа вслед за Муромом.
Из приведенных данных ясно, что молчание о Мещере в духовных грамотах Дмитрия Донского, Василия I и Василия II не может быть объяснено допущением, что она скрыта в упоминании о «великом княжении», так как в договорных грамотах Мещера называется отдельно от великого княжения. В договоре с Владимиром Андреевичем Василий I называет Мещеру среди своих владений, которые должны перейти к его детям; в 50-е гг. часть территории Мещеры была передана царевичу Касыму. Московские князья постоянно старались препятствовать приобретению владений на территории Мещеры рязанскими князьями и боярами, опасались возможности перехода мещерских князей на рязанскую и литовскую службу. В договоре с Литвой Мещера именуется «отчиной» московского князя. Источники явно донесли отголоски длительной борьбы за власть над этой территорией, свидетельствующей о непрочности московского владения ею. Поэтому надо полагать, что ярлык на Мещеру 1392 г. не предоставлял Василию I права наследственного владения, он требовал подтверждения при каждой смене великого князя. В Орде Мещера рассматривалась, по-видимому, не в одном ряду с русскими княжествами в силу смешанного характера населения и наличия там князей татарского происхождения. Примечательно, что в послании Ахмата Ивану III тот требовал «свести» с Городца Мещерского царевича Данияра, сына Касыма[456]: хан явно считал себя вправе распоряжаться данной территорией. Лишь после ликвидации зависимости от Орды Иван III смог считать Мещеру владением, которое он вправе передать по наследству.
Великое княжение Владимирское
Во второй духовной грамоте Дмитрия Донского (1389 г.) «великое княжение», т. е. территория, подвластная Дмитрию как великому князю владимирскому, рассматривается как наследственное достояние московской династии: «А се благословляю сына своего, князя Василья, своею отчиною, великимъ княженьем»[457]. Предшественники Дмитрия – его отец Иван Иванович, дядя Семен Иванович и дед Иван Данилович Калита передавали по наследству только московское княжение[458]. Выбор и утверждение великого князя владимирского со времен Батыя являлись прерогативой хана Орды. Закрепление великого княжения за московскими князьями справедливо оценивается в историографии как важнейшее политическое достижение Дмитрия Донского, но время и конкретные обстоятельства этого закрепления остаются непроясненными.
Передача великого княжения по завещанию не отменяла ханской санкции. И сын Дмитрия Василий I, и внук Василий II, и правнук Иван III вступали на великое княжение по ханским ярлыкам[459]. Тем не менее преемники Дмитрия Донского явно не сомневались, что великое княжение не уйдет из рук московского княжеского дома. Об этом свидетельствует тот факт, что Василий Дмитриевич по смерти отца не ездил в Орду за ярлыком (как делали его предшественники), что не помешало приезду оттуда высокопоставленного посла, шурина хана Тохтамыша, который и возвел Василия на великокняжеский стол[460]. Ясно, что объявление великого княжения наследственным достоянием московских князей было с их стороны актом не самозваным, а согласованным с Ордой. Это и позволило наследникам Дмитрия Ивановича быть уверенными, что князья других ветвей не станут претендовать на владимирский стол, не будут оспаривать в Орде ярлык на великое княжение. Когда же и при каких обстоятельствах произошло признание со стороны Орды принадлежности великого княжения московской династии?
После того, как в 1362–1363 гг. Дмитрий Иванович утвердился на великокняжеском столе, началась борьба за признание великого княжения «отчиной» московских князей. Зимой 1364–1365 гг. суздальский князь Дмитрий Константинович, в 1360–1362 гг. занимавший великокняжеский стол, отказался в пользу московского князя от ярлыка на великое княжение, привезенного ему от одного из претендентов на власть в Орде в обмен на поддержку в борьбе с братом Борисом за Нижний Новгород[461]. Последующая попытка привести в свою волю тверского князя Михаила Александровича привела к столкновению с Великим княжеством Литовским, чей правитель Ольгерд был женат на сестре Михаила; литовские войска дважды – в 1368 и 1370 гг. – доходили до стен Москвы[462].
В 1370 г. фактический правитель западной (к западу от Волги) части Орды Мамай посадил на престол нового хана – Мухаммед-Бюлека. Воспользовавшись этим, Михаил Тверской отправился в Орду с жалобой на московского князя. Результатом стала выдача Михаилу ярлыка на великое княжение. Дмитрий Иванович отказался признать ярлык, летом 1371 г. сам поехал к Мамаю и ценой богатых даров добился возвращения ему великокняжеских прерогатив[463]. Михаил опять прибег к помощи Литвы и летом 1372 г. вместе с Ольгердом двинулся на Москву. Противоборствующие силы сошлись на Оке у Любутска, где было заключено мирное соглашение. Согласно его тексту, великий князь литовский признавал «великое княжение» «отчиной» Дмитрия Ивановича[464]. Полтора года спустя, зимой 1373–1374 гг., вынужден был отказаться от претензий на великое княжение Михаил Тверской[465].
Однако в 1374 г. «князю великому Дмитрию Московскому бышеть розмирие съ татары и съ Мамаемъ»[466]. Воспользовавшись этим, Михаил Тверской отправил в Орду своих послов, и в июле 1375 г. ему снова привезли от Мамая ярлык на великое княжение[467]. В ответ Дмитрий Иванович двинул на Тверь соединенное войско признававших его власть князей (в него вошли все князья Северо-Восточной Руси, некоторые князья из Смоленской и Черниговской земель, а также новгородцы). Михаил вынужден был капитулировать. Согласно заключенному тогда московско-тверскому договору он признал великое княжение «отчиной» Дмитрия, а себя – его «молодшим братом»[468].
Таким образом, в 1375 г. Орда еще не признавала великое княжение наследственным владением московских князей, коль скоро был выдан ярлык на него представителю другого дома. Дату этого признания нужно искать в промежутке 1375–1389 гг.
В период правления в Орде Мамая, т. е. до осени 1380 г., такое признание было явно невозможно. Вплоть до Куликовской битвы Дмитрий Иванович и Мамай находились в состоянии войны[469]. Ярлык, выданный в 1375 г. Михаилу Тверскому, отменен не был, и если бы Мамай одержал в 1380 г. победу, он, скорее всего, реализовал бы свое решение пятилетней давности[470]. Следовательно, решение о закреплении отчинных прав на великое княжение Владимирское за московскими князьями принимал Тохтамыш.
До войны между Тохтамышем и Дмитрием Донским 1382 г. этого, однако, произойти не могло. После взятия ханом Москвы в августе 1382 г. Михаил Александрович Тверской отправился к хану (еще когда Тохтамыш находился в пределах русской территории), «ища великого княжения»[471]. Это означает, что на тот момент ханского решения о закреплении его за московским княжеским домом еще не существовало. Тверской князь пребывал в Орде конец 1382 и почти весь 1383 год. Весной 1383 г. туда приехало московское посольство во главе со старшим сыном Дмитрия Ивановича 11-летним Василием (сопровождаемым «боярами старейшими»). В результате Тохтамыш выдал ярлык на великое княжение московскому князю, в связи с чем во Владимир приезжал ханский посол Адаш. При этом Тверское княжество было выведено из-под верховной власти великого князя владимирского[472].
Итак, признание Тохтамышем наследственной принадлежности великого княжения московскому дому произошло не ранее 1383 г. Поскольку в последующие годы, вплоть до 1389 (когда это признание нашло отражение в тексте духовной грамоты Дмитрия Донского), московско-ордынских переговоров на высоком уровне не проводилось, остается полагать, что Тохтамыш принял решение о предоставлении великого княжения Владимирского в отчинное владение московским князьям именно в 1383 г., во время нахождения в Орде посольства, возглавляемого Василием Дмитриевичем[473].
Муром
Муромское княжество занимало территорию по обе стороны Оки к северо-востоку от Рязанского[474]. С XII в. оно управлялось особой династией потомков внука Ярослава Мудрого Ярослава Святославича. Сведений о событиях в Муромском княжестве крайне мало. В конце XIII в. муромские князья, по-видимому, входили, как и Даниил Александрович Московский, в группировку князей, ориентировавшихся на Ногая[475]. В 1355 г. «князь Феодоръ Глѣбовичь и собравъ воя многы иде ратию къ Мурому на князя Юрья Ярославича и согна его съ города съ Мурома, а самъ князь Феодоръ сѣде на княжении въ Муромѣ. А муромци яшася за него и поидоша съ нимъ въ Орду. А князь Юрьи Ярославичь приеха въ Муромъ за недѣлю после князя Феодора и собравъ останочныя люди муромци и поиде за нимъ въ Орду. И бысть имъ судъ великъ предъ князми ординьскыми и досталося княжение Муромьское князю Феодору Глѣбовичю, а князь Юрьи выданъ бысть ему и съ истомы у него оумре»[476]. Дж. Феннелл отождествил князя Федора Глебовича с главой московского посольства в Орду 1348 г., носившим то же имя и отчество[477]; высказавший затем аналогичное предположение В. А. Кучкин сделал на основе его вывод о вокняжении Федора как акции, направленной из Москвы[478]. Мне представляется, кроме того, возможным, что князь Федор Глебович не принадлежал к династии муромских князей, а был сыном Глеба Святославича Брянского, убитого в 1340 г. союзника Москвы[479]. Имя Федор было распространено в смоленской княжеской ветви: в частности, так звали родного брата Глеба Федора Святославича, тестя Семена Ивановича. Но такая идентификация Федора Глебовича остается, разумеется, не более чем догадкой: нельзя исключить, что это мог быть и князь муромской ветви, поскольку о представителях этой династии и их именослове мы почти не имеем сведений. Но как бы то ни было, вокняжение в Муроме в 1355 г. Федора Глебовича, князя, служившего московской династии, явно говорит о переходе княжества в зависимость от Москвы.
В 1385 г., во время войны с Рязанью, Дмитрий Донской посылал также войска на Муром «на князя бесщестья»[480]. Исходя из значений термина «бесчестье»[481], можно допустить два истолкования этого известия: 1) действия Москвы были ответом на бесчестье, нанесенное Олегом Рязанским муромскому князю, и направлены против занявших Муром рязанских войск; 2) бесчестно повел себя (по отношению к Москве) муромский князь, вступив в союз с Рязанью, и поход был направлен на него. Как бы то ни было, зимой 1386–1387 гг. в походе Дмитрия Донского на Новгород участвовала и «муромская рать»[482], т. е. зависимое положение Муромского княжества по отношению к Москве сохранилось и после 1385 г.
В договоре Василия I с Владимиром Андреевичем Серпуховским 1390 г. говорится: «А найду собѣ Муромь или Тарусу, или иная мѣста, а тотъ ти протор не надобѣ»[483]. С чем были связаны расчеты Василия на получение муромского княжения, неизвестно, но два года спустя они были реализованы: в 1392 г. вместе с нижегородским столом великий князь получил от Тохтамыша Муром, Мещеру и Тарусу[484]. В духовных грамотах Василия I и последующих великих князей московских Муром выступает как великокняжеское владение, причем упоминается всегда следом за Нижним Новгородом[485]. И если Нижний Новгород выходил из-под московской власти (такая ситуация отразилась в одной из духовных Василия I[486]), то Муром всегда оставался безусловным владением великого князя.
В противоречии с данными ранних летописных источников о присоединении Мурома в 1392 г. Никоновская летопись 20-х гг. XVI в. говорит об участии не названного по имени муромского князя (вместе с князьями пронскими и козельским) в походах Олега Рязанского на Литву 1396 г., на татар до р. Хопра 1400 г. и на занятый Литвой Смоленск 1401 г.[487]. Можно было бы допустить, что речь идет о князе, лишившемся стола и нашедшем убежище в Рязани у Олега[488]. Но вероятнее все же, что указание на столь представительную группу зависимых от Рязани князей следует связать с редакторской работой составителя Никоновской летописи митрополита Даниила, «прорязанский» характер которой известен[489].
«Правовые основания» присоединения Муромского княжества помимо ханского ярлыка остаются неясными.
Таруса
Тарусско-Оболенское княжество было самым северным в Черниговской земле: ему принадлежала сравнительно небольшая территория по обеим берегам Оки между Любутском и устьем Протвы, а также Мезческ (Мезецк) на правобережье левого притока Оки р. Угры[490].
Во второй половине 60-х гг. глава тарусско-оболенской ветви Константин Юрьевич являлся союзником Дмитрия Ивановича Московского – в 1368 г. он погиб во время похода Ольгерда на Москву[491]. Константин именуется в летописном известии о его гибели «Оболенским», следовательно, стольным городом княжества был в это время Оболенск (на р. Протве). Сыновья Константина, Семен (старший) и Иван, участвовавшие в походах Дмитрия Московского на Тверь в 1375 г. и к Куликову полю в 1380 г., называются соответственно «Оболенским» и «Тарусским»[492]; таким образом, Оболенск и при них сохранял статус «старшего» стола – оболенским князем был старший из братьев.
В договоре Василия I с Владимиром Андреевичем Серпуховским, заключенном в 1390 г., т. е. на следующий год после вступления Василия на великокняжеский престол, имеется фраза: «А найду собѣ Муромь или Торусу, или иная мѣста, а тотъ ти протор не надобе»[493]. В 1392 г. Василий I получил в Орде от Тохтамыша ярлык на Нижегородские княжество. Одновременно ему достались Муром, Мещера и Таруса: «…и онъ (Тохтамыш. –
Однако если Муром вошел непосредственно во владения Василия (см. предыдущий параграф), то с Тарусой все было иначе. Она не названа ни в трех дошедших до нас духовных грамотах Василия I, ни в завещании Василия II: о передаче Тарусы по наследству сказано только в духовной Ивана III (1503 г.)[495]. При этом имеются упоминания «тарусских князей», где они выступают как владетельные.
В договоре Василия I с рязанским князем Федором Ольговичем от 25 ноября 1402 г. говорится: «А со княземъ с Семеном с Романовичем с новосильским и с торускыми князи так же взяти ти (Федору. –
Из текста договора 1402 г. видно, что определение «тарусские князья» охватывало всю тарусско-оболенскую ветвь независимо от конкретных мест княжения. Упоминание в договоре 1390 г. и летописном сообщении о ханском пожаловании Василию I именно Тарусы как объекта приобретения говорит, что либо она номинально продолжала оставаться главным центром княжества в то время, как старшие представители ветви избрали своей резиденцией Оболенск, либо к началу 90-х гг. столица княжества вернулась в Тарусу.
В договоре Василия I с Владимиром Андреевичем Серпуховским 1404 г. среди владений московского дома названы и Ржева, и Нижний Новгород, и Муром, и Мещера (где сохранялись местные князьки; см. параграф «Мещера»), и даже «места татарские и мордовские», которые, как свидетельствуют московско-рязанские договоры, реально тогда Москве не принадлежали, московские князья только рассчитывали их вернуть (из-под ордынской власти – см. параграф «Места татарские и мордовские»). Но Таруса не упомянута.
В то же время в этом договоре, а также в одновременной ему духовной грамоте Владимира Андреевича среди владений, переданных Василием двоюродному дяде, названы Лисин и Пересветова купля – районы к западу и юго-западу от Тарусы[498]. В договоре Василия с Владимиром Андреевичем 1390 г. данные территориальные единицы еще не фигурируют, следовательно, они были приобретены московскими князьями между 1390 и 1404 гг. «Пересвета», совершившего «куплю», соблазнительно отождествить с Александром Пересветом – героем Куликовской битвы[499]. Учитывая, что он был, скорее всего, митрополичьим боярином[500], а близ «Пересветовой купли», на противоположном берегу Оки, находился Алексин, купленный у тарусских князей в начале XIV в. митрополитом Петром, между 1390 и началом 1392 г. перешедший во владение Василия I в результате обмена с митрополитом Киприаном[501] и упоминаемый в его договоре с Владимиром Андреевичем 1404 г. перед Лисиным и Пересветовой куплей среди переходящих к серпуховскому князю земель, можно полагать, что после гибели Пересвета в 1380 г. территория его «купли» находилась в распоряжении митрополичьей кафедры и в начале 90-х гг., т. е. незадолго до получения Василием ярлыка на Тарусу, перешла во владение великого князя вместе с Алексином. Волость Лисин, возможно, стала великокняжеской в результате «операции» 1392 г.: Василий таким образом брал в непосредственное владение пограничные с другими верховскими княжествами южные и западные территории Тарусского княжества, а «внутренние» его области оставил местным князьям.
В описи Посольского приказа 1626 г. упомянут «список з докончальные грамоты князя Дмитрея Семеновича торуского, на одном листу, с великим князем Васильем Дмитреевичем, году не написано»[502]. Дмитрий – несомненно сын Семена Константиновича «Оболенского»; в родословцах также есть упоминание о его докончании с Василием I[503]. Докончание Дмитрия с Василием, вероятно, определяло их отношения в условиях, сложившихся после получения московским князем ярлыка за Тарусу. Вряд ли это было в 1392 г., так как тогда еще, вероятно, старшим среди тарусских князей был либо отец Дмитрия Семен, либо дядя Иван Константинович (поскольку второй из пяти сыновей последнего – Василий – действовал до 70-х гг. XV в.[504], в конце XIV в. Иван, скорее всего, еще был в живых). По-видимому, договор с Дмитрием Семеновичем был заключен после того, как он остался старшим в тарусской династии, и необходимо было обновить докончание, имевшее место с его предшественником в 1392 г.
В 1434 г. в договоре занимавшего тогда великокняжеский престол Юрия Дмитриевича с рязанским князем Иваном Федоровичем имеется упоминание тарусских князей, сходное с текстом московско-рязанского докончания 1402 г.: «А с торусским князем взяти ми любовь, а жити ми с ним без обиды, занеж тѣ князи с тобою, с великим князем Юрием Дмитриевичем, один человѣкъ»[505]. Упоминание среди тарусских князей собственно «тарусского», в единственном числе, князя говорит о том, что главный центр княжества оставался во владении местной династии.
Договор Василия II с тем же Иваном Федоровичем, заключенный 20 июля 1447 г., в основном повторяет норму докончания 1434 г. (с той разницей, что о тарусских князьях теперь опять, как в договоре 1402 г., сказано только во множественном числе)[506].
В договоре Василия II с Казимиром IV, великим князем литовским и польским королем, от 1 августа 1449 г. о тарусских князьях говорится: «А князь Василеи Ивановичъ торускыи, и з братьею, и з братаничы служать мне, великому князю Василью. А тобе, королю и великому князю Казимиру, в них не въступатися»[507]. Тарусские князья, с одной стороны, выступают как служебные князья Василия, с другой – как явно владетельные: Казимир берет на себя обязательство не «вступаться» в принадлежащие им земли. В отличие от московско-рязанских докончаний, назван по имени «главный» из тарусских князей – Василий Иванович. В тарусско-оболенской княжеской ветви в это время был только один князь с таким именем – сын Ивана Константиновича[508]. Он упоминается в качестве воеводы Василия II под 1443, 1445, 1450 гг., в роли послуха как боярин Василия II и Ивана III; в летописных известиях Василий Иванович именуется с определением «Оболенский», так же определяются и его братья, Семен и Глеб[509]. Очевидно, во время тарусского княжения Дмитрия Семеновича сыновья Ивана Константиновича правили в «Оболенской части» княжества, и определение «Оболенские» осталось за ними и тогда, когда Василий получил права на тарусский стол.
В 1473 г. Иван III пожаловал Тарусу своему младшему брату Андрею Вологодскому. Это было сделано в ответ на претензии последнего, связанные с тем, что он не получил доли от владений умершего годом ранее брата – Юрия Васильевича[510]. Однако в своем завещании (ок. 1479 г.) Андрей упоминает «села в Тарусе», но не делает распоряжения относительно самого города и тянувшей к нему территории (как это он сделал в отношении Вологды)[511]. Очевидно, Таруса передавалась Андрею Иваном III без права распоряжения, на условии, что после его смерти она отойдет к великому князю.
В докончании, заключенном Иваном III с рязанским князем Иваном Васильевичем 9 июня 1483 г., в отличие от предшествующих московско-рязанских договоров, тарусские князья не упоминались. Нет упоминания владетельных тарусских князей и в договоре Ивана III с великим князем литовским Александром Казимировичем 1494 г. (хотя названы как владетельные другие верховские князья – «новосилскии и одоевскии, и воротинскии, и перемишльскии, и белевскии»). Таруса и Оболенск здесь отнесены к владениям московского князя: «Тако же и мнѣ (Александру. –
Из приведенных данных ясно, что молчание о Тарусе в духовных грамотах Василия I и Василия II не может быть объяснено допущением, что она скрыта в упоминании о «великом княжении»[513], так как в договорных грамотах Таруса в лице «торусских князей» называется отдельно от «великого княжения».
Ясно, что тарусские князья и после 1392 г. сохраняли свои родовые владения[514]. При этом они «служили» (термин из московско-литовского договора 1449 г.) московским князьям[515]. Очевидно, перед нами ситуация, аналогичная тем, что имели место во второй половине XIV в. в отношениях московских князей с князьями ростовскими, стародубскими, фоминскими, березуйскими и (с 1392 г.) суздальско-нижегородскими: переход на великокняжескую службу с сохранением части своих владений на ограниченных правах. Если ранее тарусские князья имели свои отношения с Ордой (как рудимент этого периода позже сохранялся особый побор на содержание татарских послов с Тарусского княжества, о котором упоминает духовная Ивана III[516]), то теперь великий князь пожаловал им родовые земли уже от себя на условии службы[517]. Очевидно, получение Василием в 1392 г. ярлыка на Тарусу было согласовано с тарусскими князьями, и ранее, и позже сохранявшими с Москвой хорошие отношения. Переход на положение служебных князей был им выгоден, так как великий князь брал на себя уплату выхода в Орду, был обязан защищать их земли от тех же татар, Литвы или других русских князей. При этом владения тарусских князей становились анклавом внутри московских владений, так как южная, пограничная часть Тарусского княжества (Лисин, Пересветова купля) перешла непосредственно в руки московского княжеского дома.
Такое положение сохранялось до тех пор, пока в 1473 г. московский князь, пользуясь своим правом верховного собственника Тарусского княжества, не передал Тарусу своему брату. До 1494 г. под непосредственной властью Ивана III оказался и Оболенск[518].
Козельск
Козельское княжество выделилось к началу XIV в. из состава Карачевского – владения потомков Мстислава Михайловича, одного из сыновей св. Михаила Черниговского[519]. Оно занимало территории левобережья Оки между ее притоками Жиздрой и Угрой. В договоре Василия I с Владимиром Андреевичем 1404 г. и в современной ему духовной Владимира Андреевича Козельск указан в числе владений, переданных великим князем князю серпуховскому[520]. Лишь один из козельских городков – Людимльск передается во владение некоему князю Ивану («пожаловал князя Ивана Людимльском»)[521]. Возможно, это Иван Козельский, упоминаемый в письме Ольгерда патриарху Филофею 1371 г.[522].
Обстоятельства перехода Козельского княжества под московскую власть могут быть гипотетически реконструированы только исходя из общей обстановки в верховских землях на рубеже XIV–XV вв.
В 1390-е гг. усилилось продвижение Великого княжества Литовского в данный регион, был занят Любутск, находящийся на правом берегу Оки[523]. Видимо, в противовес этому Василий I и предпринял попытку овладеть Козельском и тянувшими к нему землями. В 1403 г. он восстановил отношения с Ордой, прерванные с приходом в ней к власти во второй половине 90-х гг. временщика Едигея[524]. Едигей был врагом Витовта и мог выдать Василию (от лица своего марионеточного хана Шадибека) ярлык на Козельск. Василий после этого оставил за местными князьями часть владений, а сам Козельск и большую часть тянувших к нему волостей передал Владимиру Серпуховскому. Ясно, что перераспределение земель было произведено по договоренности с козельскими князьями, поскольку Ивана Василий I «пожаловал» Людимльском, а в 1408 г. в Ржеве московским воеводой был «князь Юрий Козельский»[525]. По типу это были действия, аналогичные предпринятым в начале 90-х гг. XV в. по отношению к Тарусскому княжеству; но в случае с Козельском местным князьям оставлялась много меньшая часть территории княжества и без его столицы.
Однако уже в 1406 г. в ходе начавшегося московско-литовского конфликта Козельск был занят войсками Витовта[526]. Тем не менее в договоре Василия II с внуком Владимира Андреевича Василием Ярославичем 1433 г. сказано: «А чѣм, господине, князь велики, благословил тебя отець твои, князь велики Василеи Дмитреевич, в Москвѣ, и Коломною с волостми, и всѣм великим княженьем, так жо и Муром с волостми, и Козелскими мѣсты, и иными примыслы, того ми, господине, под тобою блюсти, а не обидети, ни вступатися»; аналогично в договоре Василия II со своим дядей Юрием Дмитриевичем того же года: «А чѣмъ тобе благословилъ отець твои… и Козельском с мѣсты…»[527]. По смыслу текстов Козельское княжество признается владением отца Василия II – Василия I, переданным в числе других его «примыслов» сыну. Однако ни в одной известной духовной грамоте Василия I Козельск не фигурирует. Не назван он и в договоре Василия II с Юрием Дмитриевичем от 11 марта 1428 г.[528].
Объяснить указанное противоречие можно тем, что после войн с Москвой 1406–1408 гг. Витовт удержал Козельск за собой. Василий I «благословил» этим примыслом сына на случай, если Козельск удастся заполучить обратно (причем «благословил» в устной форме, так как в двух последних его завещаниях гарантом был Витовт, дед Василия II по матери). И это удалось сделать после смерти Витовта (1430 г.), когда в Великом княжестве Литовском началась борьба за власть между Свидригайлой Ольгердовичем и Сигизмундом Кейстутьевичем. В перечне городов, принадлежавших Свидригайле (контролировавшему восточную часть Литовского государства) в мае 1432 г., Козельск уже не фигурирует[529]. Имел ли место силовой захват или договоренность со Свидригайлой, остается неясным.
В середине 1440-х гг., в ходе междоусобной борьбы уже в Московском великом княжестве, Василий II дал Козельск своему двоюродному брату Ивану Андреевичу Можайскому[530], потом отнял обратно[531]. Между сентябрем 1447 и февралем 1448 г. Козельск вновь был захвачен Литвой[532]. Возвратить его под московскую власть удалось только в 90-е гг. XV в.[533].
Белев
Белевское княжество сформировалось в составе владений новосильско-одоевских князей к началу XV в.[534]. По свидетельству родословных книг, князей Федора и Василия Белевских «князь великий было Василей свел… с вотчины з Белева в опале, а дал им Волок, и жили на Волоце долго, и князь великий пожаловал их, опять им вотчину их Белев отдал»[535]. «Опала», по-видимому, была связана с позицией белевских князей по отношению к хану Улуг-Мухаммеду, обосновавшемуся в Белеве после своего изгнания из Орды и нанесшему здесь 5 декабря 1438 г. поражение войскам Василия II[536]. Таким образом, Василий Васильевич владел Белевом какое-то время после 1438 г. В 1459 г. Федор и Василий Михайловичи Белевские были в числе князей новосильского дома, заключавших договор с Казимиром IV[537], следовательно, к этому времени они вернулись на свою отчину. Улуг-Мухаммед, в середине 1440-х гг. обосновавшийся на Средней Волге, еще в 1442 г. подходил к московским пределам с юга[538]; это означает, что он продолжал тогда оставаться в районе Белева, поэтому вряд ли великий князь московский мог овладеть в такой ситуации этим городом. Таким образом, период московского контроля над Белевом имел место, скорее всего, между 1442 и 1459 гг.[539]. Поскольку местные князья получили наместничество в Волоке, а затем были возвращены в Белев (несомненно, уже в качестве князей служебных), очевидно, что имела место договоренность между ними и Василием II: отношения предполагалось построить по уже традиционному типу, когда отчина князей сохраняется за ними как пожалование великого князя. Но переход белевских князей под патронаж Казимира IV попытку подчинения Белева сорвал.
Ярославль
В духовной грамоте Ивана III (1503 г.) Ярославль упоминается вместе с Тверью, Нижним Новгородом и Тарусой в числе стольных городов, некогда самостоятельно плативших дань в Орду[540]. Выше (см. параграфы «Ростов», «Великое княжение Владимирское») говорилось, что данный перечень отображает, скорее всего, ситуацию 1383 г., когда великое княжение Владимирское было закреплено за московскими князьями. Следовательно, в конце XIV в. Ярославское княжество (управлявшееся потомками Федора Ростиславича Черного) считалось суверенным[541]. В конце 40-50-х гг. XV в. под московскую власть перешли северные владения князей ярославского дома (отделенные от основной территории княжества великокняжескими землями) – в районе р. Кубены и Кубенского озера (т. н. «Кубена» и «Заозерье»)[542]. Примерно в то же время жена Василия II Мария Ярославна купила у ярославских князей часть земель на основной территории княжества, включая г. Романов[543]. Но формально ярославские князья сохраняли статус суверенных. В проекте договора Василия II с его двоюродным братом князем верейским и белозерским Михаилом Андреевичем от 19 июня 1447 г., по которому Михаилу передавалась часть ярославского Заозерья, говорится: «А коли, господине, князь велики, придет посолъ татарьскои въ Ярославль, и мнѣ, господине, с тое отчины з Заозерья давати ярославьским княземъ в выход и во всѣ пошлины, и ординьские проторы, по старинѣ, как давали заозерьские князи ярославьским княземъ»[544]. Таким образом, ярославские князья сохраняли собственные отношения с Ордой и самостоятельно уплачивали туда дань, что свидетельствует об их суверенности.
Согласно известию Ермолинской летописи, помещенному под 6971 (1463) г., ярославские князья «простилися со всеми своими отчинами на век, подавали их великому князю Ивану Васильевичю, и князь велики против их отчины подавал им волости и села»[545]. Построение летописной статьи не позволяет с уверенностью говорить, что речь идет о событиях именно этого, а не последующих лет, и некоторые исследователи высказывали предположение, что присоединение Ярославля имело место несколько позднее (в пределах 1460-х гг.)[546]. Но обнаружение жалованной грамоты, выданной Иваном III на села в Ярославском княжестве 23 марта 1464 г., в которой Ярославль называется великим князем «моей отчиной» (а также упоминаются великокняжеские наместники и волостели)[547], сомнения рассеяло: переход Ярославля под власть Ивана III произошел в 1463 г. (вероятнее всего летом[548])[549].
Каков был способ приобретения Ярославского княжества? Ранние родословцы, говоря о последнем самостоятельном ярославском князе Александре Федоровиче, указывают, что он «продал Ярославль»[550]. Известие Ермолинской летописи употребляет термин «подавати»: ярославские князья «подавали» свои отчины великому князю, он взамен «подавал» им волости и села. По прямому смыслу, речь идет об обмене, но, учитывая лишение ярославских князей их суверенных прав, обмен этот следует признать явно неравноценным. Поэтому сообщение родословцев о «продаже» Ярославля, скорее всего, отражает реальный факт – денежную компенсацию ярославским князьям со стороны Ивана III. Местные князья сохранили за собой часть родовых земель, но уже как пожалование от великого князя[551], перейдя на положение князей служебных.
Предыдущие присоединения к Москве суверенных княжеств – Нижегородско-Суздальского, Тарусского и Муромского в 1392 г. – осуществлялись по ханским ярлыкам. Имела ли отношение Орда к присоединению Ярославля? В 1992 г. В. Д. Назаров, исходя из предположения о переходе Ярославского княжества под московскую власть в 1466 г., допустил следующую цепочку событий: после того как хан Большой Орды (правители которой после распада к середине XV в. единой ордынской державы признавались в Москве сюзеренами) Махмуд во время попытки совершить поход на Русь в 1465 г. был атакован и разбит крымским ханом Хаджи Тиреем, ордынский престол захватил брат Махмуда Ахмат; воспользовавшись усобицей в Орде, Иван III сумел в 1466 г. купить ярлык на Ярославское княжество[552]. В позднейшей работе В. Д. Назаров под влиянием находки жалованной грамоты великого князя на ярославские территории 1464 г. вернулся к датировке присоединения Ярославля 1463 годом, но положение о «выкупе ярлыка» сохранил, правда, без определения даты этого события[553].
Полагаю, что, учитывая бесспорность датировки перехода Ярославля под московскую власть 1463 годом, есть основания иначе решать вопрос о связи этого события с действиями Орды. Через два года после присоединения Ярославского княжества хан Орды совершил попытку похода на Москву[554]. Поход против великого князя, возглавляемый самим ханом («самим царем», по терминологии русских источников), – событие почти уникальное. Ранее был всего один такой поход – Тохтамыша в 1382 г. (Мамай и Едигей, ходившие на Москву в 1380 и 1408 гг., не являлись ханами, а Улуг-Мухаммед, воевавший с Василием II в конце 30-х – первой половине 40-х гг. XV в., был ханом-изгнанником из Орды). Для подобного предприятия требовалось весьма серьезное нарушение вассальных обязательств. Не исключено, что за первые годы правления Ивана (великий князь с 1462 г.) накопилась задолженность по выплате ордынского «выхода». Но более вероятно, что поводом для похода стало невиданное прежде деяние – присоединение к Москве Ярославского княжества без ханской санкции. Можно вспомнить, что в первые годы правления Ивана III наблюдается такое проявление «нелояльности» к Орде, как изменение в тексте договорных грамот князей московского дома формулировки пункта об отношениях с ней: вместо указания, что «выход» может не выплачиваться, если «переменит Бог Орду» (применявшегося со времен Дмитрия Донского), появилось «А коли яз, князь велики, выхода в Орду не дам»[555], т. е. вопрос о выплате или невыплате дани стал ставиться в зависимость только от воли великого князя. Очевидно, в условиях напряженных отношений между Махмудом (хан с 1459 г.) и его братом Ахматом, а также правителем Крыма Хаджи-Гиреем Иван III стал действовать без оглядки на Орду и овладел Ярославлем без испрашивания ярлыка, ограничившись договоренностью с местными князьями.
«Меча»
В московско-рязанском договоре 1483 г. имеется лаконичная запись: «А Меча нам вѣдати вопчѣ»[556]. Речь идет о районе р. Красивой Мечи, правого притока Дона в верхнем течении (южнее Непрядвы). В конце XIV в. эта территория принадлежала Орде (именно до р. Мечи преследовали войска Дмитрия Донского татар после Куликовской битвы)[557]; нет причин полагать, что позднее она изменила свой статус. Поскольку в духовной Василия II Меча не упоминается, вероятнее всего относить присоединение данной территории к 70-м гг. XV в. и связывать (как и возвращение под московскую власть «мест татарских и мордовских») с ликвидацией зависимости от Орды. В данном случае бывшая ордынская территория оказалось под совместным управлением Москвы и Рязани.
Елец
В XIV столетии в г. Ельце, стоящем на р. Быстрой Сосне, левом притоке Дона (южнее Мечи), обосновались князья, происходившие из козельской ветви, и сформировалось особое княжество[558]. Последнее его упоминание относится к 1415 г., когда татары повоевали «Елечьскую землю»[559]. В договоре Ивана III с Иваном Васильевичем Рязанским 1483 г. Елец фигурирует среди московских владений[560]. Поскольку духовная грамота Василия II (1461–1462 гг.) о нем еще не упоминает, присоединение Ельца следует датировать временем между 1462 и 1483 гг. Скорее всего, оно произошло тогда же, когда и переход под московскую власть «Мечи» и «мест татарских и мордовских» – в 1470-е гг., вместе с ликвидацией зависимости от Орды. Елец лежал близ районов ордынских кочевий, и его присоединение отодвигало московские границы далеко на юг. Кому принадлежал Елец накануне присоединения к Москве, остается неясным. Высказывались предположения о подчинении его территории в XV в. Рязани[561] или Орде[562]. Учитывая, что расположенная севернее, ближе к территории Рязанского княжества, «Меча» до 1470-х гг., вероятнее всего, входила в число ордынских владений (см. параграф «Меча»), второе предположение кажется более предпочтительным.
Новгород
Новгородская земля со второй половины XIII в. признавала политическое верховенство великих князей владимирских (т. е. в XV столетии московских), но практически сохраняла полную самостоятельность, являясь по сути боярской республикой[563]. В 1470–1471 гг. часть новгородской знати склонилась к переходу под сюзеренитет великого князя литовского (он же король Польши) Казимира IV. Иван III нанес новгородцам летом 1471 г. поражение; по заключенному тогда мирному договору, к великому князю отходили новгородские «части» Волока и Вологды, в остальном же договор соответствовал «старине»[564]. Ликвидация новгородской независимости произошла в результате похода великого князя конца 1477 – начала 1478 г., окончившегося капитуляцией новгородского боярского правительства на условиях Ивана III, требовавшего, чтобы Новгород не отличался по своему положению от других составных частей его государства («хотим государьства на своей отчинѣ Великом Новѣгородѣ такова, как нашо государьство в Низовскои земли на Москвѣ»)[565]. Поводом для похода стал отказ новгородцев в мае 1477 г. называть великого князя московского не только «господином», но и «государем» (термином, фиксирующим, по понятиям того времени, большую степень зависимости), на что предыдущее новгородское посольство вроде бы давало свое согласие[566]. Основанием для покорения Новгородской земли московская сторона считала (судя по приведенной в московском летописании речи Ивана III новгородским послам во время конфликта 1471 г.) исконную принадлежность Новгорода потомкам Рюрика – вначале князьям киевским, затем (со Всеволода Большое Гнездо) владимирским[567]. Но по сути Новгород был присоединен чисто силовым путем[568].
Тверь
Тверское княжество после перехода в 1383 г. в наследственное владение московских князей великого княжения Владимирского (см. параграф «Великое княжение Владимирское») стало рассматриваться как равностатусное с ним государственное образование; с конца 1420-х гг. фиксируется его определение как «великого княжения Тверского» (см. Введение). Падение тверской независимости произошло в результате событий середины 1480-х гг. Осенью 1483 г. имело место обострение московско-тверских отношений, после чего тверской князь Михаил Борисович заключил договор с Литвой[569]. Союз с Казимиром IV был использован Москвой как повод для начала военных действий[570]. В результате в декабре
1484 г. Михаил Борисович был вынужден заключить с Иваном III договор, ставивший Тверь в зависимое положение: она лишалась права на самостоятельную внешнюю политику, Михаил признавал себя «молодшим братом» по отношению к Ивану Васильевичу и его сыну и соправителю Ивану Ивановичу[571]. В августе 1485 г. Иван III двинулся походом на Тверь: поводом стал перехват тверского посла к Казимиру[572]. Михаил Борисович бежал из осажденного города в Литву, и 21 сентября Тверь капитулировала. Иван III передал тверское княжение своему сыну Ивану, являвшемуся по матери внуком прежнего тверского князя Бориса Александровича[573]. Таким образом, присоединение Твери было осуществлено силовым способом; единственным «правовым» основанием можно считать родство Ивана Ивановича Молодого с тверским княжеским домом, но его права на тверское княжение при наличии здравствующего сына Бориса Александровича, Михаила, были, разумеется, эфемерны.
Хронология, способы и причины территориально-политических изменений
В предшествующем изложении зафиксировано
Для удобства дальнейшего рассмотрения данные о «примыслах» сводятся в таблицы по четырем примерно равным, шестидесятилетним периодам: 1) до 1305 г.; 2) до 1360 г.; 3) до 1425 г.; 4) до 1485 г.
Что касается первого периода, то здесь прежде всего следует констатировать, что начало «примыслам» положило не Московское княжество. Первыми здесь были князья Северо-Восточной Руси, но не московские, а переяславские, ростовские и ярославские. Московские князья делают первые приобретения на рубеже XIII–XIV вв. Известен в это время и случай «примысла» русских князей не из Северо-Восточной Руси (смоленских).
Во второй период (первая половина – середина XIV в.) московские князья усиливают активность в деле приобретения территорий. Можно сказать, что именно к середине XIV столетия определяется их лидерство по части увеличения своих владений за счет других политических образований. Тем не менее и в этот период имеет место факт «примысла», совершенного другими князьями Северо-Восточной Руси (суздальскими; была также неудавшаяся попытка со стороны тверских князей завладеть Нижегородским княжеством). Приобретения, сделанные князьями не Северо-Восточной Руси, не зафиксированы.
В третий период (вторая половина XIV – первая четверть XV в.) Москва безоговорочно лидирует, причем число приобретений, сделанных ее князьями, заметно превышает количество «примыслов» предшествующего периода. При этом были «примыслы» и у других князей Северо-Восточной Руси (ростовских, галицких, суздальско-нижегородских, тверских), а также князей рязанских.
В четвертый период (1430-1480-е гг.) общее количество приобретений становится намного меньше, чем в период предшествующий. Большинство из них – московские; однако даже в это время имеют место приобретения у иных (не московских) князей Северо-Восточной Руси (тверских и суздальско-нижегородских) и рязанских князей (правда, за исключением восстановления Нижегородско-Суздальского княжества ханом Улуг-Мухаммедом в 1445 г., все эти «примыслы» делались по соглашению с Москвой, фактически под контролем московских князей).
Таким образом, «примыслы» осуществляли многие русские князья. Процесс территориального передела не может характеризоваться как только расширение московских владений. Последнее как бы «затмевает» приобретения, сделанные другими князьями: во-первых, в силу своего большего размаха (который, повторим, стал таковым далеко не сразу, а только к середине XIV столетия), во-вторых, потому, что другие участники передела территорий сами рано или поздно стали объектом «примысла» – московского или литовского (включая Рязанскую землю – за пределами изучаемой эпохи, в 1521 г.).
Следует также отметить, что нередки были случаи потери «примыслов», причем такое случалось и с московскими князьями: они теряли на время Нижний Новгород, Галич, Ржеву, Тулу, «места татарские и мордовские», Козельск. Процесс роста московских владений не был однолинейным и гладким.
Всего выделяется 10 способов приобретения территорий. При этом в первый, второй и третий периоды преобладают способы, связанные с санкцией Орды. В первом и втором периодах их число близко к 100 %. В третьем периоде доля приобретений, сделанных с участием Орды, опускается до 3/5. В четвертый период она резко падает, почти до нуля.
Прямой захват характерен только для третьего и четвертого периодов (т. е. не ранее второй половины XIV в.). Свойственен этот способ главным образом московским князьям (10 случаев из 12). Только в третьем и четвертом периоде встречаются «примыслы», ставшие результатом договоренности между князьями без участия Орды, что коррелирует с ослаблением последней и усилением московских великих князей.
Приобретение территории по праву близкого родства с ее прежними владельцами отмечается только в первый и второй периоды (последний случай датирован первым десятилетием XIV в.).
Такой способ, как переход князей на положение служебных с передачей своих земель под верховную власть великого князя, фиксируется намного ранее, чем традиционно считалось (исходя из появления термина «служебные князья» в первой половине XV в.). Уже в 1320-1330-е гг. это происходит с княжествами Галицким, Углицким и Белозерским, во второй половине XIV столетия – с Ростовским, Стародубским, Фоминским, Березуйским, Нижегородско-Суздальским, Тарусским.
Следует констатировать значительную роль Орды в процессе территориального передела на русских землях[576]. В первый и второй периоды почти все «примыслы» русских князей совершаются с ордынской санкции, в третий – более половины, и только в XV в. роль Орды почти сходит на нет. Но делать на этой основе вывод об инициирующей роли ордынских ханов в ломке территориально-политической структуры русских земель вряд ли оправданно. Прямая инициатива Орды при «примыслах», видимо, была редкостью (она кажется вероятной лишь при передаче Брянского княжества смоленским князьям в 1290-е гг. и воссоздании Нижегородского княжества в 1341 г.). В большинстве случаев инициатива исходила от князей; Орда только поддерживала ее и пользовалась ею в своих интересах. Но само появление в середине XIII столетия центра верховной власти в Восточной Европе вне русских земель давало возможность для процесса территориального передела. Хан в принципе мог принять любое решение по поводу любого княжеского стола, оставалось только подыскать «правовое основание» для присвоения той или иной территории и добиться расположения ордынских правителей. Князья стали активно пользоваться этими возможностями.
Соотношение доли «примыслов», совершенных при участии Орды, у московских и иных князей следующее.
I период: московские князья – 33 %, иные – 100 %.
II период: московские князья – 88 %, иные – 100 %.
III период: московские князья – 50 %, иные – 71 % (в т. ч. князья Северо-Восточной Руси – 80 %).
IV период: московские князья – 0, иные – 25 % (в т. ч. князья Северо-Восточной Руси – 50 %).
В целом: московские князья – 46 %, иные – 72 % (в т. ч. князья Северо-Восточной Руси – 85 %).
Доля московских «примыслов», сделанных с участием Орды, во все периоды ниже, чем у правителей иных княжеств. Эти данные показывают, что традиционное представление об особой поддержке Ордой Москвы, способствовавшей выходу Московского княжества на первенствующие позиции, не вполне соответствует действительности[577].
Традиционно московская экспансия в историографии оценивалась как достаточно жесткая (независимо от положительной или «сдержанной» оценки ее в общеисторическом плане), в отличие от литовской, характеризуемой как более мягкая (опять-таки независимо от ее оценки: обычны суждения о договоренности с литовскими князьями местной знати). Анализ способов приобретения территорий вынуждает усомниться в таких оценках.
Оказывается, что «примыслы» московских (как и других русских) князей на русских землях осуществлялись всегда при наличии определенных «правовых», с точки зрения той эпохи, оснований. Сила могла применяться в качестве дополнительного средства (как в Ростове в 1328 г. или Нижнем Новгороде в 1392 г.). Но прямого захвата не было. Таковой фиксируется лишь в случаях, когда объектом приобретения были территории, принадлежавшие Литве или Орде (Ржевское, Фоминское и Березуйское княжества, ранее захваченные Литвой, Тула, «места татарские и мордовские», Меча, Елец), а также после ликвидации зависимости от Орды (при присоединении Новгорода и Твери). Между тем «примыслы» литовских князей на русских территориях иногда осуществлялись путем применения прямой силы: без каких-либо «законных» оснований были осуществлены присоединения части Черниговской земли[578], Смоленска[579], Козельска[580]. Таким образом, сравнительные оценки степени «жесткости» московской и литовской экспансий, по-видимому, также требуют пересмотра.
Поделиться книгой: