Помоги проекту - поделись книгой:
Ой! Не чучело. Белка спрыгивает на пол. И потом скачет — по спинке дивана, по письменному столу, по пальме, по скелету… Наконец, снова садится к ведьме на плечо и смотрит на Майю… Кажется, только на нее.
— Значит, вы — Майя и Катя? — улыбается ведьма. У нее очень красная помада. — На белку решили посмотреть. Ну смотрите, мы не против. Правда, Белочка?
Кажется, белку зовут Белочка. Белла.
— Белочку зовут Белла, а меня — Варвара Дмитриевна. И мы не кусаемся. Смотрите, смотрите…
Майя смотрит на пол. Там ничего не отражается — ни скелет, ни пальма, ни…
— Посмотрели? Спросить что-нибудь хотите?
Ну вот и всё. Можно выйти в коридор, а потом сразу на первй этаж, в их кабинет продленки. Там Дина и Андрей собирают паззл с маяком. Может, еще не весь собрали.
— Нет, ничего не хотим, — быстро говорит Майя.
— А как зовут скелета? — спрашивает Катя. Она до сих пор держит Майю за руку. И не уходит.
— Да по-разному… Кому как больше нравится. Он всё равно не отвечает.
Ведьма садится в угол красного мягкого дивана. Обычного, из ИКЕИ. Ведьма вытягивает руку, белка Белочка перепрыгивает на диванную подушку. А Катя вдруг идет к дивану, тащит Майю за собой. Майя идет осторожно, будто по льду.
— Ну спрашивайте, не стесняйтесь.
Как ее спросить? «А вам правда триста лет?» «А вы умеете летать?» «А кем я стану, когда..».
— А она меня совсем не любит? — шепчет Катя. — Вера сказала, что она меня не любит. Только ее. И папа меня не любит! Он Верку любит! Она мне так сказала!
Катя сжимает Майю за руку так сильно, будто висит над пропастью. Больно до слез. Катя плачет. Прижимается щекой к спинке дивана, смотрит на белку Белочку и говорит… неразборчиво и очень жалобно. Ведьма пододвигается поближе к Кате, командует:
— Ну-ка, Белочка, принеси нам орешек!
Белка прыгает на шкаф. Там на самом верху стоит старый школьный глобус. У него вместо Африки — черная дыра. Белка в нее заглядывает, вытаскивает орех — большой, золотой. Приносит орех на диван.
— Открывай! — командует ведьма.
Катя нажимает, орех щелкает и раскрывается, как мамина пудреница. Внутри — зеркальце. То есть экранчик. Катя на него смотрит, а Майе совсем не видно. И Катя больше не держит ее за руку. Можно уйти. Майя уже видела белку, пальму и скелет…
— Подожди, — говорит ведьма. Она гладит по голове Катю, а смотрит на Майю.
И белка Белочка снова прыгает к глобусу. За вторым золотым орехом.
Он такой легкий, будто сделан из золотой фольги.
— Что ты хочешь спросить?
Майя не знает. Молчит. А Катя забралась на диван с ногами, смотрит свой орех и сосет указательный палец. Облизанный палец хуже просто липкого.
— Так что тебе показать, Майя Бокова?
— А мультик можно? «Холодное сердце два»!
— Мультика нет. Могу показать чудо. Какое хочешь?
— Про любовь!
Ведьма улыбается.
— Ну открывай тогда орех.
Майя садится ровно-ровно, как на уроке мира первого сентября. Внутри ореха крошечный экранчик. А на экранчике — принц. Как в мультфильмах, только не взрослый, а мальчик.
— Хорошо видно? — голос ведьмы звучит откуда-то издалека. В кабинете пахнет розами…
Мальчик-принц кивает. И немножко бледнеет. Постепенно становится не рисунком, а фотографией. Сперва у него костюм как у принца. А потом обычный, школьный. Даже на пиджаке видно пятно от киселя. Андрей всегда разливает кисель…
Экранчик гаснет. Орех закрывается, а потом лопается, как мыльный пузырь.
В кабинете ведьмы пахнет чистым полом. Катя сидит рядом, сложив ладони на коленях. Ведьма сидит за учительским столом. Белка Белочка сидит на шкафу рядом с глобусом и притворяется чучелом.
— Вставайте, я вас на продленку отведу.
— Мы сами, — отвечает Майя.
Она запихивает руки в карманы, и первая выходит в коридор.
— Ты что видела? — спрашивает Катя, когда они спускаются по лестнице. — Я себя маленькую. Как меня Вера в коляске везет и всем говорит, что я ее сестра. А ты?
— Мультик про единорогов!
Катя больше не спрашивает. Или Майя не слышит?
