Раннее, раннее утро

Мальчик захлопал в ладоши и запрыгал по кровати. Пожарник подцепил вилкой кусок солонины и, обойдя вокруг стола, осторожно поднес к самому ее носу. Старушка протянула сухую и черную, как птичья лапа, руку, ухватила солонину и быстрым жадным движением засунула ее в рот. Пожарник постоял некоторое время, глядя на нее, веселые глаза его погасли, он помрачнел. Старушечий рот двигался быстро, но разжевать, видно, ничего уже не мог. Янаки вернулся к столу.

— Старость — не радость! — сказал он тихо.

— Да, — рассеянно ответил Эмил, так как в этот момент был занят тем, что смаковал сливовицу.

— И бедность — мученье, но горше старости муки нет! — продолжал философствовать пожарник. — Я призна́ю, что коммунизм построен, когда выдумают лекарство против старости. Что, я не прав? Конечно, люди все равно будут умирать, от смерти не уйдешь… Но если б без старости и мучений…

— Не такое это простое дело, — сказал Эмил.

— Знаю, что не простое…

— Представьте себе, что американцы выдумают такое лекарство? Что же, скажем, что у них коммунизм?

Янаки, видно, не знал, что ответить.

— Кто б его ни выдумал, хорошее было бы дело, — сказал он, поколебавшись.

— И не только в этом загвоздка… Даже когда человек стар и болен, ему трудно расставаться с жизнью. А если он будет полон сил, это будет настоящая трагедия…

Янаки медленно покачал головой.

— Я б от такой трагедии не отказался, — сказал он убежденно. — Пожил бы лет двести или триста. И пусть бы душа сначала устала, чтоб ничего больше на этом свете ее не соблазняло… Тогда и умирать легко… Разве не так?

После третьей рюмки Янаки, не ожидая вопросов, начал рассказывать, как, по его выражению, он спас здание от «стихийного пожара». Рассказывал он медленно, очень точно, но немножко книжно. Заметно было, что он не в первый раз передает эту историю, и, может быть, поэтому чувство внутренней гордости и удовлетворения успело притупиться. Склонившись над блокнотом, Эмил старательно записывал. После нескольких рюмок история показалась ему довольно интересной, он уже чувствовал, что не осрамится с очерком. Наконец Янаки кончил и, довольный, откинулся на стуле. Подняв голову от блокнота, Эмил невольно посмотрел на женщину. Вид у нее был испуганный и встревоженный.

— Янаки, а что ж ты мне этого не говорил? — воскликнула она.

— Как же не говорил? — пробормотал Янаки.

— Ты мне самого важного не сказал.

— Делать мне больше нечего — женщин пугать! — сказал Янаки недовольно.

Некоторое время мужчины молчали, каждый думал свое. Эмил озабоченно почесал карандашом нос. Хотя рассказ был достаточно подробным, главного он еще не узнал.

— Я хотел вас спросить, — сказал он. — Вы не испугались, когда вспыхнул пожар? Что вас заставило броситься в огонь?

— Испугался? — засмеялся Янаки. — Так я, можно сказать, обрадовался.

— Чему же? — удивился Эмил.

Янаки в затруднении почесал худую жилистую шею.

— Не знаю, как бы вам объяснить, — пробормотал он. — Девять лет на этом месте работаю… Девять лет! И за все время ничего, ну совсем ничего. Хожу по коридорам, кидаюсь на людей из-за каждой сигареты. Всем я осточертел, да и себе тоже… За что я девять лет ем хлеб у государства? Выходит — ни за что. Болгарин не такой человек, знаете. Болгарин даром хлеба есть не станет… Прав я?

Не получив ответа, он тяжело вздохнул, словно вспомнив что-то ужасное, и продолжал:

— Хожу по коридорам, и все мне чудится, будто на меня косятся. Что тут делать? Вернуться в село — перед людьми стыдно. Тут оставаться — тоже несладко! И как случилось это дело — пожар то есть, прямо подхватило меня — и в огонь. Даже и не подумал, что могу сгореть, как крыса, если б взрыв произошел… И с тех пор мне как-то полегчало… с тех пор и сплю как человек, и хлеб мне сладок.

— Верно! — воскликнула как-то порывисто его жена.

Эмил закрыл блокнот. Это последнее объяснение уже не годилось для очерка.

4

Когда Эмил собрался уходить, был одиннадцатый час. На темной улице — ни души, давно погасли и окна домов. Из машины он в последний раз посмотрел на низкое окно подвала. Плотно натянутая белая занавеска светилась, как экран, и на нем на мгновение мелькнули острый нос и приплюснутое темя черной тени Янаки. Что бы там ни говорили, этот пожарник оказался совсем даже неглупым человеком. Если б глаза его жены не стали такими сонными, они сидели бы вдвоем до поздней ночи, пили бы водку, перепробовали бы всю закуску.

Эмил включил мотор и медленно двинулся по разбитой улице. Он был немного пьян, но все же чувствовал, что машина идет нехорошо: руль поводило в сторону, за его спиной что-то постукивало. Когда он выезжал на широкий бульвар, ведущий к центру, парень в куртке энергично махнул ему рукой. Эмил поколебался, но остановился.

— Да ты, друг, на ободе едешь! — крикнул парень веселым голосом.

Эмил выругался и вылез. Правый задний баллон действительно совсем спустил, явно было, что он давно катится на ободе. Только раз до сих пор ему приходилось менять покрышку, и эта маленькая операция отняла у него тогда целый час. Эмил сбросил пиджак и засучил рукава. Пока он поднял машину домкратом, прошло полчаса. И только тогда он понял, что не сможет отвинтить гайки — колесо, оставшись без опоры, соскальзывало с ключа. Он опустил домкрат, но и это мало помогло. Гайки были так туго завинчены, что все его старания окончились тем, что глаза у него полезли на лоб, а шея налилась кровью. На тротуаре возле него остановилась пара грубых башмаков, они немного помедлили, потом насмешливый голос спросил:

— Ты, парень, физику учил?

— Учил! — сердито ответил Эмил.

— А про Архимеда читал?

При других обстоятельствах Эмил объяснил бы ему, что он даже написал пьесу с таким заглавием, но сейчас он только обиженно молчал.

— Нужно рычаг удлинить! — послышался снова голос.

— Верно! — спохватился Эмил и поднял голову.

На тротуаре стоял пожилой щуплый человек, по виду рабочий или мастер ремонтной мастерской. Его небритое лицо казалось насмешливым, но добрым.

— А чем? — обрадованно спросил Эмил.

Не говоря ни слова, человек вытащил из багажника какой-то цилиндрический инструмент и просунул его в свободный конец ключа. И теперь гайки не легко было отвинтить, но, попыхтев вдвоем, они наконец сумели с ними справиться.

— Ого, как ты изрезал покрышку! — сказал человек с искренним сожалением.

— Камера-то цела?

— И камера изрезана. Знаешь, сколько денег стоит?

— Знаю, — ответил Эмил без особого огорчения. — Хуже то, что негде купить…

— Да ты не артист ли? — спросил человек.

— Нет, писатель…

Услышав его имя, человек издал короткое «гм», по которому нельзя было понять, знакомо оно ему или нет. Рука его опытным движением вытащила красное упругое тело камеры, которое напрягалось и сопротивлялось, как живое.

— Да тут целая зарплата! — проговорил он и вдруг воскликнул: — Смотри ты, нарочно проколото!.. Ножиком вроде!..

— Потребую в редакции, чтобы мне оплатили повреждение, — сказал Эмил раздосадованно.

Когда все было готово, он вытащил из кармана новую красную бумажку.

— Ладно, парень! — сказал человек. — Не в магазине.

— Нет я… выпьешь! — пробормотал Эмил смущенно.

— Ты зато хорошо уже выпил! — рассмеялся мужчина. — Больно ты щедрый. Что у вас, деньги с неба падают?

Эмил пристыженно сунул деньги в карман. Когда он снова сел в машину, к нему вдруг вернулось хорошее настроение, словно он проделал всю работу сам. От усилий и чистого воздуха голова его посвежела, он чувствовал себя трезвым, хотелось пить. Он ехал по бульвару, и после каждого нового перекрестка огни становились все ярче, и неон синими, желтыми и зелеными лентами заплясал перед его глазами. Здесь было гораздо оживленнее, приятно и мягко шуршал под шинами остывший асфальт. Только теперь Эмил догадался включить радио, но тотчас же выключил его: по обеим станциям что-то говорили. Громадная черная машина обогнала его, бесшумно и тревожно сверкнув на миг круглыми красными огнями. И все-таки он не был самым неприметным на этом широком бульваре. На углу группа молодых людей в плащах ждала, пока он проедет, и он воспользовался этим, чтобы бросить на них быстрый пренебрежительный взгляд. Он уже доехал до центра, а все еще не решил, где остановиться.

В клубе в этот вечер было почти пусто. Кое-где на белых скатертях алели пятна, с синего бархата стульев еще не стряхнули крошки. В теплой табачной тишине, сквозь клубы дыма, кое-где мелькали сверкающие лысины и увядшие щеки. Эмил осмотрелся и с облегчением вздохнул. За одним из крайних столиков сидели трое его коллег. Все трое подвыпили, отвороты их пиджаков были обильно посыпаны пеплом. Эмил пробрался к ним и заказал бутылку вина. Они не обратили на него никакого внимания. Футеков, сидевший против зеркала, скептически изучал в нем свой угловатый голый череп. Геннадий что-то тихо, но с увлечением говорил Смурому, положившему на стол белые пухлые руки. Его называли так, может быть, потому, что, как горьковский Смурый, он уже давно стал похож на толстую добрую бабу. Сигарета, прилипшая к губе, окуривала его мясистый нос, глаза чуть слезились, но он даже не мигал, погруженный не то в размышления, не то в пьяное безразличие. Когда Эмил подсел к ним, Геннадий нахмурился и замолчал. Смурый даже не посмотрел на него.

— Ты откуда? — рассеянно спросил Футеков.

Только теперь Эмил понял, что он пришел сюда не ради стакана вина, как он думал, а чтобы рассказать о пожарнике. Он разлил свою бутылку по чужим бокалам и осторожно начал. Но в его собственных устах рассказ вдруг показался ему скучным, неинтересным и бессмысленным. Чтобы оживить его, он начал слегка вышучивать — сначала себя, а потом пожарника. Слушал его один Геннадий, Футеков снова занялся своим изображением в зеркале. Смурый, который сидел как раз напротив, безучастным взглядом уставился в его плечо и ничем не выказывал, слушает он хотя бы краем уха или нет.

Наконец Эмил кончил. Некоторое время все четверо молчали.

— А ты ему руку поцеловал, дурак? — проговорил внезапно Смурый. — Не догадался ты ему руку поцеловать?

Геннадий и Футеков чуть заметно улыбнулись. Эмил тоже знал характер Смурого, но сейчас, подавленный неудачей своего рассказа, рассердился.

— С чего бы это? — спросил он хмуро.

— Так! Должен был поцеловать! Потому что он полез в огонь, дурак!

— Тихо, Смурый! — сказал Геннадий тоном, который, в сущности, поощрял его.

Смурый тотчас же перевел на него свои бесцветные глаза.

— Дурак! — продолжал он бубнить с полным безразличием. — Как ты ему это объяснишь? Никак не объяснишь! Потому что он никогда в огонь не лазил! И никогда не полезет, хоть весь белый свет сгори!..

— Ладно, хватит! — сказал резко Эмил.

Смурый вдруг обозлился, глаза его оживились.

— Что хватит? Что хватит? — закричал он. — Дурак! Что ты пережил? Что ты знаешь? Били тебя палкой по подошвам? Совали тебя головой в нужник? А меня совали!..

— Оно и видно! — сказал Эмил со злостью.

— А мы устояли! — кричал Смурый, не слушая его. — И устоим, слышишь, дурак! У-сто-им…

Смурый разъярился, круглые глаза его вспыхнули, он замахнулся и ударил пухлым кулаком по столу. Бокалы подскочили, один из них опрокинулся на колени Эмилу. Нет, это уж чересчур — чтоб брюки его пострадали два раза за один день!

— Ты невменяем! — сказал он холодно.

Смурый вдруг успокоился, глаза его погасли, и он забормотал себе под нос что-то, чего уже никто не слушал. Эмил расплатился и молча вышел. Только в гардеробе он заметил, что вместе с ним вышел и Футеков.

— Отвезешь меня домой? — спросил он.

— Отвезу, — мрачно ответил Эмил.

— Ведь ты его знаешь! — сказал Футеков. — Что ж ты на него сердишься?

— Не в этом дело! — сказал Эмил раздраженно. — Но зачем вы его приучили! Что бы он ни сказал, все в рот ему смотрите, словно он Конфуций.

— Может, и так, — улыбнулся Футеков.

Они сели в машину. Мотор работал, но Эмил не торопился трогаться с места. Не хотелось именно так заканчивать день. Но куда пойдешь в мокрых брюках, которые липнут к коленям? За слова он, так и быть, уж простил бы его, но зачем было обливать ему брюки? Футеков, обернувшийся, чтобы положить плащ на заднее сиденье, вдруг произнес:

— Посмотри-ка, кто идет!

Эмил посмотрел в зеркальце. По тротуару к машине тихим подозрительным шагом приближался милиционер, тот самый, который сегодня на улице сделал ему замечание. Спохватившись, Эмил так резко дал газ, что мотор зачихал и машина еле-еле поползла по мостовой.

Милиционер за спиной свистнул. Эмил прислушался, затаив дыхание, к мотору, исполненный самых скверных предчувствий. Ему вдруг захотелось бросить машину посреди улицы и бежать куда глаза глядят. Но машина внезапно рванулась, набирая скорость. Когда они отъехали достаточно далеко, Футеков сказал:

— Все-таки лучше бы ты остановился.

— Ничего, — пробормотал Эмил. — Скажу, что я его не слышал.

— Скажешь, да кто тебе поверит?

В его голосе Эмил почувствовал скрытое злорадство.

— А лучше, если он заметит, что я пил?

Футеков молчал. Перед их глазами снова заплясали синие и желтые огни неона.

— Плохой день! — сказал Эмил с досадой. — Просто отвратительный день!..

Перевод М. Тарасовой.

МАЛЬЧИК СО СКРИПКОЙ

1

День выдался сырой и пасмурный, но к вечеру небо над Люлином прояснилось и в оконные стекла блеснул мягкий румянец заката. Мальчик со скрипкой сидел спиной к окну, глядя на красноватые блики на экране телевизора, который сестра Сашка забыла покрыть. В холодном сумраке комнаты телевизор был единственным теплым пятном — все остальное теряло свой цвет в густых тенях. Красный бархат кресла, на котором развалился Дади, выглядел темно-коричневым. И волосы Дади выглядели коричневыми, а его зеленые глаза — почти черными; лишь фанатически бледное лицо чуть потеплело в отсветах экрана.

— Антиматерия — реальность! — продолжал Дади, пристально глядя на мальчика. — Дело не только в логике. Я своими глазами видел частицу антиматерии на фотоснимке…

Мальчик, думая совсем о другом, рассеянно ответил:

— Об этом я ничего не читал…

— Об этом и не пишут! — пренебрежительно заметил Дади. — А почему? Непонятно. Ведь это же гениальное подтверждение принципов диалектики…