Убить время

- Не умею писать сатиры. Даже прозы. Ни стихов читать, ни фильмы снимать...

- Но вы умеете делать хорошие фотографии, полагаю?

- Большого ума для этого не надо. Таланта тоже. Хожу по улицам, фотографирую все что кажется мне занятным. Работаю по заказам... Но хотите, сфотографирую вас?

- Не хочу, - произнесла Наталья. Она открыла рот, желая сказать что-то еще, но промолчала. Посмотрела на ту сигарету, которую я все еще держал в руке и отвернулась. - Хочу попросить вас о другом... Об одном одолжении.

- О чем вы говорите? Что я смогу сделать для вас?

- Проводите меня до того самого дома... Я вам о нем говорила. Это здесь, совсем недалеко... Я должна его увидеть. Со времени моего отъезда прошло столько времени... Я наводила о нем справки и узнала, что он все еще стоит там... В нем сейчас никто не живет... Точнее... Я не знаю... Мне все равно... Я просто хочу его увидеть. Этот дом - единственное что у меня осталось в этой стране от моего прошлого, полагаю.

- Я понимаю. Не думаю, что со времени вашего отъезда тот дом претерпел существенные изменения. Ведь это же не памятник архитектуры, чтобы...

Увидев, как улыбнулась она вновь, я замолчал.

- Этот дом стоит тут с восемнадцатого века, - произнесла она. - В тот год, когда Москва горела в последний раз, ему исполнилось ровно пятьдесят лет. К чести сказать, это одно из тех немногих зданий середины восемнадцатого века, коим удалось уцелеть на том огромном пепелище, в которое был превращен город после вступления в него наполеоновской армии. Почему бы этот дом сейчас, в конце двадцатого века не назвать памятником архитектуры?

- Значит, он заслуживает того, чтобы его сфотографировать, - отозвался я.

- Он заслуживает намного большего. Если бы мне удалось получить его в свою собственность таким же образом, как удавалось делать это прежде, то я бы возвратила себе частичку своего прежнего мира...

- Так вы потому приехали в Россию? Вы хотите приобрести то, что некогда принадлежало вашей семье?

- Хотела. Но боюсь, что от меня сейчас мало что зависит. Юрисконсульт сказал мне, что государство не считает возможным продавать этот дом в частные руки. Хотя прав на него у меня сейчас больше чем у кого - либо из ныне живущих. Когда-нибудь, надеюсь, я смогу возвратить себе то, что принадлежало некогда моей семье, что считаю своим по праву рождения.

Произнеся эти слова, Наталья двинулась в сторону парка неспешным шагом. Я тронулся следом за девушкой, а потом поравнялся с ней, после чего мы, уже вместе шли мимо жилых домов и уродливых кирпичных строений, напоминающих гаражи, мимо высоких, ветвистых деревьев, стоявших подобно безмолвным стражам по обеим сторонам дороги, вдоль берега неширокой реки... Незаметно для себя стали обращаться друг к другу на "ты", ведя непринужденный разговор. Едва ли я вспомню, что обсуждали мы тогда, да и не кажется важным мне это сейчас, по прошествии многих лет после того дня...

Сожалею лишь, что не могу повернуть время вспять и вернуться во времена своей молодости, в тот самый день, в тот самый час когда мы сидели на скамейке, в тени старого клена, касались друг друга руками и разговаривали о каких-то вещах, незначительных, несерьезных. Я и сегодня прихожу на то место, где все еще стоит та самая скамейка. Сижу на ней, бывает, долго. Очень долго...

Когда нам наскучило гулять в парке, мы вышли из него и повернули на ту улицу, на которой по словам Натальи находился ее дом. Двухэтажное здание, к которому девушка меня привела ближе к четырем часам дня, мало чем выделялось среди других строений на этой улице. Может быть, лишь тем, что было ниже всех остальных. Чуть продолговатые окна, строгие формы, характерные для классицизма восемнадцатого века, покатая крыша. Мимо таких домов многие из нас ходят каждый день, не задумываясь о том, что у каждого из них есть своя история, свои тайны. И мало кто задается вопросом о том, какие люди в них проживали когда-либо, или проживают сегодня.

- Ну, вот и он, - промолвила Наталья. Она подошла к двери дома, коснулась ее рукой. Провела ладошкой по дереву вдоль притвора. - Столько лет...

- Сколько? - просил я, чуть прищурив глаза. - Сколько ты не была здесь, Наташа?

- Я уже говорила тебе, - отозвалась девушка. - Вечность. Целую вечность! Без малого... Несколько поколений назад.

- Ты ведь не хочешь меня убедить в том, что...

- Я ни в чем не хочу никого убеждать, - сказала она резко, потом обернулась ко мне. В глазах ее появилось что-то недоброе, резкое. - Думаешь ли ты, что мне это интересно? Люди живут своей жизнью. Короткой, или длинной, не важно... Только своей. И убеждать кого-то в том, что эта жизнь может тянуться не несколько десятков лет, а целые столетия не имеет смысла.

- А сколько тянется твоя жизнь?

- Много, Сашка. Дольше чем жизнь этих деревьев, чем целая эпоха. Видишь арку промеж тех домов, что стоят на другой стороне улицы? Ее построили по приказу одного из видных дворян середины девятнадцатого века. Он посвятил ее одной из придворных дам и назвал в честь ее. Когда-то эту арку украшала искусная резьба, с изображениями ангелов. Эта арка вдохновляла художников, писателей и поэтов. А сейчас это просто голый камень, видишь? Ушла одна эпоха, ей на смену пришла другая, потом ее сменила третья... А эта арка остается. Она все еще висит промеж этих домов, словно безликий, безымянный памятник чему-то, что никогда уже не вернуть. Я часто гуляла под ней, когда приезжала в Москву из Петербурга. Она напоминала мне о тех днях, когда время еще что-то значило в моей жизни. Я была счастлива тогда, Сашка...

- А сейчас? Что мешает тебе быть счастливой?

- Время, - произнесла Наталья. Она посмотрела на меня, улыбнулась и тихо повторила. - Время... Помнишь, я говорила тебе о том человеке...?

- О человеке без имени? Конечно, помню.

- Он тоже ценил время. Очень ценил. Но простое, человеческое счастье видел в жизни. В жизни, подобной той, которой живет сверхновая звезда. Когда она освещает собой все пространство вокруг и угасает быстро, безвозвратно... Это и есть наше счастье. Настоящее, неподдельное...

- Странные сравнения. Будь той самой сверхновой! Что тебе мешает?

- Я не смогу, - сказала она. - Все что мне осталось ныне, это быть тенью себя самой. Такой, какой я была когда-то.

- Не понимаю..., - пробормотал я, - Разве ты не говорила мне, что в твоем распоряжении есть целый мир?

- Говорила.

- Ну, так что же? К чему все эти разговоры о счастье?

- Ты меня не понимаешь. Глупенький... Ведь это не мой мир. Не мой, пойми... Тот мир, который был у меня когда-то, исчез навсегда. И даже этот дом, наверное не смог бы его мне возвратить. Он мертв, ты понимаешь? Он умирает каждый день, снова и снова... Прошлое ускользает от меня не оставляя ничего взамен. Уходят годы, исчезают люди, которых я знаю, люблю. Меняются эпохи. А в воспоминаниях у меня бушует вчерашний день...

- Я думаю, что ты драматизируешь. Если бы в моем распоряжении была целая вечность...

- У тебя нет вечности. И никогда ее не будет. Такое дается не каждому.

- Но у тебя...

- Меня просто вырвали из времени! Никто не спросил, нужно ли мне это. Мне это просто дали это в руки... А обратно не забрали. Впрочем, я тогда тоже ценила время. Но ценила его не больше чем женщина, которая ценит свою молодость и красоту. Ведь мы все, по молодости лет, относимся к нему как к забавной игрушке.

- Да, может быть.

- И потом... Из всего времени мы ценим только настоящее. Будущего и прошлого мы просто не замечаем. Убиваем свое собственное время самыми разными способами. Проживаем день за днем наслаждаясь одним лишь моментом. А потом сожалеем о своих проступках... Один великий человек некогда сказал: "Нет ничего более трагичного в жизни, чем абсолютная невозможность изменить то, что вы уже совершили". Может быть он и прав был...

- Все тот же безымянный философ?

- Нет, это английский писатель. Голсуорси. Подозреваю, что ты о таком и не слышал, - сказала Наталья и открыла парадную дверь.

Мы вошли в небольшое помещение, освещаемое тусклым светом нескольких электрических ламп, висящих под потолком. Пахло здесь сыростью, какими-то дешевыми духами, а также чаем. Это была причудливая смесь запахов, свойственная подобным местам. В домах, подобных этому я бывал по поручению своего начальника не раз, и достаточно хорошо представлял себе расположение комнат в этом здании. А их тут, судя по всему, было не мало.

Я огляделся по сторонам, потом дернул Наталью за руку и указал ей на пожилую женщину, сидевшую за столом, близ одной из стен. Девушка взглянула на нее ничего не выражающим взглядом, потом с безразличием пожала плечами и зашагала к чуть приоткрытым дверям, ведущим соседнюю комнату.

- Молодые люди, - произнесла, чуть привстав из-за стола работница музея. - Вы не хотите заплатить за вход?

- Прошу прощения, - пробормотал я. - Простите и вы эту девушку. Она иностранка.

- А сами то что же? Хоть бы поздоровались со мной, молодой человек!

Решив не вступать в бесполезный спор с этой женщиной, я вежливо поздоровался с ней и посмотрел на стоимость входных билетов, обозначенную на бумаге, лежавшей на столе. Похоже на то, что на осмотр местных достопримечательностей у меня уйдет вся наличность. Ладно, черт с ними... Я вытащил из кармана деньги, все, которые у меня оставались и протянул их женщине.

- На двоих, пожалуйста.

Отсчитав нужную сумму, работница музея вернула мне сдачу и торжественно вручила два входных билета.

- Добро пожаловать в... Эй, девушка! - пискнула она, только сейчас заметив, что Наталья без всякого на то дозволения прошла в соседнее помещение. - Тапочки наденьте! У нас тут музей, а не частный дом!

- Что надеть? - с удивлением спросила моя спутница. - Тапочки? Мне?

Я схватил две пары тапок, что лежали в ящике у стола, еще раз извинился перед женщиной, начинающей багроветь от гнева и подошел к Наталье.

- Одевай.

- Не буду я одевать эту дрянь! - произнесла она. - Ты посмотри, я ведь на высоких каблуках! А это... Что это за издевательство?

Она, чуть вздернув носик, с гневом посмотрела на работницу музея, с отвращением взяла у меня тапки и демонстративно кинула их себе под ноги. После этого развернулась и, не обращая внимания на раздавшийся из-за стола всхлип, зашагала вперед. Лица ее я не видел, но мог бы поклясться чем угодно, что в это момент Наталья улыбалась.

Виновато разведя руками я положил свои тапочки на пол и двинулся следом за своей спутницей.

- Хулиганы! - раздалось за моей спиной. - Хамы! Вырастили вас на свои головы!

Уже не слушая ее, я громко хлопнул в ладоши, резко развернулся к ней и триумфально вскинул руки вверх. Ситуация, конечно же, была не красивая, но в ту пору я не задумывался над такими вещами. Эпоха вседозволенности и наплевательского отношения ко всему, что окружало людей, вырвавшихся из строгих рамок цензуры, только начинала набирать обороты.

Посетителей в этом музее, как я и предполагал, было мало, а потому здесь, как и во всех учреждениях, подобных этому, царила тишина. Мы прошли несколько комнат, разглядывая их интерьер, останавливаясь перед какими-то художественными полотнами, поставцами, столиками... Ненадолго задержалась Наталья у одного из окон, замерла в неподвижности и посмотрела на улицу. О чем она думала в этот момент я не знал, но предполагаю даже сейчас, что она вспоминала что-то важное для себя, что-то, что давно уже исчезло, а может быть изменилось до неузнаваемости.

Решив не мешать ее размышлениям, я прошелся по этой комнате из угла в угол, сфотографировал люстру, висевшую под потолком, сделал несколько снимков красивого гобелена, закрывавшего собой всю стену. Что было на нем нарисовано? Сцена из охоты. Собаки, олени, охотники... Не хочу вдаваться в подробности описания, поскольку не считаю это важным. Скажу только, что едва ли мне тогда и в голову могло прийти, что именно эти снимки попадут на обложку одного из известнейших журналов того времени и положат начало моей профессиональной карьере. Я тогда просто убивал время...

- Тебе понравилась эта шпалера? - спросила Наталья, отвернувшись от окна.

- Да, редко увидишь такое.

- Она висит тут с середины девятнадцатого века. Целое состояние, как мне сказали. А когда-то она стоила копейки. Художник, который создал это, даже не предполагал, что его творение переживет его самого больше чем на целый век. За это время дом продавался, сдавался в аренду несколько раз. А она все еще висит...

- А эта картина? - поинтересовался я, указав на художественное полотно, с изображением какого-то знатного господина, висевшее рядом с гобеленом. - Как долго тут висит?

- Она появилась тут после моего отъезда, - сказала Наталья. - Также как и письменный столик, что стоит у стены. И то и другое никогда не принадлежало этому дому в ту пору когда он мне принадлежал. Здесь вообще находится много таких вещей, которые я бы никогда не приобрела для себя. Например вот этот канделябр... Полагаю, что прежние хозяева без сожаления подавали его множество раз. Безвкусица...

- А мне нравится. Он, должно быть достаточно старый...

- Его единственная ценность, - фыркнула Наталья.

- Людей тянет к старинным вещам, - улыбнувшись сказал я. - Не зря ведь черные копатели роются в земле, разыскивая что-то, что может стоить целое состояние.

- Не буду оспаривать. Людям нравится копаться и искать в земле что-то, к чему я бы никогда не прикоснулась. А не прикоснулась бы я ко многим вещам.

Мне нечего было ей ответить. Повесив фотоаппарат себе на плечо, я засунул руки в карманы брюк и подошел к тому окну, возле которого стояла Наталья. Там, за стеклами, словно в другом мире, люди буднично спешили куда-то по своим делам, машины беспрепятственно двигались по городскому шоссе, а склонившееся к горизонту солнце освещало улицу мягким, золотистым светом. Время неумолимо текло где-то там, далеко, обходя стороной тот единственный дом, в котором находились мы.

- Она стала шире, - прошептала девушка, после недолгого молчания. - Дорога... Теперь она словно упирается в те здания. Видишь?

- Мне кажется, что так было всегда.

- Два с половиной века назад эти места располагались за окраинами Москвы. На месте этого жилого массива было всего лишь небольшое селение, состоявшее из дворянской усадьбы и нескольких десятков крестьянских дворов. Это были очень красивые места. В них можно было влюбиться. Но вернуть все это..., - Наталья замолчала, снова повернулась к окну, оперлась руками в подоконник. - Немыслимо, невозможно. Хотя я бы очень хотела сейчас... Страшно, Сашка... Страшно, на что готовы люди пойти ради того, что бы удержать рядом того кого любят, или думают что любят... Или не любят, но не хотят отпускать, просто потому что привыкли... По сути идут на поводу у своих желаний, у чувства собственности, удобства, не считаясь ни с чем, по головам своих близких, готовые прибегнуть к чему угодно, к насилию, к шантажу, к магии. Иногда загоняясь на столько, что трагедию предотвратить уже невозможно...

- Зачем ты мне все это говоришь?

- Не обращай внимания. Это всего лишь мысли... Мои мысли.

- Я вижу, что ты не здесь. Не в этом доме... Ты где-то далеко. Ведь невозможно же так жить, загоняя себя в рамки прошлого! Очнись, Наташа! Посмотри вокруг. Ты видишь вон ту женщину с коляской? Она живет, радуется тому что имеет... А вон тот старик, сидящий на скамейке... Видишь его? Как ты думаешь, о чем он думает? Счастлив ли он сейчас?

- Я не знаю... Наверное счастлив.

- Он счастлив тем, что имеет сейчас. Все мы...

Договорить я не сумел, поскольку она резко отвернулась от окна и прикоснулась указательным пальчиком к моим губам. Посмотрела на меня взглядом, в котором грусть, отчаяние и немая просьба были перемешаны в немыслимой, казалось бы консистенции.

- Обними меня, - прошептала Наталья.

Причина, по которой она меня об этом попросила до сих пор остается мне не совсем понятной. Подозреваю, что в тот момент Наталья поддалась простому влечению, которое так часто испытываем мы и которое возобладает над всеми прочими человеческими страстями. А тогда, заключив эту хрупкую девушку в свои объятия, я просто растерялся...

- Пикапер, - прошептала она, - Глупенький...

Из этого дома мы вышли после того, как солнце уже коснулось крыш высотных зданий, а на небе, утром безоблачном, появились грозовые тучи. Первые, редкие капли дождя уже падали на землю, на кроны деревьев, стекали по окнам, по машинам и стенам строений. Прохожие хмуро поглядывали вверх, на темные облака, заполнявшие собой, казалось, весь небосвод и ускоряли шаг. Забавные люди...

Дождь застал нас уже у ворот парка. Он монотонно зашуршал по листьям, по тротуару, по нашим одеждам. Скрыться от него где-либо ни мне, ни Наталье почему-то не приходило в голову. Наверное, нам было просто хорошо в те минуты. И счастье, обыкновенное юношеское счастье, по которому так часто тоскуют старики, в эти, бесконечно долгие минуты, наверное было где-то рядом со мной.

В тот час, когда я пробудился, рыжее, яркое солнце давно уже поднялось над горизонтом. Его лучи проникали за занавешенные шторы, освещали комнату теплым светом. Откуда-то с улицы до меня доносились звучания каких-то рабочих агрегатов, веселые детские голоса, собачий смех... Город жил обычной своей жизнью и ему вовсе не было дела до чего либо, кроме будничных своих проблем.

Просыпаться не хотелось. Я долго лежал на кровати, чуть приоткрыв глаза и пялясь в потолок. Потом повернул голову, ожидая увидеть возле себя ту, которая подарила мне несколько часов счастья, но к своему удивлению обнаружил, что Натальи рядом нет. Ее не было в спальне. Ее не было в квартире. Зато на столе я увидел листок бумаги, исписанный мелким, красивым почерком, поверх которого лежало кольцо, тот самое, что носила Наталья на среднем пальце левой руки.

"Милый Сашка, - прочитал я, взяв листок в руки, - Ты извини меня, что ухожу вот так вот, не попрощавшись. Спасибо тебе за то, что ты есть где-то там, в той стране, которая давно уже стала мне чужой. Я уезжаю из России. Надолго. Может быть навсегда...

Дарю тебе свое кольцо. Оно будет напоминать тебе обо мне в ближайшие несколько лет. Почему так мало? Потому что наступит день, когда эта вещь пожелает возвратиться ко мне. Она побывает не в одних руках, прежде чем я снова ее увижу. Через многие годы, может быть десятилетия эта змея, глотающая собственный хвост, найдет свою единственную полновластную хозяйку.

Не жалей ни о чем, но дорожи своим временем. Живи настоящим и бери от него все, что может взять человек от целого жизненного срока, отведенного ему судьбой.

p.s. Спасибо тебе за то, что помог мне убить время. На целый день. На целую ночь...

Твоя ..."

- Убить время, - прошептал я, сел на кровать. Улыбнулся и закрыл глаза. - Убить... время...

Прошло всего лишь пятнадцать лет с того дня, а кажется мне сейчас, что минула целая вечность. Я перестал искать всякого рода случайных связей, отучился в институте, прошел срочную службу на севере. Судьба оказалась ко мне благосклонна и избавила меня от разразившейся в тот период моей жизни войны в Чечне. Вернувшись из армии я устроился на престижную работу, женился...

Кольцо, которое подарила мне Наталья, действительно исчезло спустя какое-то время. Наверное, оно и впрямь отправилось странствовать по свету в поисках своей настоящей хозяйки. Нет, я не жалею о нем сейчас. Думаю, что никогда по праву им и не владел. Ведь змея, глотающая собственный хвост так своенравна!

Снимки, которые я сделал в том доме, впоследствии разошлись в последствии по всему миру. Они стали настолько популярными, что их до сих пор можно встретить в каких-то журналах, на прилавках магазинов. Думаю, что и сам гобелен обрел свое второе рождение. Мне говорили, что один из ценителей старинных картин запросил за него несколько десятков тысяч долларов, но это уже другая история.

Я объездил много стран, побывал во Флоренции, в Париже, в Амстердаме... Встречался с известными людьми, принимал участие во многих выставках художественных полотен. Года три назад, кажется в Вене, я увидел в одном из музеев портрет молодой женщины, очень похожей на мою Наташку. Художник, который нарисовал его, проживал в восемнадцатом веке во Франции и своим современникам был достаточно хорошо известен под именем Сен-Жермена. Поговаривают, что он умел делать золото из свинца и под конец своей жизни обрел бессмертие. Не знаю, правда ли это, но я верю в то, что где-то рядом, а может быть, на другом конце света, все также ходит на высоких каблучках, по улицам старинных городов моя ненаглядная Наташка, хрупкая, гордая, всегда молодая...