Она первая вбегает в кабинет продленки. Там еще не делают уроки. Играют в лото с бочонками. Бочонков мало, игроков много, поэтому на карточках скрепки, желуди и каштаны.
У Андрея на карточке три желудя, бочонок с цифрой «одиннадцать» и…
— Сорок два! У кого сорок два? — спрашивает Дина.
— У меня!
— И у меня!
— И у меня! — Андрей оглядывается. Скрепки кончились. Он быстро отрывает пуговицу от пиджака.
Майя ахает.
— Все равно он в киселе.
— Восемь! У кого восемь?
Андрей проверяет карточку. Майя смотрит на свою форму. Хорошо, что нижняя пуговица уже совсем болтается.
— Андрей, давай меняться? Пуговицу на желудь?
В кабинете продленки пахнет розами.
— Андрей, а ты меня еще раз можешь назвать Варварой?
Светлана Тортунова. Аккумулятор
— Вот здесь и здесь подпишите.
— Полностью?
— Да. Отлично, спасибо. Теперь наклоните голову. Волосы с шеи уберите. Не дышите… Все, дышите, застегивайтесь. День-два будет болеть, потом чип перестанете ощущать. Можете идти.
— А… Простите, вопрос можно?
— Да?
— У меня ведь совсем малыши. Первый класс. Как же с ними без любви? Ведь учитель…
— Татьяна Елисеевна, вы что, доклад Верховного Управителя на последнем съезде Народных Гонцов не читали?
— Конечно, читала, что вы!
— И что же лучший из нас сказал про школьное образование?
— Главное — это знания и дисциплина.
— Вот именно. Поэтому вне рабочего времени можете любить кого хотите. И не забывайте проходить под рамкой при входе и выходе из школы. Свободны.
— Бабушка, я так не могу! У них внутри словно огонек гаснет! Пришли первого сентября как лампочки разноцветные, а сейчас… Я даже имена путаю — они все становятся одинаковыми! И я ничего, ничего не могу сделать!
— Танюша, но ведь родители их любят? Четыре урока — и бегом к маме на ручки.
— Бабуль, вам в собесе на ежеутренних сходах разве не включают речи Верховного Управителя?
— Ох, внучка, под них так сладко спится…
— С этого года отцам активировали чипы только на послушание и назидание, а матерям — на правильное питание и закаливание.
— Святые угодники. Кажется, я знаю, как помочь тебе и твоим ученикам. Держи.
С тех пор класс Татьяны Елисеевны стал… Разным он стал. Мальчишки шалили. Девочки секретничали. Дисциплина хромала, знания… Читать-считать научились, и хорошо. Но Таня любила их всех, от троечника Пухликова до отличницы Субботиной. И дети не отлипали от своей первой учительницы, ходили стайкой, старались прикоснуться, обнять, подсовывали свои макушки под ее руку. Многочисленные комиссии не нашли никаких нарушений в работе чипа Татьяны Елисеевны, и от нее постепенно отстали.
А Таня всегда, в любую погоду, в школе куталась в старую шаль, в которой ее юная прапрапрабабушка вывезла крошечную, синюю от голода прапрабабушку по льду Ладожского озера.
Виктория Лебедева. Всё как обычно
Александра Аркадьевна не любила, когда Говоров входил на урок через окно. Просто терпеть не могла! И привычку эту дурацкую, и самого Говорова.
А он не виноват. Он просто летать любил. Дурацкая привычка, сто лет назад из моды вышла, а Говоров любил, и всё.
Родители ругались. Он обещал, что больше не будет. Но утром, выходя из подъезда, отталкивался с крыльца, прямо с верхней ступеньки, и взлетал. Не слишком высоко, примерно до уровня третьего этажа, — а то выше вдруг бы мама заметила? Или, того хуже, папа!
Говоров взлетал, расправлял руки, и так, буковкой «Т», плыл над улицей, а снизу никто на него не смотрел — потому что привычка была на самом деле дурацкая и немодная, чего тут смотреть, сами подумайте — кто захочет быть немодным, даже если из-за любви? Ну ладно бы еще на спор! Как будто трудно было спуститься на землю и дойти до школы своими собственными ногами! Это же всего тысяча триста двадцать четыре метра, что там идти-то?
А в окно влетать — ну это просто был дурной тон! Конечно, школьными правилами это не было запрещено официально, а всё, что не запрещено, то разрешено, но… Ну вот представьте — купили бы вы карету. Такую красивую, резную, как в восемнадцатом веке. С витушками такую. И поехали бы на ней по седьмому транспортному. Представили? Ну вот, и летать — это было почти то же самое.
А Говорову на это было вообще плевать.
Его одноклассники спрашивали: Говоров, тебе это зачем? Что-ты доказать-то этим хочешь, летанием этим своим? А он только плечами пожимал. Говорил, что нравится просто. Странный он был, этот Говоров.
Александра Аркадьевна, когда он появлялся у нее в кабинете, вежливо постучавшись в окно второго этажа, поджав губы, шествовала к окну, поворачивала ручку и молча впускала Говорова. Цедила сквозь зубы: «Садисссссь!» Говоров садился. Если она его спрашивала, то мучила дольше всех и потом обязательно занижала балл. Хотя она, считалось, добрая.
В классе больше никто не летал. Только Говоров. И Оксанка. Но она потихоньку, чтобы никто не видел. Поздно вечером, если посылали за хлебом или там мусор вынести. Поднимется сантиметров на пять над тротуаром — и делает вид, что идет, а сама — летит. Низко совсем. Она потому что не любила именно летать, Оксанка. Она любила Говорова и хотела, чтобы как он.
Кто знает, взлети Оксанка хоть на полметра, возможно, в этой истории даже появился бы сюжет. Может быть, даже увлекательный. Как у Шекспира. Но она выше пяти сантиметров так никогда и не взлетела. Да и то если никто не видел. Она была ужас какая стеснительная, Оксанка. Она Говорову до одиннадцатого класса так и не призналась. И особенно боялась даже не признания, а почему-то Александры Аркадьевны.
А дальше — институт, все дела. Взрослая жизнь. Всё как обычно. Дальше даже и самому Говорову стало не до полетов.
Дмитрий Быков. Avant dernier
Ученица выпускного класса Елена Калинина, красавица и умница, выходила из школы в прекрасный мартовский предвечерний час после репетиции школьного спектакля на французском языке (школа была французская, продвинутая и элитная), когда ее окликнул ничем не примечательный, никем особенно не любимый одноклассник Сергей Михайлов. То было время акселератов, и Михайлов на их фоне был особенно невзрачен. С Калининой ему вовсе уж нечего было ловить. Ей не нравился его запах, его немытые черные волосы, его неряшливость и абсолютная никчемность. Что-то там он вроде понимал в химии, но учился неровно. Понимая свою полную неуместность в этом элитном классе, где каждый чем-нибудь выделялся и что-нибудь особенное умел, он говорил иногда многозначительные глупости, от которых все чувствовали только неловкость: и несмешно, и жалко, и вроде травить не за что, но и уважать совершенно не хочется. Михайлов был человек непроявленный и тревожный. Во всяком случае сейчас, в такой прелестный солнечный мартовский вечер, как бы теплый с лица, но прохладный с изнанки, — Калининой совершенно ни к чему было встречаться с Михайловым. Она хотела неспешно идти домой одна и думать о категорически другом человеке, который репетировал ее по литературе перед поступлением в иняз. Собственно, еще ничего не было, а все-таки все уже было, и это было такое же прелестное переходное состояние, как мартовский вечер. Вообще Калинина была взрослый человек, и француженка Ирина Степановна регулярно повторяла, что учить ее нечему.
— Калинина! — крикнул Михайлов, и непонятно было, по какому праву он нагло окликает ее по фамилии. — У меня есть два билета на сегодня на «Мученика».
— Серьезно? — сказала Калинина с выражением легкой брезгливости. — Повезло тебе.
— Так, пошли, — сказал Михайлов с застенчивой наглостью. Это выглядело так жалко, что даже размазать его в ответ как следует не получалось, и этим он бесил вдвойне.
— Сережа, — сказала Калинина по возможности сострадательно. — Тебе не с кем пойти?
— Не то чтобы не с кем, — ответил Михайлов со смешным вызовом. — Но хочется с тобой.
— Не получится, Сережа. Я занята. Кто же приглашает за два часа?
— Ну я на другой день достану, — крепко прилип Михайлов. Это было даже интересно. Калинина примерно знала себе цену, она бы еще поняла, если бы к ней стал клеиться сын дипломата Хабаров или сын декана из Вышки Ручкин. Но она не выглядела легкой добычей, они все были дети по сравнению с ней, и когда она отвечала на уроках французского, то ловила иногда восхищенные взгляды, но в этих взглядах не было похоти. Просто было понятно, что она ягоды не этого поля. Она бы, может, даже пошла куда-то с Хабаровым. Но, во-первых, с Хабаровым ходила хабалка Русецкая, они спали с девятого класса, они были фактически семья, она закатывала ему сцены. А во-вторых, у Калининой были другие интересы, ей нравилось разговаривать с друзьями отца, а сейчас ее мысли были заняты совершенно другим, ни на кого не похожим человеком, и ей оскорбительна была сама мысль, что Михайлов может что-то такое про нее думать.
— Я тебя тогда провожу, — сказал он.
Она не хотела с ним идти, это было стыдно, это было мучительно. В конце концов, их могли увидеть вместе.
Поделиться книгой: