Помоги проекту - поделись книгой:
Трудный переход
Работникам милиции Казахстана, самоотверженным и целеустремленным, отдававшим все свои силы борьбе за создание нового социалистического общества, посвящается эта скромная книга.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
I
Поздняя ночь. Кажется, районный центр Кармакчи спит глубоким сном. Лишь изредка слышится лай собак да порывистый прохладный ветер, набегающий со стороны Каракумов, шумит в листве стройных тополей.
Шел третий год Великой Отечественной войны. Во дворе Кармакчинского отдела внутренних дел торопливо седлали лошадей, сноровисто вьючили верблюдов боеприпасами и провизией. Группа оперативных работников и приданное ей подразделение НКВД собирались в дальний путь. Руководивший операцией по ликвидации банды Каражана Молдабай Ермеков и командир подразделения Петр Очкасов отдавали последние распоряжения.
…Безлюдны каракумские просторы Центрального Казахстана, раскинувшиеся между грядами Улыкума и Кишикума. Полтора месяца отряд Ермекова шел по следам банды. День за днем усталые всадники и изнуренные лошади оставляли бархан за барханом. Песчаные холмы казались бесконечными. Впадины среди обнаженных каменистых сопок с обширными такырами встречали их пыльным ветром, забивающим глаза и уши всадников, ноздри лошадей. Обжигающий воздух иссушал кожу, чернил лица, от знойного дыхания пустыни трескались губы. Лишь изредка встречались колхозные фермы, удаленные друг от друга на сотни километров. За это время отряд, обследуя каждый затерявшийся в пустыне уголок, где могли укрыться бандиты, объездил пустыню Кызылкум и Сарысускую долину, Арыскумскую степь и подножия Улытауских гор. Но бандиты, знавшие, что по их следам идет возмездие, были осторожны и ускользали, словно песок сквозь пальцы.
Тревожные мысли беспокоили Ермекова. Он знал, что весь отряд живет ожиданием встречи с коварным и хитрым врагом; понимал и то, что его люди измотаны долгой и безрезультатной погоней в песках. Зачастую Молдабай, оставляя отряд на привале, в сопровождении оперативников уезжал на встречу с людьми, заранее направленными в пески для установления пристанища бандитов. Обычно после таких отлучек отряд снимался по «тревоге» и, меняя направление, вновь уходил в пески.
Вот и сегодня Ермеков, молоденький милиционер и проводник Тохтар в полдень покинули стоянку. Проехав километров десять, группа поднялась на небольшое возвышение; люди спешились и ослабили подпруги лошадей.
— Мазар Есет-батыра, да будет память о нем вечной, там, вон за той сопкой, — указал камчой проводник на один из лысеющих невдалеке холмов.
— Тохтар! Ты с милиционером обогнешь, сопку справа и, если все спокойно, дашь мне знать взмахом своего борика[1]. Старайтесь подъехать как можно незаметнее, более чем на прицельный выстрел к мазару не приближайтесь. Давайте одежду, — приказал Ермеков своим спутникам.
Милиционер, подавая Молдабаю старенький чапан и борик, которые тот надевал в таких случаях, спросил:
— А если на банду нарветесь, товарищ начальник?
— Да уж скорее бы! Ты бы и один до смерти перепугал бандитов своим видом, — глядя на осунувшееся, прокопченное до черноты лицо молодого милиционера, улыбаясь, ответил Ермеков. — Ну а если что… выстрелы, надеюсь, услышите? — одеваясь и засовывая наган за ремень, добавил он.
Через полчаса, заметив условный сигнал проводника, Молдабай закинул за спину двустволку и, не торопясь, двинулся к сопке.
В этот день у мазара известного в округе Есет-батыра его должен был ждать охотник-беркутчи Сапар, который хорошо знал все тропы, колодцы, забытые временем пещеры, курганы и развалины этой местности. Надеясь, что охотник наткнется на следы или пристанище бандитов, Ермеков поручил ему охотиться в Арыскумских и Каракумских степях.
Подъезжая к мазару, Молдабай увидел пару пасущихся возле него лошадей и слабый дымок, вьющийся сквозь обвалившийся свод гробницы. Спешившись, он привязал коня и осторожно приблизился к входу. «Кто бы мог быть хозяином второй лошади? Очень она худа и слишком уж на ней убогое седло. Вряд ли на такой кляче будет ездить бандит», — решил Ермеков. Из мазара, между тем, донесся знакомый бас охотника Сапара. Молдабай уловил почтительное обращение: «Агай». «Агай? Значит, второй, должно быть, какой-то старик», — заключил он и вошел в мазар.
У небольшого костерка сидели Сапар и седобородый старик, который, увидев за плечом Молдабая ружье, тревожно приподнялся и настороженно посмотрел на пришедшего.
— Ассалаумагалейкум! — уважительно приветствовал их Ермеков, протягивая руки старику и охотнику.
— Просим к нашему костру, дорогой Бореке, — радостно пригласил Сапар, называя Молдабая условленным между ними именем.
— Вообще-то у меня срочное дело, время поднимает. Но немного отдохнуть и выпить чайку я бы не отказался.
— Эх, сынок! О душистом, крепком чае сейчас можно только вздыхать. Времена сам знаешь какие: три года как началась эта проклятая война, пьем пустой кипяток. Одно радует: дела на фронте пошли на лад, и в народе поговаривают о скорой победе.
— Не беда, ата[2], у меня есть немного и кок-чая, и черного чая. Сапар, пойдем со мной. Возьмешь у меня в сумке заварку, а я ослаблю лошади подпруги, — обратился Ермеков к охотнику. Они вышли из мазара, и Молдабай тихо спросил:
— Что за человек?
— Этот несчастный старик из моего аула. Он совсем одинок: старуха его скончалась, на сына получил недавно черную бумагу[3] — погиб под Сталинградом. Аксакал едет к снохе на ферму. Я его специально задержал здесь, чтобы вы могли поговорить с ним. По-моему, старик видел людей, которых вы ищете. Да и у меня, начальник, есть для вас новости. Я расскажу попозже.
Ермеков и Сапар возвратились в гробницу Есет-батыра. За чаем старик разговорился и, действительно, как и предполагал охотник, дал ценные, представляющие оперативный интерес сведения.
— Вчера вечером, — рассказывал старик, — в местности Калмак-Крылган меня нагнали и остановили неизвестные мне люди. Расспрашивали, кто я, откуда, куда и зачем еду, интересовались, далеко ли до колхозных отгонов и много ли людей на фермах. Видимо, в песках они давно, да и одеты они как-то странно: кто в драную шинель, а кто и просто, в баранью шкуру. Сожрали, наглецы, всю мою провизию, захваченную в дорогу, и уехали.
— Ата, — осторожно поинтересовался Молдабай, — а много ли их было? Охотники, видимо?
— Нет, сынок. Не похожи эти люди на охотников, хотя все пятеро хорошо вооружены. Я рассказывал о них Сапаржану, а он-то знает всех охотников в округе. Ох и чаек! Давненько не пивал такого! Ты сам кем будешь?
— Я, отец, работаю заготовителем в райпотребсоюзе. Еду на отгоны по заготовке шкур и пушнины. Но теперь, после вашего рассказа, придется вернуться обратно. Не дай аллах, еще беда какая со мною приключится. Вот, возьмите от меня этот маленький подарок, — улыбаясь, ответил Молдабай и передал старику две плитки чая.
Ермеков попрощался с аксакалом. Сапар, провожая его, рассказал, что и он столкнулся в степи с подозрительными людьми:
— Сюда, к мазару Есет-батыра, я прибыл еще вчера утром. Решил дать поохотиться моему беркуту. Километрах в пяти перед заходом солнца меня внезапно окружили десять вооруженных всадников. Заставили слезть с коня, отобрали все, что у меня с собой было. Хорошо, что я основную часть провизии спрятал в мазаре. Одеты они, как и описал аксакал, в какие-то лохмотья. Видимо, поэтому не погнушались моим стареньким ватным чапаном. Вопросы задавали те же, что и старику. Один из них хотел забрать моего коня, да, сделав на моем «Тайбурыле»[4] круг, слез и, усмехаясь, сказал: «Для быстрой езды этот скакун слишком молод, на мясо слишком нежен. Так и быть, беркутчи, владей». Посмеялись и уехали.
— Это все? — коротко спросил Молдабай.
— Зачем обижаешь, начальник? Вы ведь меня не первый год знаете! — нахмурившись, протянул Сапар. — Как и следует истинному степняку, я, с признательностью за «ласковое» обращение, проводил «дорогих гостей». Уверен, сейчас они в местности Калмак-Крылган.
— Ну-ну, Сапаржан! Какие между нами могут быть обиды, — похлопал Ермеков охотника по плечу. — Вот, здесь тебе запас продуктов.
Договорившись с Сапаром о времени и месте следующей встречи, Молдабай присоединился к тревожно ожидающим его милиционеру и проводнику, и они, не теряя времени, тронулись в обратный путь.
Итак, Калмак-Крылган — на карте Ермекова появился новый ориентир. Возвратившись в отряд, он коротко рассказал командиру подразделения о результатах своей поездки и приказал поднять людей по «тревоге». За время поиска банды в тяжелых условиях пустыни Молдабай сдружился со своим заместителем Петром Очкасовым. Ему нравился молодой, исполнительный офицер, успевший в свои двадцать пять пройти через огненное жерло войны и на которого можно было во всем положиться, Вот и сейчас, Ермеков благодарно отметил про себя, время его отлучки Очкасов использовал максимально: отряд снялся быстро, без суеты, люди накормлены и отдохнули, амуниция я оружие приведены в порядок.
К Калмак-Крылгану пробились через пески лишь под вечер. Молдабай приказал Очкасову выслать вперед и по флангам дозорных. Отряд подтянулся и медленно приближался к лысеющим сопкам. Напряженные лица людей выдавали волнение: многие из них впервые участвовали в подобной операции.
Молдабай и Очкасов, ехавшие впереди отряда, настороженно вглядывались в даль. Неожиданно Очкасов коснулся его плеча, указывая плеткой на один из холмов, возвышающийся метрах в двухстах от них. Там, на вершине, появилась группа людей, но, заметив всадников, быстро скрылась за сопкой.
— Очкасов! Обходи с флангов! Командуй! — приказал Ермеков, а сам с группой всадников устремился к холму.
Собравшись у подножия, соблюдая меры предосторожности, оперативники овладели вершиной сопки, где обнаружили два трупа — завернутые в кебин[5] тела старика и девушки.
Ермеков не раз видел смерть и рисковал жизнью. Но сейчас, глядя в юное лицо девушки и изборожденное морщинами, изуродованное пулей лицо старика, он содрогнулся от жалости.
Внизу, у подножия холма, белели купола четырех юрт, возле которых окруженные подразделением Очкасова стояли люди. Когда Молдабай подъехал, они сбивчиво объясняли, что это аул-ферма одного из колхозов Джалагашского района, перекочевавший сюда только вчера. Колхозники сообщили, что ночью на них напади какие-то люди, угнали лошадей, забрали много овец и отобрали провизию. Бандиты надругались над девушкой-комсомолкой, заведующей фермой, а затем зверски убили ее и старика отца, пытавшегося защитить свою дочь. Их тела аульчане хотели похоронить на вершине сопки.
К Ермекову, стоявшему среди аульчан, причитая, подошел седобородый аксакал:
— Не думал я, начальник, что в такое время найдутся гады, которые поднимут руку на свой народ. Эти звери отняли у нас все, до последнего зернышка. Будь проклят, сын свиньи и шакала, ты, Каражан, убийца моего брата и племянницы! О аллах, покарай негодяев!
Глаза старика застилали слезы.
Что мог ответить, чем мог утешить аксакала и аульчан Молдабай? Чувство вины, вины за необратимость свершившегося тяжелой ношей легло на его плечи.
— Не плачьте, ата! — только и смог выдавить, сдерживая волнение, Ермеков, пожимая аксакалу руки. — Мы найдем убийц!.. А за остальное не беспокойтесь, наши люди поделятся всем, чем только могут. О случившемся сообщим в районный центр, помощь вам будет.
Темнело. Успокоенные аульчане старались как можно лучше устроить людей отряда на ночлег. Ермекова и командиров аксакал — родственник убитых, пригласил в свою юрту. Очкасов, проверив караулы, явился последним.
Согбенный горем и несчастьем, воспоминаниями о пережитом, аксакал, сидевший за дастарханом, медленно поднял голову:
— Сынки! Вы понимаете и разделили наше горе. Не знаю, как отблагодарить вас. Чем могу я ответить на вашу заботу? Послушайте старое предание. «Много-много лет назад казахи-кочевники страдали от частых набегов калмыков. Доведенные до отчаяния, степняки решили объединиться и принять какое-то решение. Бии того времени: Старшего жуза Толе-бий, Среднего — Каздаусты Казыбек, бий и батыр Младшего жуза Сарыбай собрали сардаров и поехали к калмыкам на переговоры. Их поездка увенчалась успехом: племена стали жить мирно. На обратном пути, на одном из привалов гонец сообщил, что у Каздаусты Казыбека умер любимый сын. Толе-бий решил, что Старший жуз устроит застолье в честь Среднего, а представитель от Младшего Сарыбай должен объявить Казыбеку о горестной вести: смерти сына. Так и сделали. За дастарханом, накрытым в дань уважения Среднему жузу, батыр Сарыбай так объявил Казыбеку о смерти его сына:
Бий Казыбек, услышав это сообщение, помрачнел, задумался, осмотрел сидящих и ответил: «Когда родился мой сын, Средний жуз поздравил меня с радостью. Теперь он умер, и все три жуза оплакивают его и соболезнуют мне. Значит — я не одинок, со мною народ. Имею ли право горевать?».
— Сынки! — обращаясь к Ермекову и Очкасову, сказал старик. — Схожие чувства охватывают сейчас и меня, с той лишь разницей, что Казыбек радовался трем жузам казахов. Я вижу среди вас русских, и они русские братья, в трудные минуты разделили наше горе. Спасибо за все доброе, что вы для нас сделали, пусть вам во всем сопутствует удача.
— Мы благодарны вам, аксакал, за добрые слова, — ответил Молдабай, глядя на старика, утирающего красные, опухшие от слез глаза. — Скажите, ата! Вы упоминали имя Каражана. Вы узнали его? Не сын ли это бывшего бая Алдажара? Сколько человек с ним было?
— Он, он, сынок! Я узнал его даже после стольких лет, даже в той сайгачьей шкуре, в которую он, будто дикарь, был одет. Его отец Алдажар немало вреда причинил нашему народу. А этот зверь, хоть и глупее своего отца, но еще хуже. Каражан за главного у этих бандитов. И вот еще что, сынок. Случайно я услышал, как Каражан говорил одному из своих подручных, что они должны с кем-то встретиться и объединиться в местности Шихан.
Ранним утром отряд вновь уходил в пески. Женщины, старики, дети — весь аул — собрались проводить их и благодарно махали им вслед.
— Молдаке, — покачиваясь в седле, заговорил перенявший казахскую форму обращения к старшим Очкасов, — из вашего разговора со стариком я понял, что главарь банды Каражан — сын бая Алдажара, о котором до сих пор с такой ненавистью вспоминают местные казахи. Что это за человек, что это за история?
II
История эта уходит своими корнями в 1927 год. По течению реки Сырдарьи, до ее впадения в Аральское море, была земля, на которой с незапамятных времен селились жатаки[6] алимского рода. Они не кочевали, а вели оседлый образ жизни, выращивая просо, ячмень, пшеницу, арбузы и дыни. Им едва хватало небольших сенокосных угодий, чтобы прокормить немногочисленный скот, а в знойное лето, когда мошкара и гнус не давали покоя лошадям и изголодавшиеся верблюды гибли, наевшись ядовитой травы, нужда гнала жатаков с насиженных мест. Собрав скот сородичей, они уходили на джайляу Каракумов.
Были среди этих оседлых алимцев ювелиры, кузнецы, столяры, кожевники. Не было для невест любого рода лучшего подарка, чем украшения, привозимые женихами с берегов Сырдарьи. Но особенно славились сапожники. Их знала вся степь. Это были известные в народе мастера, которые искусно выполняли любые работы по особым заказам и украшали обувь тончайшей серебряной вязью, нитью и узорами…
Семидесятилетний Бокан, один из трех братьев-палуанов, снискавших в народе почет и уважение не только за силу и отвагу, но и за честность и ум, откочевал в Каракумскую пустыню.
Становище Бокана узкой полосой тянулось по бывшему морскому дну. Это пастбище заканчивалось возвышенностью, на которой, по традиции, он ставил свою юрту и жил там со своей старухой и двумя взрослыми сыновьями — Оралханом и Канатханом, младшей дочерью Балханой и внуком Бактыбаем.
В местности Мынбулак становище Бокана граничило с джайляу шомекейского рода. А еще выше, к северу, в глубь Каракумской пустыни располагались кочевники алимского рода.
По казахскому шежре[7] Алим и Шомекей были родными братьями и, по преданию, от одного пошел алимский, а от другого — шомекейский род. Соседи десятками лет жили мирно, причин для родовых споров между шомекейцами и алимцами не было.
Узнав о прибытии соседей на весеннее пастбище, Бокан, по заведенным обычаям, готовился достойно встретить их. Но те нагрянули неожиданно.
Еще издали старик узнал двух знатных баев — Алдажара и Барлыбая. Скакуны ахалтекинской породы наметом поднесли их к юрте и остановились.
Баи с преувеличенным почтением поздоровались с Боканом. Тот пригласил нежданных гостей в юрту. Его старуха заботливо расстелила баям корпеше[8], каждому подала подушки и принялась готовить чай.
— Очень хорошо, что вы сами пожаловали к нам, Алдеке и Бареке. Я собирался к вам сегодня, пригласить, на ерулик[9]. Будьте желанными гостями, сейчас велю заколоть барана.
Старик славился своим гостеприимством. Бокан не был богат, но всегда говорил: «Гость в дом — радость хозяину».
— Спасибо, Боке, за приглашение на ерулик. Ми рады, что казахи чтят этот древний обычай, — начал Алдажар, обратившись к Бокану, а когда тот отвернулся, поторапливая взглядом жену, подмигнул Барлыбаю. — По нашему обычаю, когда на землю одного рода с миром прибывает другой, его наделяют землей и помогают в устройстве. Сложилось так, что шомекейцам из Тенгиза пришлось неожиданно сняться. Там мы терпели притеснения от новых властей и ушли с насиженных мест. За нами последовали люди из табынского рода. Алим и Шомекей — родные братья. А род Табына нам дальняя родня. Сами понимаете, Боке, им нужна земля. На ерулике мы, конечно, побывать успеем, но хотели бы услышать от вас, как лучше устроить табынцев?!
Все это было неожиданным — Бокан насторожился. «Алдажар и Барлыбай известны как хитрые и коварные люди, — подумал он. — Неспроста они пришли ко мне за советом. А я-то, старый, обрадовался гостям».
Стараясь не показать своего волнения, Бокан ответил:
— Алдеке, вы знаете, что я здесь не имею ни клочка своей земли. Моя семья занимает условную границу джайляу алимского рода, я пасу не свой скот, а сородичей. Как же я могу один решить, выделить землю или нет? — не выдержав, он усмехнулся. — Я ведь не бий алимского рода!
В разговор вмешался Барлыбай. Он говорил быстро, казалось, что во рту его перекатывается кусок горячего мяса, и порой трудно было разобрать его невнятную речь:
— Боке, неужели вам, старому уважаемому аксакалу, непонятно? Когда в дом приходит гость, теснится хозяин, освобождая ему место. Мы все говорим, что Алим и Шомекей были братьями. Значит, мы, потомки этих родов, тоже братья. Разве вам не следует потесниться, чтобы принять гостей? Вы перекочуете выше, к джайляу алимцев, мы потеснимся ниже — вот и освободится место для гостей. Неужели для этого нужно решение биев алимского рода?
Намеки на братство не убедили Бокана. Да и то, что Алдажар и Барлыбай не уживаются с новой властью, было для него удивительным: старик впервые видел, чтобы баи и представители власти не находили общего языка.
Горячий и решительный по характеру, он не сдержался, повысил голос:
— Эй, Барлыбай, ты куда гнешь?.. Вы здесь говорите о наших святых обычаях, о родовых отношениях. Но у казахов есть пословица и вы ее прекрасно знаете: «Хоть глупо, но сбудется так, как говорит сын бая». Ты хоть и бай, но я не твой пастух! И слушать тебя не хочу! Я понял вас. Не за советом вы пришли, а прогнать меня, старика, с насиженного места. Этому не бывать! Убирайтесь вон из моего дома!
Алдажар, стараясь казаться невозмутимым, чуть приподнялся с подушки, сел поудобнее, гордо выпрямился и произнес:
— Бокан, ты не намного старше меня, я говорю с тобой, как с равным. Не торопись выгонять нас. А на твою пословицу отвечу пословицей: «Из одного дерева не построишь жилище, а из одинокого не сделаешь бия». Подумай, аксакал, ты один, а нас много. Послушай доброго совета, — притворная улыбка исчезла с его лица. — Убирайся отсюда, здесь поселятся другие!
Старый палуан прищурился: он прекрасно понимал, что баи, сидевшие перед ним, зря никогда не угрожают. Но ответ его прозвучал спокойно и твердо:
— Тебя и Барлыбая я знаю давно. Вы привыкли, чтобы люди склоняли головы и ползали перед вами на коленях. Я не из их числа. Пока жив, отсюда никуда не перекочую. Это мое последнее слово!
— Я уже сказал вам, уважаемый Боке, — неприкрытая ирония звучала в голосе Алдажара, — угодно ли вам будет прислушаться, или нет, но земли эти займут другие. Так велит нам чувство родства и гостеприимства.
Алдажар и Барлыбай поднялись с места. За баями потащилась и сопровождавшая их свита. Распрощались вежливо, оказывая знаки почтения Бокану, но в каждом слове и поклоне сквозила угроза.
Прошел день. Для старого Бокана это был день ожидания. Своим сыновьям он ничего не сказал. Где-то в глубине души еще таилась надежда, что баи не посмеют нарушить степные законы, что все это лишь пустые угрозы, и они хотят запугать его словами.
Ранним утром следующего дня старый Бокан был разбужен шумом и голосами, доносившимися снаружи.
Накинув чапан, старик осторожно, не желая будить сыновей, вышел из юрты. Многое повидал он на своем веку, но представшее его взору сейчас поразило: недалеко от становища, около небольшого островка, заросшего тальником, два рослых молодца развьючивали верблюдов, нагруженных домашним скарбом.
Взяв в руки посох, старый палуан медленно приблизился к пришельцам.
— Сынки, — голос его был тих и скорбен, — эти пастбища моего рода. Закон степи не позволяет занять это место.
Один из джигитов, повернувшись к нему, нагло ответил:
— Старик, разговор с вами был, и вы бы еще успели перекочевать на другое место. Там, вверху, земли намного больше.
Аксакал сделал к нему шаг и хрипло сказал:
— Я, кажется, предупредил этих шакалов, что моя семья не уйдет отсюда.
Не обращая внимания на старика, джигиты продолжали свое дело. Спокойствие оставило старого палуана и, размахивая палкой, он бросился к верблюдам. Несколькими ловкими ударами он разогнал их в стороны, затем пинками стал разбрасывать развьюченные вещи.
Джигиты кинулись на старика. Они пытались свалить Бокана, но былая сила еще не покинула его. Умелым ударом он оглушил одного и, повалив подножкой наземь другого, исступленно стал колотить его палкой. А потом схватил ком земли и в ярости запихал его парню в рот. Джигиту удалось, наконец, вывернуться и он, отплевываясь, бросился наутек. За ним, прихрамывая, кинулся и второй. Убегая, парни испуганно оглядывались.
Пронзительные вопли разбудили сыновей аксакала. Выскочив из юрты, они недоуменно смотрели то на отца, то на убегающих. Бокан, поведав детям о происшедшем, сказал:
— Щенки получили свое. Там, у озерка, куда они побежали, расположилось прибывшее кочевье. Я чувствую, что этих молодцев послали запугать нас или затеять ссору. Сынки, будьте готовы ко всему. От этого воронья можно ожидать всего.
— Канатхан, седлай пегую! Внучек, хоть и мал, сумеет предупредить сородичей. — Старый палуан подозвал к себе десятилетнего Бактыбая и, ласково погладив по остриженной головке, коротко объяснил ему, как лучше добраться до ближайшего джайляу своих сородичей-алимцев. Осторожно подсадил его в седло.
Поделиться книгой: