Помоги проекту - поделись книгой:
Антон Анатольевич Горский
От земель к великим княжениям. «Примыслы» русских князей второй половины XIII–XV в.
© Издательство «Индрик», 2010
© Горский A. A., Текст, 2010
Введение
В XII столетии на Руси сложилась система политических образований, именуемых в источниках «землями». В большинстве земель (Волынской, Галицкой, Муромской, Пинской, Полоцкой, Рязанской, Смоленской, Суздальской, Черниговской) правили определенные ветви княжеского рода Рюриковичей. Исключение составляли: Киевское княжество – на киевский стол, сохранявший значение главного, «старейшего» на всей Руси, могли претендовать князья разных ветвей, а территория княжества стала объектом «коллективного владения» сильнейших князей; Переяславское княжество – там в XII в. правили потомки Владимира Мономаха, но принадлежащие к разным ветвям; Новгородская земля – здесь местное боярство присвоило себе право приглашать князей по своему усмотрению, и ни одной из княжеских ветвей в Новгороде закрепиться не удалось. В начале XIII столетия, после прекращения местной ветви в Галицкой земле, объектом борьбы князей разных ветвей (волынской, черниговской, смоленской) стал также Галич. Пределы «земель» были в XII – начале XIII в. относительно стабильны – во всяком случае, переходы стольных городов той или иной земли (кроме четырех названных, чей статус был особым) под власть князей «чужой» ветви были явлением исключительным и кратковременным. Княжеские усобицы были борьбой не за захват «чужих» земель, а либо за общерусские столы (Киев, Новгород, в XIII в. – Галич), либо за перераспределение княжений внутри «земли» (т. е. между князьями одной ветви)[1].
Два с половиной века спустя, в конце XV столетия, после развала ордынского государства и ликвидации остатков зависимости русских земель от Орды, на восточнославянских территориях наблюдается совершенно иная политическая картина. Господствуют два крупных государственных образования – в историографии их принято определять как Великое княжество Литовское (государство с неславянским ядром, но примерно на 9/10 состоящее из русских территорий) и Великое княжество Московское. В качестве рудиментов старой структуры сохраняются только две земли – Псковская и Рязанская (обе в сильной зависимости от Москвы).
Произошедшие с середины XIII по XV в. политико-географические перемены отобразились в терминологии. В середине – второй половине XIII столетия самостоятельные политические образования продолжают именоваться (как и в период с середины XII в., с наступления «раздробленности») «землями». В источниках встречаем земли Суздальскую (она же Ростовская)[2], Галицкую[3], Черниговскую[4], Владимирскую (Владимира-Волынского)[5], Пинскую[6], Рязанскую[7], Муромскую[8]. Изменения начинают происходить в XIV в. Понятие «земля» продолжает употребляться[9], причем прилагается теперь и к владениям князей литовских («Литовская земля», наряду с обычным «Литва»)[10]. Но в отношении Северо-Восточной Руси старый термин «Суздальская земля» неизменен только в источниках новгородского происхождения[11]
В памятниках, созданных в самой Северо-Восточной Руси, его применение не выходит за рамки
В XV в. видим в источниках Новгородскую, Рязанскую, Псковскую «земли»[15]. В новгородских, литовских и тверских памятниках (а также в отдельных грамотах московских князей, но только тех, которые адресованы тверской или новгородской стороне) встречаются понятия «Московская земля»[16] и «великое княжение Московское»[17] (в отношении территории, подвластной великому князю московскому = владимирскому)[18]. К Литовскому государству прилагаются теперь три термина – «земля» («Литовская земля»)[19], «великое княжение» («Великое княжение Литовское»)[20], «великое княжество» («Великое князство Литовское»)[21]. Наконец, в XV в. как «великое княжение» начинает обозначаться еще одно государственное образование – Тверское[22].
Можно констатировать, что с XIV столетия прослеживается осмысление современниками перемен в территориально-политической структуре. В Северо-Восточной Руси появляется понятие «великое княжение», позднее (в XV в.) осмысленное соседями как «московское» (после утверждения титула великого князя владимирского, считавшегося формально главным князем на всей Руси[23], за князьями московского дома). В XV в. аналогичный термин начинает применяться к другому сильнейшему государственному образованию Восточной Европы – Литовскому (вместе с его аналогом «великое княжество»), а также к вышедшему в конце XIV в. из-под сюзеренитета великого князя владимирского Тверскому государству. Понятие «земля» сохраняется главным образом за теми крупными политическими образованиями, чей статус и границы в ордынскую эпоху существенно не менялись.
Таким образом, в течение периода со второй половины XIII по конец XV в. в Восточной Европе произошел грандиозный территориально-политический передел. Стабильность пределов «земель» сошла на нет, происходили масштабные присоединения владений одних политических образований другими, результатом чего стало в конце концов сохранение на политической арене всего двух реальных сил.
В историографии об этих присоединениях написано немало, но крайне неравномерно. Лучше всего изучен рост владений московских князей[24]. Однако и здесь есть свои пробелы: очень мало исследовано приращение территорий вне Северо-Восточной Руси («Суздальской земли» – владений потомков Всеволода «Болыіюе Гнездо»), изсостава соседних Смоленской, Черниговской, Рязанской и Муромской земель; исследователи лишь фиксировали приобретения московских князей на западном, южном и юго-восточном направлениях, не анализируя их способы[25] (при том, что по своему масштабу эти «примыслы»[26] сопоставимы с приращением московских владений на «северном направлении» – в пределах Северо-Восточной Руси). Получил освещение рост территории Великого княжества Литовского[27]. «Примыслы» же князей других политических образований фактически не исследовались. Между тем факты такого рода в источниках упоминаются в отношении рязанских и смоленских князей, а также ряда княжеств Северо-Восточной Руси, помимо Московского.
В настоящей работе делается попытка суммировать данные о территориальных переменах, сделав упор на выявление способов, механизмов приобретения русскими князьями тех или иных территорий. Временные рамки – от Батыева нашествия до второй половины 80-х гг. XV в., когда Московское и Литовское государства начали борьбу за передел уже поделенных между ними пространств Восточной Европы. Рассматриваются только случаи присоединения территориальных единиц
Изложение в книге ведется по территориальным единицам, в порядке хронологии известий об их приобретении; если та или иная единица несколько раз становилась объектом «примысла», о всех них рассказывается в одном параграфе. Территориальные единицы для удобства обозначаются в заглавиях названиями их столиц. В заключительном разделе делается попытка обобщающего анализа полученных данных о территориальных приобретениях[30].
Работа над темой велась при Финансовой поддержке РГНФ, проект № 05-01-01064а.
Несколько замечаний по поводу основных источников, использованных в работе. Наиболее информативным источником по истории «примыслов» являются акты – духовные и договорные грамоты князей (т. е. документы, одним из назначений которых была фиксация состава и пределов княжеских владений), жалованные грамоты. Со времени сводного издания духовных и договорных грамот (1950 г.) хронология некоторых из них была уточнена в работах ряда исследователей. В силу особой важности хронологии для изучаемой темы ниже приводится перечень отличных от предложенных в издании Л. В. Черепнина 1950 г. (ДДГ) датировок грамот, используемых в настоящей работе. № 1а (первая духовная грамота Ивана Калиты) – 1336 г.[31] № 1б (вторая духовная грамота Ивана Калиты) – 1339 г.[32] № 6 (договор Дмитрия Ивановича с великим князем литовским Ольгердом) – 1372 г.[33]
№ 7 (договор Дмитрия Ивановича с Олегом Ивановичем Рязанским) – 1381 г.[34]
№ 15 (договор Василия I с Михаилом Александровичем Тверским) – 1399 г.[35]
№ 16 (договор Василия I с Владимиром Андреевичем Серпуховским) – первая половина 1404 или первая половина 1406 г.[36]
№ 17 (духовная грамота Владимира Андреевича Серпуховского) – между началом 1404 и началом 1406 г.[37]
№ 21 (духовная грамота Василия I) – 1424 г.[38]
№ 25 (договор Ивана Федоровича Рязанского с великим князем литовским Витовтом) – 1427 г.[39]
№ 74 (духовная грамота Андрея Васильевича Вологодского) – ок. 1479 г.[40]
№ 88 (духовная грамота Ивана III) – конец 1503 г.[41]
На втором месте после актов по степени информативности в интересующей нас области стоят летописи. Ниже приводится схема основных генеалогических связей использованных в работе летописей XIV–XV вв., с учетом их не дошедших до нас протографов (они обозначены пустыми кружками)[42].
Кострома
Первое в ордынскую эпоху присоединение одного княжества к другому произошло в 1277 г. в Северо-Восточной Руси. В 1276 г. умер бездетным костромской князь Василий Ярославич, последние четыре года жизни являвшийся и великим князем владимирским[43]. Великое княжение получил его племянник Дмитрий Александрович, а Костромское княжество Василия было присоединено к великому княжеству Владимирскому[44]. Обычно этот факт трактуется как проявление права великого князя владимирского на выморочные княжества[45]. Однако следует заметить, что князь, наследовавший владение, был не только великим князем, но и старшим из ближайших родственников умершего: Дмитрий Александрович являлся старшим из племянников Василия (последнего в поколении сыновей Ярослава Всеволодича). Осторожней будет поэтому полагать, что при наследовании могли учитываться оба фактора: и близкое родство, и великокняжеский статус. Поскольку великое княжение Дмитрий получал по ханскому ярлыку, присоединение к его территории Костромского княжества несомненно подкреплялось ордынской санкцией.
Углич
В 1283 или 1285 г. умер бездетный углицкий князь Роман Владимирович, сын Владимира Константиновича, внук старшего сына Всеволода Большое Гнездо Константина Всеволодича[46]. Ближайшими родственниками его остались потомки двух других сыновей Константина – Василька, князя ростовского, и Всеволода, князя ярославского. В 1286 г. внуки Василька, Дмитрий и Константин Борисовичи (до этого 8 лет княжившие совместно в Ростове), разделили свои владения: старший, Дмитрий, получил Углич и Белоозеро, младший, Константин, – Ростов и Устюг[47]. Таким образом. Углицкое княжество по праву ближайшего родства отошло по смерти Романа Владимировича князьям ростовским; о санкции Орды на это данных нет, но поскольку речь шла о самостоятельном княжестве, правление в котором регулировалось ханским ярлыком, можно с высокой долей вероятности предполагать, что такая санкция была.
Под 6796 (1288/89) годом в Московской Академической летописи и Сокращенном ростовском своде конца XV в.[48] – памятниках, донесших ростовский летописный материал, стоит известие: «Седе Андреи Александрович на Ярославле, а Олександр Федоровичь на Углече поле»[49]. Практически все исследователи обходили его молчанием[50]. И это неудивительно: данное сообщение на первый взгляд представляется довольно странным. Ярославлем и до 1288 г., и в более позднее время, вплоть до своей смерти в 1299 г., владел князь Федор Ростиславич, представитель смоленской ветви, получивший ярославское княжение благодаря браку с наследницей ярославского стола[51]. Андрей Александрович, брат великого князя владимирского Дмитрия Александровича, княживший в то время в Городцена-Волге[52], не имел никаких наследственных прав на Ярославль, т. к. принадлежал к потомству не Константина Всеволодича, а его брата Ярослава. К тому же Федор был (и до и после 1288 г.) главным союзником Андрея в его борьбе с братом Дмитрием (см. об этом подробнее ниже), и непонятно, зачем Андрею вытеснять Федора из Ярославля. Неясно, что за Александр Федорович вокняжился в Угличе, которым с 1286 г. владел Дмитрий Борисович и который позднее также находился под властью ростовских князей.
Между тем подвергать сомнению достоверность известия 1288 г., видеть в нем ошибку летописца нет оснований. Это известие стоит в ряду сообщений ростовского происхождения, которые подтверждаются другими летописями: о смерти князя Романа Владимировича Углицкого (1283 или 1285 г.), о разделе княжений между Дмитрием и Константином Борисовичами (1286 г.), о вокняжении Дмитрия Борисовича в Ростове (1289 г.)[53]. Князь Александр Федорович, неизвестный по другим летописным источникам, в Московской Академической летописи и Сокращенном ростовском своде упоминается еще раз: под 1294 г. сообщается о его смерти[54]; следовательно, предполагать ошибку в передаче имени и отчества этого князя в известии 1288 г. нельзя. Во второй половине XIII в. известен только один взрослый князь Федор – Федор Ростиславич, и имя Александра Федоровича мог носить только сын этого князя[55]. Такое отождествление подтверждается Ростовским соборным синодиком, где упомянут сын Федора Ярославского Александр со своим сыном Дмитрием[56].
Отождествление Александра Федоровича с сыном Федора Ярославского позволяет пролить свет на «странное» известие 1288 г. Федор Ростиславич мог иметь претензии на «углицкое наследство»: сам он не принадлежал к потомству Константина Всеволодича, но его дети от ярославской княжны приходились Константину праправнуками. Поэтому вокняжение Александра Федоровича в Угличе следует рассматривать как временную победу ярославской княжеской ветви в борьбе за Углицкое княжество.
Но как могло получиться, что, приобретя Углич для сына, Федор Ростиславич одновременно потерял Ярославль?
С начала 1280-х гг. Федор Ростиславич помогал Андрею Александровичу в его борьбе со старшим братом Дмитрием, князем переяславским, за великое княжение владимирское. Дважды, в 1281 и 1282 гг., княжеская группировка, возглавляемая Андреем, наводила на Дмитрия Александровича ордынские войска[57]. Дмитрий сумел в 1283 г. вернуть себе великое княжение с помощью Ногая – фактически самостоятельного правителя западной (от Днепра до Дуная) части Орды[58]. В начале 1285 г. Ногай вместе со вторым после тогдашнего хана Туда-Менгу человеком в Орде – Телебугой (Тулабугой) – совершил неудачный поход на Венгрию. Результатом этого похода стало обострение отношений Телебуги с Ногаем[59]. И в том же 1285 г. Андрей Александрович предпринял новую попытку свергнуть брата Дмитрия с великокняжеского стола: он «приведе царевича, и много зла сътвори крестьяномъ. Князь же велики Дмитрии, съчтався с братьею, царевича прогна, а бояры Андрѣевы изыма»[60]. Поездка Андрея в Орду, скорее всего, была связана с получением сведений о разладе между двумя самыми влиятельными в ней лицами – Ногаем и Телебугой. Группировка, возглавляемая последним, и решила тогда использовать Андрея для нанесения удара по ставленнику Ногая в Северо-Восточной Руси. Перемены в распределении столов в 1288 г. также происходили сразу после серьезных событий в Орде.
В 1287 г. на ордынский престол взошел Телебуга[61]. Зимой 1287–1288 гг. он и Ногай совершили, соперничая друг с другом, походы на Польшу[62]. Очевидно, после возвращения Телебуги из польского похода Андрей и Федор направились к нему (визит в Орду при воцарении нового хана был обязательным ритуалом), рассчитывая, что новый хан предоставит им возможность расширить свои владения за счет земель их противников – Дмитрия Александровича и ориентировавшихся на него князей. Есть основания полагать, что к числу последних относился Дмитрий Борисович Ростовский, владевший в тот момент Угличем. Еще в 1281 г. между Дмитрием и Константином Борисовичами произошел конфликт; Константин отправился за поддержкой к великому князю Дмитрию Александровичу, тот приехал в Ростов и помирил братьев. Но в конце того же года Константин Борисович принял участие в ордынском походе против Дмитрия Александровича, а Дмитрий Борисович – нет (более того, татары разорили окрестности Ростова, которым, напомню, братья Борисовичи в то время владели совместно)[63]. Можно полагать поэтому, что условия соглашения между ростовскими князьями, заключенного при посредничестве великого князя, были выгодны для Дмитрия Борисовича и дали основания для недовольства Константину. В пользу союзнических отношений Дмитрия с великим князем говорит и заключение брака между его дочерью и сыном Дмитрия Александровича (1286 г.)[64].
Хан Телебуга в 1288 г., по-видимому, не решился передать Андрею Александровичу великое княжение владимирское, но санкционировал отнятие Углича у Дмитрия Борисовича с передачей его сыну Федора Ростиславича и обмен Городецкого княжества Андрея на Ярославское княжество Федора. Таким образом Андрей получал более богатое в то время княжество, а Федор также остался в выигрыше, поскольку к менее выгодному по сравнению с Ярославским Городецкому княжеству добавлялось Углицкое[65].
Под следующим, 6787 (1289/90) годом в летописях встречаются два «ростовских» известия. В одном из них говорится, что «князь Дмитреи Ростовьскии нача вѣдати всю свою очиноу и ходилъ ко Кашиноу ратью»[66], в другом – что «сѣде Дмитрии Борисовичь в Ростовѣ; тогда же бѣ много татаръ в Ростовѣ, и изгнаша их вѣчьем, и ограбиша их; того же лѣта князь Костянтинъ иде въ Орду»[67]. Очевидно, что перед нами разные варианты сообщения об одном и том же событии – вокняжении Дмитрия Борисовича в Ростове. Но в известии 1286 г. о разделе княжений под «отчиной» Борисовичей имелись в виду как Ростовское, так и Углицкое княжества[68]. Следовательно, слова «нача ведати всю свою отчину» нужно рассматривать в качестве указания на то, что Дмитрий овладел как Угличем (который он утратил в 1288 г.), так и Ростовом. Поход же его на Кашин был составной частью похода великого князя Дмитрия Александровича против Михаила Ярославича Тверского, завершившегося миром у этого города[69].
Успехи Дмитрия в 1289 г., после того как годом ранее он лишился углицкого стола, объяснимы только как результат поддержки со стороны великого князя и Ногая. Татары, «умножившиеся» в Ростове с вокняжением Дмитрия, – это, очевидно, отряд, присланный для его поддержки Ногаем. Причиной восстания могли стать поборы, производившиеся татарами в качестве платы за оказываемую Дмитрию Борисовичу помощь. Поскольку в результате восстания пострадали татары Ногая, кары со стороны Волжской Орды ростовцам не последовало[70].
В 1293 г. Андрей Александрович, Федор Ростиславич, Дмитрий и Константин Борисовичи отправились в Волжскую Орду, после чего ее хан Тохта послал против Дмитрия Александровича и его союзников (главными из которых в тот момент был и Даниил Александрович Московский и Михаил Ярославич Тверской) войско под началом своего брата Тудана (Дюденя). Были взяты города Владимир, Суздаль, Муром, Юрьев, Переяславль, Коломна, Москва, Можайск, Волок, Дмитров, Углич[71]. Сразу после похода Дюденя, в начале 1294 г., в Переяславле сел Федор Ростиславич, а в Новгороде (в конце февраля) – Андрей Александрович[72]. Тогда же в Угличе князем стал Александр, сын Константина Борисовича[73]. Занятие князьями «проволжской» группировки переяславского и новгородского столов – это дележ владений побежденного Дмитрия Александровича. Если полагать, что Углич в 1293 г. продолжал принадлежать Дмитрию Борисовичу или был передан его брату Константину[74], посажение в нем после татарского похода нового князя выглядит нелогично. Перераспределение столов производилось в пользу князей, союзных Волжской Орде, но в 1293 г. в этом лагере находился не только Константин Борисович, но и его старший брат. Сомнение усиливает и упоминание Углича в списке городов, взятых Дюденем и союзными ему русскими князьями. В этом перечне города, находившиеся под властью Андрея Александровича и его союзников – Федора Ярославского и ростовских Борисовичей, отсутствуют, и это естественно: князья, шедшие вместе с войском Дюденя, не наводили татар на собственные владения; целью похода были княжества, принадлежавшие их противникам[75]. Следовательно, взятие Дюденем Углича следует признать свидетельством того, что в 1293 г. этот город входил во владения князей, ориентировавшихся на Ногая, и именно поэтому после похода там был посажен князь ростовской ветви – это также было одним из актов дележа владений побежденных. Поскольку и оба ростовских Борисовича, и Федор Ярославский (чей сын сидел в Угличе в 1288–1289 гг.), входили в победившую группировку, следует полагать, что Углич им в это время не принадлежал.
Есть основания полагать, что Дмитрий Борисович после событий 1289 г. пошел на соглашение с братом Константином. В 1290 г. Дмитрий является ростовским князем[76]. В 1293 г. Дмитрий и Константин – союзники Волжской Орды, и в Угличе после похода Дюденя садится не один из них, а сын Константина. Если бы у Константина Борисовича не было в это время своего княжения, то логично ожидать, что в Угличе был бы посажен он сам. Скорее всего, по возвращении Константина из Волжской Орды, куда он отправился в 1289 г. (несомненно, с жалобой на брата, отнявшего у него ростовское княжение), между Константином и Дмитрием было поделено княжение в собственно Ростове – они оба стали считаться ростовскими князьями (при признании старшинства Дмитрия); такое положение уже существовало прежде, до присоединения к Ростовскому княжеству Углича. Углицкое же княжение было возвращено Александру Федоровичу. В результате Углич вновь оказался под властью враждебной великому князю Дмитрию Александровичу группировки. Но вскоре, в 1291 г., Телебуга был заманен Ногаем в ловушку и убит; на ордынский престол взошел поддерживаемый в то время Ногаем Тохта[77]. Очевидно, тогда, в пик могущества Ногая, Углицкое княжество было передано под власть Дмитрия Александровича: право великого князя на выморочный стол было поставлено выше права ближайшего родства. После же похода Дюденя 1293–1294 гг. Углич был возвращен князьям ростовской ветви[78] – союзникам Тохты, начавшего борьбу с Ногаем.
Таким образом, в борьбе за углицкое княжение второй половины 1280-х – первой половины 1290-х гг. впервые столкнулись право ближайших родственников и право великого князя владимирского. Перипетии борьбы за Углич были тесно связаны с политической ситуацией в Орде. Ордынская санкция имела решающее значение.
Переяславль-Залесский
Переяславским княжеством по смерти Александра Невского (1263 г.) владел его старший сын Дмитрий, с 1277 г. бывший и великим князем владимирским. В начале 1294 г., в результате похода ордынского войска Дюденя в поддержку группировки князей Северо-Восточной Руси, возглавляемой братом Дмитрия, Андреем Александровичем, в Переяславле сел главный союзник Андрея Федор Ростиславич (см. параграф «Углич»). Однако весной того же года благодаря поддержке Дмитрия и его союзников (Даниила Александровича Московского и Михаила Ярославича Тверского) татарским отрядом, присланным Ногаем, Андрей вынужден был уступить Дмитрию великое княжение (удержав лишь княжение в Новгороде, являвшееся частью великокняжеских прерогатив), а Федор – Переяславль[79]. Но Дмитрий Александрович умер по пути из Твери в Переяславль[80]. Это делало Андрея законным великим князем владимирским; что касается княжения в Переяславле, то здесь имелся прямой наследник – сын Дмитрия Иван.
В конце 1295 или начале 1296 г. Андрей Александрович отправился к хану Тохте. Вскоре после этого Иван Дмитриевич Переяславский оказался в Орде Ногая[81]. В отсутствие великого князя его противники, они же союзники Ивана – Даниил Московский и Михаил Тверской – начали действия против Андрея: Даниил Александрович занял новгородский стол (т. е. овладел частью великокняжеских прерогатив)[82]. Андрей в конце 1296 г. пришел из Орды с крупным татарским отрядом во главе с Неврюем и двинулся к Переяславлю (чей князь Иван все еще был у Ногая). Даниил Александрович и Михаил Ярославич выступили навстречу. Завязавшиеся переговоры приняли форму княжеского съезда во Владимире – стольном городе Андрея. Новгородское княжение было возвращено великому князю[83]. Переяславль в этих событиях явно являлся наряду с Новгородом яблоком раздора: именно переяславский князь ездил к Ногаю за поддержкой, в то время как Андрей Александрович был в Волжской Орде, именно к Переяславлю шел походом великий князь с ордынской ратью. Надо полагать, что целью поездки Андрея к Тохте было получение ярлыка на Переяславль (ярлык на великое княжение он получил от Тохты в 1293 г.). Противодействие московского и тверского князей и их уступки (возвращение новгородского стола, а также, вероятно, отказ от ориентации на Ногая и признание сюзеренитета хана Тохты[84]) привели к сохранению Переяславского княжества за Иваном Дмитриевичем.
Иван Дмитриевич Переяславский умер 15 мая 1302 г., не оставив наследников[85]. После этого великий князь Андрей Александрович послал в Переяславль своих наместников, а сам осенью того же года отправился в Орду за ярлыком на Переяславское княжество[86]. Но в конце 1302 г. Переяславль был занят Даниилом Александровичем Московским[87]. Даниил, равно как и Андрей, являлся ближайшим родственником (родным дядей) умершего князя. Таким образом, как и в случае с Угличем 1280-х – начала 1290-х гг., в борьбе за «переяславское наследство» были задействованы право великого князя и право родства[88].
5 марта 1303 г., во время пребывания великого князя в Орде, Даниил Александрович скончался[89]. В это время в Переяславле находился его старший сын Юрий: «А по животѣ княжѣ Даниловѣ переславци яшася за сына его за князя Юрья и не пустиша его на погребение отне»[90]. Очевидно, Даниил предполагал, что Юрий при его жизни будет переяславским князем. Великий князь Андрей возвратился из Орды с ханским послом осенью 1303 г. По его возвращении в Переяславле состоялся княжеский съезд: «…съѣхашася на съѣздъ въ Переяславль вси князи и митрополитъ Максимъ, князь Михаило Ярославичь Тферскыи, князь Юрьи Даниловичь Московскыи съ братьею своею; и ту чли грамоты, царевы ярлыки, и князь Юрьи Даниловичь приатъ любовь и взялъ себѣ Переяславль, и разъѣхашася раздно»[91]. По итогам съезда Переяславль остался за новым московским князем, Юрием, но, по-видимому, с условием, что после смерти Андрея Александровича он отойдет к его преемнику на великокняжеском столе[92]. Такой относительно приемлемый для Москвы результат съезда позволяет предполагать, что Даниил Александрович после занятия им Переяславля попытался каким-то образом подкрепить в Орде свои притязания на него и это уже после его кончины имело успех, хотя и ограниченный; возможно, Тохта не захотел чрезмерно усиливать Андрея.
Через год, 27 июля 1304 г., великий князь Андрей Александрович умер[93]. Претендентами на великое княжение выступили Михаил Ярославич Тверской и Юрий Данилович Московский. Оба в том же году отправились в Орду[94]. В 1305 г., пока Михаил и Юрий еще находились в Орде, брат Юрия Иван Данилович (будущий Калита) приехал из Москвы в Переяславль, судьба которого в связи с предстоящим появлением нового великого князя оказывалась неясной, и «сѣлъ въ немъ». Из Твери к Переяславлю подступило войско во главе с боярином Акинфом. Московская и переяславская рати разбили тверичей, Акинф погиб в бою[95].
Хан Тохта решил вопрос о великом княжении в пользу Михаила. Осенью 1305 г. тверской князь вернулся на Русь и в том же еще году ходил походом на Москву[96]; результатом этого похода стало, очевидно, признание московским князем прав Михаила на Переяславль, который в позднейших известиях выступает как великокняжеское владение[97].
Таким образом, в середине 1290-х гг. было предпринято две попытки овладения Переяславским княжеством при наличии живых законных правителей. Осуществлялись они путем апелляции к хану Орды, основанием служила нелояльность к нему переяславских князей, их ориентация на врага хана Тохты – Ногая. После того, как в 1302 г. переяславское княжение стало выморочным, в борьбе за него соперничали право ближайшего родства и право великого князя. Второе в конце концов возобладало. Решающее слово в определении судьбы Переяславля принадлежало ордынскому хану.
Брянск
Брянское княжество возникло в составе Черниговской земли в 40-е гг. XIII в. Его первым князем был сын убитого в 1246 г. в Орде черниговского князя Михаила Всеволодича Роман. С 60-х гг. Роман помимо брянского княжения занимал и черниговский стол. Брянским и одновременно черниговским князем был и его сын Олег Романович. Но в первой половине XIV столетия Брянское княжество выступает в источниках как владение князей смоленского дома[98].
Согласно Любецкому синодику, Олег Романович оставил свое княжение, постригшись в монахи[99]. Однако у него оставалось немало близких родственников: и двоюродные братья (правившие в Новосильском, Карачевском и Тарусском княжествах[100]), и, вероятно, родные племянники – сыновья старшего брата Олега, Михаила (умершего при жизни отца, Романа Михайловича)[101]. Почему же Брянск перешел под власть князей совсем иной ветви – смоленских Ростиславичей?[102] Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо выяснить время данного перехода.
В письме рижского архиепископа Федору Ростиславичу, являвшемуся смоленским князем в 1280–1297 гг., упоминается «князь брянский», онже наместник Федора (княжившего одновременно в Ярославле и жившего в основном в Северо-Восточной Руси) в Смоленске[103]. В 1284 г. наместником Федора был князь Андрей Михайлович, его племянник[104]. Вряд ли Федор мог использовать в качестве наместника не родственника, а представителя чужой княжеской ветви; тем более не было никаких оснований пойти в наместники к Федору брянскому князю, если бы он был «Ольговичем» (представителем черниговского княжеского дома), т. к. такой шаг означал бы признание зависимости от Смоленска, для чего у сильнейшего князя Черниговской земли не имелось никаких причин. Следовательно, переход Брянска под власть смоленских князей произошел уже в княжение Федора.
В 1285 г. в Брянске еще княжил Роман Михайлович: в этом году он «приходилъ ратью к Смоленску и пожже пригороды и отиде в своя си»[105]. Таким образом, дату перехода Брянска под власть смоленских князей следует искать в промежутке 1285–1297 гг. Поскольку после Романа какое-то время в Брянске княжил Олег, смоленские князья овладели Брянским княжеством, скорее всего, в первой половине или середине 1290-х гг.
Федор Ростиславич, бывший смоленским князем в 1285 г., во время похода на Смоленск Романа Михайловича Брянского, входил в коалицию князей Северо-Восточной Руси, ориентировавшихся на сарайских ханов и противостоявшую князьям, признававшим в это время своим сюзереном правителя западной части Орды – Ногая (см. параграф «Углич»). Как раз в 1285 г. из Волжской Орды в Северо-Восточную Русь пришел «царевич», призванный князьями «антиногайской» группировки, но был изгнан их противниками (во главе с великим князем владимирским Дмитрием Александровичем)[106]. Если поход брянского князя на стольный город Федора Ростиславича стоит в связи с этим событием, то в Романе следует видеть сторонника Ногая. Такое предположение хорошо объясняет, каким образом осуществлялись контакты между Ногаем и его сторонниками на Севере Руси: как проходили в 1283,1289 и зимой 1293–1294 гг. военные отряды Ногая в Северо-Восточную Русь[107], каков был маршрут поездок князей-вассалов Ногая к своему сюзерену, каким путем отвозилась в Орду Ногая дань, собранная с территорий зависимых от него северо-восточных княжеств[108]. Вряд ли эти маршруты могли пролегать западнее, через Смоленское княжество, которым владел Федор Ростиславич, или восточнее, через степи Подонья, находившиеся под контролем Волжской Орды. Кроме того, в сферу влияния Ногая входило Курское княжество, а после того, как местные князья вышли из повиновения, оно было подвергнуто разорению войском, посланным Ногаем[109]. Это было бы невозможно, если бы расположенный западнее Чернигов (которым владел брянский князь) был подвластен Волжской Орде.
«Проногаевская» ориентация брянских князей черниговского дома позволяет объяснить последующую судьбу брянского стола. Начало 90-х гг. XIII в. было временем апогея могущества Ногая, но с 1293 г. возведенный им на сарайский престол хан Тохта повел наступление на сферу влияния Ногая в русских землях. Им был организован поход Дюденя на великого князя владимирского Дмитрия Александровича и его союзников (зима 1293–1294 гг.), а в 1296 г. – акция Неврюя в поддержку нового великого князя Андрея Александровича против князей Северо-Восточной Руси, остававшихся вассалами Ногая – московского, тверского и переяславского (см. параграфы «Углич», «Переяславль»). Вероятнее всего, переход Брянска к смоленским князьям, главный из которых – Федор Ростиславич – был первым союзником главы «просарайской» коалиции Андрея Александровича, стоит в связи с этими событиями. Поскольку в начале 1294 г. в Северо-Восточную Русь прошло (надо полагать, обычным путем – через Киев и Брянск) войско Токтомера, посланное Ногаем (а до этого проехал от Ногая князь Михаил Ярославич Тверской)[110], следует думать, что тогда Брянском еще владел вассал Ногая. Поэтому можно предполагать, что либо незадолго до акции Неврюя 1296 г., либо одновременно с ней имело место принуждение Олега Романовича к уходу с политической сцены и передача Тохтой Брянска смоленским князьям. Таким образом блокировались связи Ногая с его сторонниками на Севере Руси, а Черниговская земля фактически рассекалась надвое и лишалась перспектив политической интеграции[111].
В первой половине XIV в. Брянск выступает как центр княжества в составе Смоленской земли, в котором не закрепилась особая правящая линия: в первом брянском князе смоленской ветви по косвенным данным следует видеть Александра Глебовича (племянника Федора Ростиславича), позднее за брянский стол боролись сын и брат Александра, затем в Брянске княжил его племянник Дмитрий Романович[112].
Коломна
Коломна и относящиеся к ней волости в духовных грамотах Ивана Калиты (30-е гг. XIV в.) фигурируют как московское владение[113]. В домонгольскую эпоху Коломна была в составе Рязанского княжества[114]. В историографии до недавнего времени присоединение Коломны к Московскому княжеству связывали с двумя сообщениями о московско-рязанских отношениях на рубеже XIII–XIV вв.: 1) поход Даниила Александровича осенью 6809 ультрамартовского (т. е. 1300[115])г. к Переяславлю-Рязанскому, в результате которого рязанский князь Константин Романович был разбит и попал в московский плен[116]; 2) приезд Юрия Даниловича осенью 6815 г. (по датировке, содержащейся в Троицкой и Симеоновской летописях; реально, видимо, речь шла о событиях осени 1305 г.[117]) в Москву «с Рязани» и убийство им зимой того же года содержавшегося в плену Константина Рязанского[118]. Недавно, однако, были предложены две другие датировки.
К. А. Аверьянов предположил, что в начале XIV в. московским князьям досталась половина Коломны, а другую приобрел еще в конце 1210-х гг. отец Александра Невского Ярослав Всеволодич, в качестве приданого за своей третьей женой – рязанской княжной[119]. Безосновательность такой гипотезы показана А. Б. Мазуровым[120]. Добавлю, что Ярослав Всеволодич (чей третий брак, следует отметить, фантастичен[121]) не владел в конце 10-х гг. XIII в. Москвой, и Коломна должна была бы в этом случае отойти к его Переяславскому княжеству, а не к великому Владимирскому, в составе которого Москва находилась до смерти Александра Невского.
По мнению А. И. Цепкова, Коломна была присоединена к Московскому княжеству только в 1325–1327 гг.; основанием для этого служит упоминание в московско-рязанских докончаниях XV в. границы между княжествами, начиная со времен Ивана Калиты и Ивана Ярославича Рязанского, одновременно правивших только в этот отрезок времени[122]. Но дело в том, что отсылка к временам этих князей в договорных грамотах касается «Володимерьского порубежья», т. е. границы Рязанского княжества не с собственно Московским, а с великим Владимирским; Коломна же упомянута при описании собственно московско-рязанской границы, которое отсылок к прежним правителям не содержит[123].
Автор новейшего монографического исследования о средневековой Коломне А. Б. Мазуров, рассмотрев историографию вопроса и справедливо отводя точки зрения К. А. Аверьянова и А. И. Цепкова, ограничился констатацией, что присоединение Коломны имело место «около 1300–1306 гг.», посчитав, что по недостатку источников окончательно решить этот вопрос невозможно»[124]
Полагаю, что проблема проясняется, если уделить внимание записи Лаврентьевской летописи под 6808 ультрамартовским (т. е. 1299) г.:
«Того же лѣта рязаньскыи князи Ярославичи у Переяславля»[125]. Во фразе пропущено сказуемое. Речь явно идет о борьбе разных ветвей рязанской династии за главный стол земли, развернувшейся после смерти в том же 1299 г. князя Ярослава Романовича[126]. У него остался младший брат Константин и сыновья Михаил и Иван – те самые «Ярославичи»[127]. А в следующем году «Данило князь московъскыи приходилъна Рязань ратью и билися у Переяславля, и Данило одолѣлъ, много и татаръ избито бысть, и князя рязанского Костянтина нѣкакою хитростью ялъ и приведъ на Москву»[128]. Видимо, имело место вмешательство Даниила в рязанскую усобицу на стороне Ярославичей[129]. Позже на рязанском столе княжил Михаил (он упомянут в жалованной грамоте, предположительно датируемой 1303 г.), а затем (до 1327 г.) Иван[130]. Очевидно, при поддержке московского князя, победившего и пленившего Константина, Ярославичи и овладели Переяславлем-Рязанским. Платой Даниилу за помощь стала Коломна.
В предшествующую эпоху Коломна была, по-видимому, стольным городом удела в Рязанском княжестве[131]. Не исключено, что это был удел именно Константина Романовича – младшего из трех братьев (собственный удельный стол Ярослава был в Пронске[132]). Если это так, то Даниил в обмен на помощь Ярославичам в овладении главным столом Рязанской земли получил удел (или часть удела со стольным городом) побежденного им и его союзниками князя.
Приезд Юрия в 1305 г. в Москву «с Рязани», видимо, имел место при возвращении его из Орды. Не исключено, что летописное известие[133] намекает на какие-то переговоры московского князя с рязанскими Ярославичами по поводу судьбы пленного Константина и Коломны. Вскоре Юрий убивает Константина. Согласно поздней (20-е гг. XVI в.) Никоновской летописи, в 1308 г. в Орде был убит сын Константина Василий[134]. С событиями 1305 г. и, возможно, с гибелью Василия допустимо связывать закрепление присоединения Коломны к Москве, но событием, в связи с которым можно говорить о реальных механизмах этого присоединения, является только военный конфликт 1300 г. Таким механизмом стало, по-видимому, соглашение московского князя с одной из противоборствующих группировок князей Рязанской земли.
Неясен вопрос о приокских волостях, находившихся западнее тех, которые в духовных грамотах московских князей характеризуются как «коломенские» – расположенных по левым притокам Оки Лопасне и Наре и вошедших по завещанию Ивана Калиты в удел его младшего сына Андрея[135]. Существует как мнение об их присоединении вместе с Коломной[136], так и о переходе из Черниговской земли в состав Суздальской (и, следовательно, с 70-х гг. XIII в. – выделившегося тогда в ее составе[137] Московского княжества) во времена Всеволода Большое Гнездо[138]. Представляется, что есть основания говорить о присоединении в 1300 г. территорий по р. Лопасне. В завещании сына Калиты Ивана Ивановича предусматривается возможность потери по воле Орды «Коломны, или Лопастеньских мѣстъ, или отмѣнных мѣстъ Рязаньскихъ»[139]. «Отменные места рязанские» отошли к Москве при сыновьях Калиты[140]. Раз «Лопастенские места» названы между двумя приобретениями, сделанными из земель Рязанского княжества, не может вызвать сомнений, что и они находились ранее в ее составе (отчего бы опасаться отнятия Ордой исконно московских территорий?) и были присоединены к Москве не раньше Коломны. «Лопастенские места» включали в себя и населенный пункт Лопасню, расположенный на правом берегу Оки напротив устья р. Лопасни[141]. В 1353 г. Лопасня была захвачена рязанским князем Олегом Ивановичем и впоследствии (по московско-рязанскому договору 1381 г.) сохранялась за Рязанью[142]. Земли же по р. Наре под определения «Коломна» и «Лопастенские места» не подходят: от коломенских волостей они отделены расположенной восточнее Лопасней, а «лопастенскими» вряд ли могли быть названы, так как Лопасня – менее значительная река, чем Нара. Следовательно, территории по р. Наре (часть будущего Серпуховского удела), скорее всего, не рассматривались как отнятые у Рязани; вероятно, они были в составе Московского княжества с начала его существования[143].
Можайск
Можайск называется среди московских владений в духовных грамотах Ивана Калиты[144]. Ранее он входил в состав Смоленскойземли: князь Федор Ростиславич, младший сын смоленского князя Ростислава Мстиславича, до своего вокняжения в Ярославле (датируемого временем ок. 1260 г.[145]) благодаря браку с местной княжной, княжил в Можайске[146].
Традиционно считалось, что Можайск был присоединен к Московскому княжеству в 1303 г. Основанием этому служила летописная запись под 6812 ультрамартовским годом: «и тое же весны князь Юрьи Данилович съ братьею своею ходилъ къ Можаеску и Можаеск взялъ, а князя Святослава ялъ и привелъ к себѣ на Москву»[147]. Действительно, вроде бы это известие прямо говорит о захвате московскими войсками Можайска, о наличии там князя (брата князя смоленского Александра Глебовича[148]). Естественно думать, что Святослав Глебович владел Можайским уделом в составе Смоленской земли.
Однако весна 1303 г. – самое неподходящее время для наступательных действий Москвы против соседнего Смоленского княжества (в несколько раз более крупного, чем Московское). Только что, 5 марта, умер московский князь Даниил Александрович. В конце предыдущего, 1302 г., Даниил занял ставший выморочным столом после смерти князя Ивана Дмитриевича Переяславль, в то время как великий князь владимирский Андрей Александрович отправился в Орду за ярлыком на Переяславское княжество. Он возвратился только осенью 1303 г. Таким образом, весной того же года первой заботой Юрия Даниловича и его братьев, только что потерявших отца, был Переяславль – они ожидали возвращения Андрея с ханским решением и татарскими послами; ситуация была настолько напряженной, что Юрий, находившийся в момент смерти отца в Переяславле, даже не приехал на его похороны (см. параграф «Переяславль»). Трудно найти более неблагоприятный момент для экспансионистских предприятий.
Кроме того, обращает на себя внимание тот факт, что Можайск был в числе городов, взятых зимой 1293–1294 гг. ордынским войском Дюденя, брата хана Тохты, призванным Андреем Александровичем в борьбе против его старшего брата, тогдашнего великого князя владимирского Дмитрия и его союзников, в число которых входил Даниил Александрович Московский[149]. Захватывались в ходе этой военной операции города враждебных Андрею князей. Но если Можайск принадлежал тогда еще Смоленскому княжеству, то он был городом, подвластным главному союзнику Андрея – Федору Ростиславичу Ярославскому, который с 1281 г. занимал одновременно с ярославским и смоленский стол. Федор шел вместе с Андреем и Дюденем: зачем ему разорять город собственного княжества?
Как говорилось выше (см. параграфы «Углич», «Брянск»), с 1283 г. в Северо-Восточной Руси противоборствовали две княжеские группировки. Одна из них, в которой главным был Андрей Александрович, а вторым по значению – Федор Ростиславич, ориентировалась на сарайских ханов, другая, где первым лицом был Дмитрий Александрович, а вторым Даниил Московский, – на Ногая, фактически самостоятельного правителя западной части Орды – от Дуная до Днепра. Пик могущества Ногая имел место в 1291 г. Тогда Ногай сумел устранить своего врага хана Телебугу и посадить на сарайский престол собственного ставленника Тохту. Но вскоре Тохта вышел из-под контроля Ногая и начал наступление на его сферу влияния в русских землях, проявлением чего и стал поход Дюденя зимы 1293–1294 гг. Ногай в ответ направил в Северо-Восточную Русь войско под командованием Токтомера. В марте 1294 г., когда татары Дюденя ушли обратно в Орду, Токтомер и Дмитрий Александрович находились в Твери, а Андрей Александрович – в Новгороде, между враждующими сторонами завязались переговоры, на которые от «проногаевской коалиции» ездил некий Святослав[150]. Если верно его отождествление с князем Святославом Глебовичем, захваченным Юрием Даниловичем девять лет спустя в Можайске[151], то можно полагать, что Святослав был можайским князем и входил (вместе со своими «соседями» – московским и тверским князьями) в «проногаевскую» группировку, вступив таким образом в конфронтацию со своим дядей Федором Ростиславичем, отчего его город и подвергся нападению. Позже (в эпоху Ивана Калиты и его сыновей) дети Святослава владели Вяземско-Дорогобужским княжеством (в составе Смоленской земли к западу от Можайского), прежде принадлежавшим двоюродному брату смоленских Глебовичей Андрею Михайловичу. Андрей последний раз упоминается в качестве вяземского князя под 6808 г. ультрамартовским (т. е. 1299) в связи с попыткой смоленского князя Александра Глебовича, брата Святослава, захватить принадлежащий ему Дорогобуж[152]. Возможно. Святославу удалось в самом начале XIV в. (между 1299 и 1303 гг.) овладеть княжеством Андрея с помощью Даниила Московского, и ценой за поддержку стал Можайск (поскольку приобретенное Вяземско-Дорогобужское княжество было намного крупнее Можайского, такая уступка не выглядит чрезмерной). После же смерти Даниила Святослав мог попытаться, воспользовавшись сложной ситуацией в Московском княжестве (сосредоточенность Даниловичей на задаче удержания Переяславля), вернуть свой прежний стольный город (или отказаться его отдавать, если договоренность об уступке Можайска Москве еще не была реализована), что и было пресечено Юрием Даниловичем.
Если же Святослав, ведший переговоры с Андреем Александровичем в 1294 г., не тождествен князю Святославу Глебовичу[153], возможна другая версия событий вокруг Можайска. Он мог быть передан Даниилу из владений Федора Ростиславича Смоленского и Ярославского в 1291 г., в момент наивысшего могущества Ногая (подобно тому, как Углич тогда перешел из владения сына Федора Александра к великому князю Дмитрию – см. параграф «Углич»); если в 1293 г. Можайск уже был московским владением, понятно, что противники Дмитрия и Даниила напали на этот город. Удержать его и вернуть Федору им, однако, вряд ли бы удалось, так как успех похода Дюденя был почти полностью сведен на нет действиями посланного Ногаем войска Токтомера, а позднее, зимой 1296–1297 гг., Даниил Александрович (ставший по смерти брата Дмитрия в 1294 г. главой «проногаевской» коалиции) и его союзники признали власть Тохты[154]. В 1303 г., если верна данная версия событий, имела место попытка смоленских князей, воспользовавшись сложным положением в Московском княжестве, вернуть себе Можайск.
В любом случае надо полагать, что в 1303 г. произошел не прямой захват Можайского княжества, а ответная акция московских князей по отношению к территории, вошедшей в состав московских владений еще при Данииле Александровиче. Способом приобретения была либо плата за союзническую помощь (если справедлива первая из изложенных выше версия событий), либо санкция Орды (если верна вторая версия)[155].
Нижний Новгород
Нижний Новгород в последней трети XIII в. был вторым по значению городом в Городецком княжестве – уделе Андрея Александровича, старшего брата Даниила Московского. После кончины Андрея в 1304 г. Городецкое княжество перешло к его сыну (о его пребывании в Нижнем Новгороде говорит летописное известие 1305 г.[156]).
Очевидно, именно во время правления Михаила Андреевича столицей княжества стал Нижний Новгород, т. к. во всех последующих (с 1311 г.) известиях о событиях, происходивших на его территории, именно Нижний выступает в этом качестве.
В начале 1311 г. в Нижнем Новгороде находился Юрий Данилович Московский, а сын тогдашнего великого князя владимирского Михаила Ярославича Тверского Дмитрий пытался совершить на него поход: «Князь Дмитреи Михаиловичь Тферьскии, собравъ воя многи, и хотѣ ити ратью къ Новугороду на князя на Юрья, и не благослови его Петръ митрополитъ столомъ въ Володимери; он же стоявъ Володимери 3 недѣли и рать распусти и възвратися въ землю свою»[157]. Что означает «не благослови… столомъ въ Володимери»? Владимирский стол не мог иметься в виду, поскольку им владел отец Дмитрия Михаил, и нелепо предполагать, что княжич (12 лет от роду[158]) посягал на отцовское великое княжение. Полагаю, что «въ Володимери» летописного известия – не более чем место действия (здесь пребывал митрополит, сюда пришел, двигаясь из Твери к Нижнему, княжич Дмитрий Михайлович, тут имело место «неблагословление»), а стол имелся в виду нижегородский[159]: Петр отказался поддержать стремление тверских князей овладеть Нижегородским княжеством путем посажения там Дмитрия Михайловича[160].
Борьба московских и тверских князей за Нижний Новгород означает, что незадолго до 1311 г. нижегородский стол освободился[161] – надо полагать, в результате бездетной смерти Михаила Андреевича. И вновь столкнулись два права на выморочное наследство: ближайших родственников, коими были Юрий и другие Даниловичи, единственные двоюродные братья умершего[162], и великого князя владимирского. Известно, что во время церковного собора в Переяславле, датируемого концом 1309 или 1310 годом, Михаил Ярославич находился в Орде[163]. Очевидно, он был там и во время похода своего сына на Нижний Новгород: в противном случае необъяснимо, почему это предприятие возглавил не Михаил (что было бы естественно, так как в Нижнем находился сам Юрий), а 12-летний княжич. Вряд ли можно предполагать два визита Михаила в Орду с небольшим интервалом: по-видимому, была одна длительная поездка. Скорее всего, она и была связана с освобождением нижегородского стола: выморочное княжество должно было отойти под власть великого князя владимирского, и Михаил отправился к Тохте за ярлыком. Но, как и в случае с Переяславлем в 1302 г., московский князь (напомним, ближайший родственник – двоюродный брат умершего князя нижегородского[164]) в отсутствие на Руси великого князя овладел пустующим столом.
В результате нижегородским князем стал брат Юрия Борис Данилович[165]; таким образом (как и в случае с Переяславлем 1303–1305 гг.), Нижегородское княжество стало образованием, возглавляемым представителем московского дома. В 1320 г. Борис Данилович умер и нижегородское княжество отошло в состав великого Владимирского, которым тогда владел Юрий[166]. Вскоре, в 1322 г., хан Узбек отнял у Юрия великое княжение и передал его тверскому князю Дмитрию Михайловичу[167]. Вместе с великим княжением и Нижегородское княжество оказалось под властью тверских князей. В 1328 г., после антиордынского восстания в Твери, Узбек поделил великое княжение Владимирское между Иваном Даниловичем Московским и суздальским князем Александром Васильевичем; Нижний Новгород и Городец оказались в составе той его части, что управлялась Александром[168]. Но по прошествии трех лет, по смерти Александра Васильевича (1331 г.), они вместе со всей его половиной великого княжества отошли к Ивану Калите. Возможно, в конце 1330-х гг. Иван Данилович создал в Нижнем особый стол, передав его своему старшему сыну Семену[169]. По смерти Ивана Калиты в 1340 г. великим князем владимирским стал Семен Иванович, но на следующий год Узбек, очевидно, не желая чрезмерно усиливать московского князя, выделил Нижегородское княжество из великого княжества и передал его суздальскому князю Константину Васильевичу[170]. В 1343 г., когда на ордынском престоле был уже сын Узбека Джанибек, Семен Иванович предпринял попытку вернуть Нижний Новгород и Городец под свою власть. Он заручился поддержкой нижегородских и городецких бояр, отправившихся вместе с ним к хану. Но Джанибек решил спор в пользу Константина Суздальского[171]. Нижний Новгород и Городец на полвека вошли во владения князей суздальского дома. «Старшим» считался при этом именно нижегородский стол, ниже по рангу стояли княжения в Суздале и Городце[172].
В начале 1390-х гг. Нижний Новгород был присоединен к владениям великого князя московского. В отношении того, как это происходило, среди исследователей существует расхождение во мнениях, связанное с тем, что одни летописи говорят об одной поездке Василия I в Орду с целью получения Нижегородского княжества, а другие – о двух.
Н. М. Карамзин и СМ. Соловьев представляли присоединение Нижнего как однократный акт – в 1392 г. Василий Дмитриевич поехал в Орду к хану Тохтамышу, получил ярлык на Нижний Новгород, и осенью того же года нижегородский князь Борис Константинович был сведен со своего стола[173]. A.B. Экземплярский, поначалу разделивший такую трактовку событий[174], позже склонился к мнению, что после овладения Нижним Василий совершил еще одну поездку к Тохтамышу; если в результате первой он получил ярлык на нижегородское княжение, то теперь хан «утвердил» за ним Нижний Новгород[175]. Тезис об «утверждении» нижегородского княжения за Василием в результате второй поездки был повторен А. Е. Пресняковым, причем возвращение великого князя из нее он отнес к 1394 г.[176]. Л. В. Черепнин высказался в пользу тезиса, что имела место одна поездка Василия в Орду[177]. Из такого же представления исходит В. А. Кучкин[178]. Я. С. Лурье, напротив, развил точку зрения о «двухэтапности» присоединения Нижнего Новгорода: приехав в Орду в первый раз, в 1392 г., Василий ярлыка не получил, а только заручился поддержкой какой-то части татарской знати; с ее помощью он захватил Нижний; после этого, в 1393 г., Тохтамыш задним числом выдал Василию ярлык[179]. С. А. Фетищев, полагая, что присоединение по ярлыку совершилось в 1392 г., посчитал, что нет оснований отвергать известия о второй (1393 г.) поездке Василия в Орду: она могла быть связана с опасениями великого князя, что Тохтамыш может еще раз «перепродать» Нижний Новгород[180].
Итак, главный вопрос, на который замыкается вся дискуссия, – один или два раза побывал Василий Дмитриевич в Орде по поводу нижегородского княжения.
В Троицкой летописи, по свидетельству Н. М. Карамзина, речь шла об одной поездке, результатом которой и было получение ярлыка на Нижний Новгород[181]. По всей видимости, близкий к Троицкой текст содержат Московский свод конца XV в. и Ермолинская летопись[182]. В них события имеют точную хронологию: 16 июля 1392 г. Василий отправляется к Тохтамышу, 24 октября возвращается с пожалованием в Москву, 6 ноября приходит в Нижний Новгород и остается там до Рождества[183]. Рогожский летописец и Симеоновская летопись (восходящие к тверской редакции общерусского свода начала XV в.) говорят под 6900 г. вроде бы о двух поездках Василия в Орду. Первая закончилась пространно описанным занятием Нижнего Новгорода (во время которого была нейтрализована попытка сопротивления со стороны Бориса Константиновича), про вторую говорится кратко: «тое же осени месяца октября въ 20 день прииде князь великий Василеи Дмитреевичь на Москву, посажен Богомъ и царемъ. Тактамышь придасть ему царь къ великому княженью Новъгородъ Нижний съ всѣмъ княжениемъ, и бысть радость велика въ градѣ Москвѣ о приездѣ его»[184].
Если полагать, что было две поездки, то той, что описана в Московском своде и Ермолинской летописи, в Рогожском летописце и Симеоновской летописи соответствует вторая, из которой Василий вернулся 20 (по Рогожскому – Симеоновской) или 24 (по Московскому своду – Ермолинской летописи) октября. Следовательно, первая поездка должна была состояться до 16 июля, когда Василий отправился во вторую, окончившуюся в октябре. После первой поездки Василий, согласно Рогожскому – Симеоновской, приезжал в Нижний Новгород «по мале времени» после сведения посланными им от Коломны боярами и татарским отрядом со стола Бориса Константиновича, т. е. маршрут передвижений великого князя был таким же, как во время второй поездки (Москва – Орда – Москва – Нижний Новгород – Москва). Следовательно, первая поездка должна была занять примерно столько же времени, сколько вторая, длительность которой (без учета пребывания Василия в Нижнем) – 113 дней. Предположим, что Василий в первый раз был в Нижнем недолго и вся его первая поездка заняла 4 месяца. Это значит, что выехать во вторую 16 июля он мог в случае, если отправился в первую в начале марта, т. е. в первые дни 6900 мартовского года, и, вернувшись из Нижнего в Москву, тут же, без передышки, вновь поехал в Орду. Слишком много натяжек. Гораздо проще объяснить наличие в Рогожском – Симеоновской двух известий о возвращении Василия из Орды (напомним, что второе известие говорит только о возвращении) тем, что первый, пространный рассказ о присоединении Нижнего, содержащий явную антимосковскую направленность, вышел из-под пера составителя тверской обработки свода начала XV в.[185] (являвшейся протографом Рогожского – Симеоновской), а второе, краткое известие восходит к самому этому своду (т. е. Троицкой летописи или ее протографу). Поскольку об отъезде Василия в Орду и о приходе его в Нижний Новгород уже говорилось в пространном рассказе, составитель протографа Рогожского – Симеоновской не стал повторять эти сведения (они дошли в составе Московского свода и Ермолинской летописи), а оставил только сообщение о приходе Василия 20 октября в Москву с пожалованием и о радости в столице.
Но памятники, связанные с новгородским летописанием, также дважды говорят о поездках Василия в Орду. В НiЛ под 6900 г. сначала говорится, что «вышед из Орды князь великыи Василии Дмитриевиць и взя Нижний Новъгород и пойма князѣи и княгинь в таль; а князь Семеонъ бѣжа в Орду». Ниже (после нескольких известий о новгородских событиях) сказано, что «того же лѣта пошелъ князь великыи Василии Дмитриевич в Орду, позванъ цесаремъ»[186]. Но статья 6900 г. составлена из нескольких коротких сообщений, не выстроенных в строго хронологическом порядке: после второго известия о поездке Василия в Орду следует упоминание о событии, происшедшем в июне[187]. Поэтому вероятно, что в новгородский свод начала XV в. (протограф ШЛ) попало два известия о поездке Василия из разных источников. Поскольку в одном из них говорилось только об отъезде великого князя (с акцентом на то, что он был вызван ханом), а в другом только о возвращении и взятии Нижнего Новгорода, сводчик не разобрался, что речь идет о разных фазах одной поездки, и поместил их отдельно, при этом известие об отъезде оказалось поставлено позже известия о возвращении.
Новгородская IV и Софийская I летописи (восходящие, напомним, к общему протографу – так называемому Новгородско-Софийскому своду) дают под 6900 г., после описания происшедшего в мае – июне (т. е. там, где в НiЛ помещено второе сообщение о поездке Василия в Орду), следующее известие: «Ходилъ князь великий Василеи Дмитриевичь въ орду къ царю Тахтамышю, и вышедъ из орды на великое княжение, и ходи подъ Нижний Новъгородъ ратью и взя градъ за себѣ, а князей и княгинь пойма въ таль, а князь Семионъ Дмитриевичь оубѣжа в орду»[188]. Очевидно, что оно восходит к тому же источнику, что и первое известие в НiЛ. Кроме того, Новгородская IV летопись в начале статьи 6900 г. содержит сообщение о поездке Василия, дословно совпадающее с НiЛ: «Того же лѣта, вышедъ из орды, князь Василеи Дмитриевичь взя Нижний Новгородъ и пойма князи и княгинь в таль, а князь Семионъ бѣжа в орду»[189]. В Софийской I его нет, и, следовательно, Новгородско-Софийский свод содержал под 6900 г. одно известие о поездке Василия в Орду и взятии Нижнего Новгорода, восходящее, как и первое известие НiЛ, к новгородскому своду начала XV в. Под 6901 г. в Новгородской IV и Софийской I летописях читается другое известие о поездке Василия, причем она подается именно как вторая поездка: «Ходи въ другеи рядъ князь Василеи в орду къ царю, и онъ ему далъ Новгородчкое княжение Нижняго Новагорода, Муромъ, Мещеру, Торусоу»[190]. Сразу же после этого говорится: «а Бектут царевичь взял ратью Вятку. И князь Борисъ преставися Костянтиновичь»[191]. Однако Троицкая летопись относит поход Бектута к 6899 г., а смерть Бориса – к 6 мая 6902[192]; последнее подтверждается тем фактом, что еще 8 декабря 6901 г. Борис выдал жалованную грамоту на земли в Посурье[193]. Похоже, что в Новгородской IV – Софийской I летописях под 6901 г. дан комплекс известий о «средневолжско-вятских» событиях, происшедших в разное время. В таком случае сообщение о пожаловании Василию Нижнего Новгорода и иных земель является еще одним вариантом известия о получении великим князем ярлыка на нижегородское княжение, имевшем место в 1392 г.; составитель протографа Новгородской IV – Софийской I летописей принял его за известие о другой поездке Василия (возможно, потому, что в его общем с НiЛ младшего извода источнике говорилось о двух поездках).
Таким образом, нет оснований полагать, что подчинение Нижегородского княжества Василию I было двухэтапным. Была одна поездка Василия в Орду – летом-осенью 1392 г. Тохтамыш в это время нуждался в средствах после удара, нанесенного ему годом ранее Тимуром; поэтому известие НiЛ, что Василий был «позван цесарем», возможно, является свидетельством того, что инициатива переговоров о приобретении ярлыка исходила от хана. Предложил ли Нижний Новгород Тохтамыш или это было «встречное предложение» оценившего ситуацию Василия, судить трудно. Во всяком случае московский князь имел определенные права именно на Нижегородское княжество. Во-первых, его мать, вдова Дмитрия Донского Евдокия, была дочерью Дмитрия Константиновича, старшего брата нижегородского князя Бориса, т. е. Василий приходился внуком прежнему князю нижегородскому. Во-вторых, Нижегородское княжество только с 1341 г. находилось во владении князей суздальской ветви: до этого оно входило в территорию великого княжества Владимирского; таким образом, в 1392 г. Нижний был как бы возвращен в число великокняжеских владений.
В связи с занятием Василием I Нижнего Новгорода стоит сообщение о бегстве в Орду в том же 1392 г. Семена Дмитриевича: «а князь Семеонъ бѣжа в Орду»[194]. Причину бегства раскрывает известие о смерти Бориса Константиновича в 1394 г.: «Въ лѣто 6902 индикта 2, мая въ шестыи день, по велицѣ дни на четвертой недели въ срѣду преставися князь великий Борисъ Костянтиновичь и положенъ бысть въ Суждалѣ въ своей отчинѣ»[195]. Очевидно, Борису в качестве компенсации за потерю Нижнего Новгорода дали Суздаль; поэтому Семен, являвшийся до этого суздальским князем[196], был недоволен случившимся и отправился с жалобой к Тохтамышу. В момент смерти Бориса, однако, Семен Дмитриевич находился на Руси: через полтора месяца после кончины дяди «князь Василии Дмитриевичь Суждальскии да братъ его князь Семенъ побѣгоша изъ Суждаля къ Ордѣ зѣло вскорѣ и гонишася за ними и не могоша постигнута»[197]. Очевидно, Дмитриевичи рассчитывали получить владения умершего Бориса, но Василий I принял иное решение, что побудило его дядьев к обращению в Орду.
Следующим по старшинству после Дмитриевичей в доме суздальско-нижегородских князей был старший сын Бориса Константиновича – Даниил. Известны монеты с его именем, чеканенные в Суздале[198], а также серебряный ковчег-мощевик, изготовленный по заказу сына Даниила Борисовича Ивана в 1414 г. «при благоверно[м] князи вел[и] комъ Данилѣ Бори[со]ви[чѣ] Новогор[о]д[с]ко[м] и Суздалск[о]мъ и Городескомъ»[199]. Нижний Новгород и Городец Даниил получил в 1408 г. от Едигея, когда во время нашествия последнего на Северо-Восточную Русь эти города были взяты татарами (см. об этом ниже). Но до Суздаля ордынцы тогда не доходили.
Поделиться книгой: