Карл исполнен величия. Он никого не замечает вокруг, только когда мы отдаем ему честь и шутя вытягиваемся по струнке, Карл небрежно отвечает нам. Карл – король.

Постепенно Карл стал испытывать к нам что-то вроде симпатии. Некое благоволение полубога к слабым людишкам. В связи с этим Карл поведал нам важный секрет.

Чтобы получить в Америке долгосрочную работу, необходимо сдать несколько анализов. Один из них проверяет, курите ли вы марихуану или нет. Без такого анализа ни один хозяин вас не возьмет. Так вот, чтобы проверка не зафиксировала следы марихуаны в вашей крови, Карл предлагает выпить немножко моющего средства. Совсем капельку. Не больше крышечки. Пить можно любое из понравившихся вам: синее, фиолетовое или вовсе прозрачное. Юхан такими жидкостями моет унитазы.

Но это еще не все. Надо терпеть и не блевануть в течение часа. На этом Карл ставил особый акцент. За это время блич (моющее средство) впитывается в кровь и убивает там все, в том числе и следы марихуаны. После такой процедуры можно смело идти сдавать любые анализы и возьмут вас работать, куда пожелаете.

Любопытная процедура, не правда ли? Но дело даже не в ней, а в том, что в Америке курить марихуану – все равно что пить водку в России. Марихуану там курят все, от мала до велика, короче, все как у нас, только препарат другой. Но жить-то надо на что-то, значит, надо работать, значит, надо сдавать анализы, значит… Вся Америка, черт возьми, все пятьдесят штатов и один федеральный округ хлещут моющее средство.

Мы поинтересовались у Карла, только ли ради анализа он пьет отбеливатель или ради ощущений тоже. Карл ответил, что пьет ради анализа. Тогда мы рассказали Карлу, что на нашей родине существует великое множество рецептов употребления отбеливателей и прочей бытовой химии вовнутрь и делается это исключительно ради ощущений. Карл онемел. Все его величие съежилось, он оказался жалким сосунком с марихуановыми страхами по сравнению с нами, двумя юными представителями великой страны, в которой одеколон, гуталин и клей «Момент» считаются у многих граждан повседневным рационом.

С того дня Карл нас недолюбливал, а мы обрели внутреннюю силу, которая нас не покидает до сих пор.

Ресторан

Недельку мы убирались в номерах мотеля, а потом пошли искать себе вторую работу. Постучались в первый попавшийся ресторан и предложили свои услуги. Нам обещали перезвонить. Вечером перезвонили. Им нужен один официант и один салат-мэн тире басбой. Юхан заявил, что он будет официантом. Я уступил, но какой-то таракан пару деньков скребся в моей душе. Официант рубит сотку за вечер, а чернорабочий вроде салат-мэна или басбоя намного меньше. Но потом я понял: все правильно – у Юхана есть опыт, да и вообще работа официанта труднее резки салатов на кухне. Мне стало стыдно за самого себя, и больше я на друга злобу не таил.

Кухня

На кухне я делаю салаты. Из огромной стальной раковины, заполненной водой и рубленой зеленью, я достаю, собственно, листья салата, отжимаю и кладу ровно одну горсточку (не больше, хозяева – экономные ребята и много класть не велят) на тарелку. Затем беру из пластмассовой пиалы две дольки помидора и кладу по краям. Сверху кидаю кружочек огурца и два-три колечка лука. Для оживления картины сверху все посыпается тертой морковью. Тарелки с готовым салатом расставляются на противень: три в ширину и шесть в длину. Заполненные подносы я накрываю влажными салфетками и загоняю в огромный холодильник. Оттуда я их достаю по мере надобности.

Однажды я совершил чудовищную ошибку, положив слишком много листьев салата на тарелки. Эльпида (жена Лаки, сына основательницы ресторана донны Розы) с ужасом поймала меня на месте преступления. Добрая гречанка предположила, что я, видимо, желаю обанкротить их ресторан. Из сорока двух салатов моего приготовления она смастерила в два раза больше и наказала мне экономить продукты.

Вчерашние салаты обычно выглядят грустно. Огурчики теряют белизну и становятся склизкими. Помидорчики желтеют и подсыхают. Сами горки салата как-то сифилитично проваливаются. Что я делаю в таком случае: взбиваю горки заново, подбрасываю листик-другой свежего салата, меняю, где надо, огуречные шайбочки, сыплю морковь – и он как новый!

Когда я не делаю салаты, то выдаю официанткам заказы. Те, которые по моей части. Шеф-повар Янни (муж Мэриэн, сестры Лаки и дочери основательницы ресторана донны Розы) и повариха Эльпида готовят горячие блюда. К ним приходят за всякими стейками и супами. Ко мне – за салатами, десертами, безалкогольными напитками и соусами. Подходит, например, Джерри, кокетливая официантка-пенсионерка с блондинистой косичкой, и просит две колы и банановое мороженое с мятным сиропом. Я наполняю стакан колой, прижав его одной рукой к гашетке автомата, другой – ковыряю мороженое специальной ковырялкой и раскладываю его в вазочку. Затем капаю сверху мятным сиропом, облизываю пальцы и выдаю заказ Джерри.

В другой раз приходит Сара-Женуария (так я ее прозвал в честь героини сериала «Рабыня Изаура»), толстая негритянка, и говорит нараспев: «Сримс-коктейль дарл бейби лав гад демет щит». Если исключить все ругательства и ласковые слова, то окажется, что Саре нужна всего лишь закуска из креветок. Для этого я сыплю лед в металлическую вазочку для сримс-коктейлей, накрываю крышкой-решеточкой, укладываю поверх лист салата, затем соус и четыре толстеньких промытых креветки. Однажды я плохо промыл креветку, и у нее были видны кишки и прочие внутренности. По этому поводу возник небольшой скандал. Кроме того Саре-Женуарии требуется кусок чиз-кейка. Я достаю из холодильника коробку с готовым чиз-кейком и откладываю кусок. Трясу баллон со сливками и пшикаю из него на чиз-кейк. Сверху аккуратно пришлепываю горку вишенкой. Нельзя забывать отметить на бланке заказа, что я выдал официантам, а что нет. А то если чего пропадет, то придется расплачиваться из собственного кармана.

В самые горячие часы я помогаю дишвошеру-посудомойщику. Расставляю тарелки по специальным ящикам и загоняю их в клокочущую посудомойку. Когда открываешь ее люк, то оттуда валит пар, а по стенкам ползут струи кипятка. С другой стороны я достаю ящики с чистой посудой. Обжигая пальцы, сортирую одинаковые тарелки, одинаковые чашки и серебро.

Еще в мои обязанности входит выполнение всех поручений Янни и Эльпиды. Например, чистить креветки. Сначала надо отодрать лапки. Затем поддеть ногтем панцирь и кишки и снять их одним движением. Кишки у креветок почему-то расположены на спине. Хотя, может, это и не кишки вовсе, а что-то другое. Очищенные креветки я перекладываю льдом и прячу в холодильник. Лед я набираю в ледогенераторе. Он грохочет, когда выплевывает из своего жерла новую партию ледяных кубиков. В такие мгновения я пугаюсь неожиданного шума и шарахаюсь прочь.

Я режу овощи. Перед тем как приступить непосредственно к резке, я несколько раз стукаю ножом по доске. Это суеверие, которому меня научил коллега Джон. Мы с Джоном работаем посменно.

Эльпида и Янни постоянно подбрасывают мне детали готовящихся блюд. То дымящийся кусочек нежнейшего мяса акулы, то шоколадный десерт, то фаршированный рисом томат. Я никогда прежде не ел вместе лук с мороженым. Здесь это в порядке вещей: раз – кружочек лука в рот, два – мороженое. Заел это все огурцом, прополоскал рот смесью колы, спрайта и содовой и готов вкалывать хоть до утра.

Когда я работаю басером (убираю грязные тарелки со столов в зале), приходится носиться по пять-шесть часов из кухни в зал и из зала на кухню. Раскидываю лед по кувшинам. Убираю грязную посуду. Посуда ставится так, чтобы не перевернуть весь поднос. Бокалы по краям, тяжелый фарфор посередине. Потом все отношу к дишвошеру и снова бегу в зал за новой партией. Затем набрасываю твердые крахмальные скатерти на столы. Швыряю серебро: слева вилки, справа ножи лезвием к тарелке. Скрученные салфетки ставлю по центру тарелки.

После окончания рабочего дня я подметаю пол на кухне и тщательно протираю тряпочкой все поверхности из нержавейки, которые меня окружают. Когда орудуешь шваброй, не надо наклоняться, а то спина будет болеть. Я сначала сгибался, как раб, но Янни научил меня правильно мыть пол. После уборки я, на пару с посудомойщиком, выбрасываю баки с мусором, выношу тяжеленные тюки грязных скатертей и помогаю пылесосить ковер в зале. Я верю, что работа украшает мою душу.

Американский юмор

Иногда Берни и Дэби с нами шутят. Получается у них не очень. Берни издевается, а я делаю вид, что не слушаю. Берни потом говорит, что я его игнорирую. Игнорирую своего босса. Берни спрашивает: «Бэйзил делает в ресторане деньги, а ты что?» (намекает на большие чаевые Юхана и мою скромную кухонную зарплату). «Я делаю салаты, сэр, твою мать», – по-солдатски отвечаю я.

Подруга Берни Дэби обладает еще более тонким чувством юмора. Однажды утром она меня спрашивает: «Вы что, японцы?» Я отвечаю: «Вроде нет, а что?» А она мне говорит, что вы, мол, рис едите и все такое. Может, она таким образом хотела установить между нами более доверительные отношения, или развеселить нас, или еще что. Только я так устал, что не смог оценить возможной теплоты, содержащейся в ее словах.

А после она спросила, научились ли мы пользоваться магнитофоном. Юхан сказал, что давно умеет обращаться с такими штуками. «Но он же не русский!» – воскликнула Дэби. Юхан не нашелся что ответить, диковато улыбнулся и ушел. Так у нас с Дэби особо близкого контакта и не получилось.

Янни

В ресторане в бутылки из-под кетчупа «Хайнц» мы наливаем дешевое китайское месиво. Гости будут жрать безвестное говно, а думать, что жрут говно под названием «Хайнц». Мне такие хитрости знакомы: мамина знакомая, жена знаменитого ученого и большая скряга Антонина Юрьевна, раньше любила наливать в красивые бутылки крепкое пойло собственного приготовления и с невинным видом предлагать гостям. Мой папа ее постоянно разоблачал, а мама толкала его коленкой под столом и говорила: «Как вкусно». Янни разоблачения не боится, он предлагает нам мазать женщин сметаной и слизывать. Мы корректно улыбаемся и сообщаем, что в данный момент, в связи с большой занятостью и по ряду других причин, женщины для нас недоступны. Янни, похоже, не совсем понимает, как такое возможно. Он развлекает нас тем, что делает неприличные движения огурцами и большими сосульками из холодильной комнаты. А еще Янни задирает ноги, как Карлсон, имитируя тем самым русских фигуристок.

А мне лично хочется пить виски по утрам. Прямо часиков в десять отхлебнуть первый глоток. Как в Голландии – там я даже утренний душ со стаканом принимал. И ничего, жив пока.

Попасть на Новодевичье кладбище

Однажды вечером в ресторан привезли смертельно больного мужа донны Розы господина Папариса. Господин Папарис был влажен от испарины. Его локти покоились на подушках, а на шее крепился шланг искусственного питания. Господин Папарис не произносил ни слова.

Собралось все семейство. Он сидел во главе стола. За правую руку его держала Эльпида, левую поглаживала донна Роза. Все смеялись и старались развеселить старика. Мэриан позвала меня с кухни, чтобы представить отцу. Я стоял в белой майке, прилипшей к потной груди, и закатанных джинсах. Я комкал грязный передник и говорил: «Гуд ивнин, сэр, найс ту мит ю, сэр». «Властный старик, на моего деда чем-то похож. Мог бы лежать у нас на Новодевичьем кладбище», – мелькнуло в моей голове.

Меня отпустили легким взмахом руки, я вернулся на кухню, прислонился к косяку и закрыл глаза.

Черные, реже красные и серые. Крепкие-устойчивые и хрупкие-покосившиеся. Совсем редкая находка – деревянные. Таких всего парочка. Многие увенчаны мраморными изваяниями, некоторые оформлены барельефами, попадаются скульптуры в полный рост, но абсолютное большинство украшено простыми фотографическими портретами. Красавицы и дурнушки, бравые вояки, покорители Арктики, интеллигенты-очкарики внимательно смотрят из своих овалов. Их взгляды не тревожат, с холодным сердцем я прохожу мимо, оставляя всю ораву позади. Но вот мне в глаза заглядывает восьмилетний мальчик в матроске. От мальчика имеется только белобрысая головка. Она обрамлена в стекло и размещается в середине белой мраморной плиты. Под фотографией мальчика вырезан кораблик и написано «Володенька». Я опускаю глаза и иду скорее прочь от Володеньки, от его мамы, пережившей сына на 43 года и от папы, смерть которого совпала с годом репрессий. Повсюду лесом стоят могильные плиты, памятники и изваяния. Я на Новодевичьем кладбище, месте упокоения советской элиты.

Забыть Володеньку с семейством легко – здесь столько всего интересного: вот приземистая тумба с детским писателем, его считалочка скачет в мозгу и задорно выпихивает из него неприятные мысли. Вот заслуженная киноартистка, черно-белые ноги которой не давали мне уснуть в детстве. А вот целый выводок Героев Социалистического Труда и один генерал-майор. К концу аллеи Володеньки и след простыл.

Одна интересная пара заставляет меня остановиться. Если бы я мог посоветовать археологам будущего персонажей, по которым следует изучать ушедшую эпоху страны, я бы выбрал этих двоих. Ее мраморную голову украшает высокая прическа, взгляд горделивый, присущий директрисе центральной московской спецшколы. На шее бусы из чего-то увесистого. Он из бронзы. Шея забрана пластинами форменного воротника с пышной золотой вышивкой. Плечи – погоны, грудь – шайбы орденов. Голова оформлена грубыми, волевыми мазками советского скульптора. Наверняка они были крепкой семейной ячейкой. Правда, полированный мрамор ее головы выглядит много качественней его грубых бронзовых черт. Наверное, потому, что она умерла первой и скульпторы в те времена были мастеровитее. А может, наследники просто-напросто сэкономили на памятнике военному. Ведь неизвестно, любили ли они его так же, как он – свою супругу.

Впереди в стену вмонтирован целый экипаж самолета «Максим Горький» и несколько пассажиров. Все они закупорены в одинаковые вазы, а рядом подробно описано, как они в эти вазы угодили. Оказывается, во время показательного полета «Максима Горького» нерадивый пилот другого самолета по фамилии Петренко решил отличиться. Вопреки приказу он сделал мертвую петлю, потерял управление и врезался в «Максима». Все погибли, и Петренко тоже. Советское правительство выплатило семьям по десять тысяч рублей. После подробного изучения фамилий на вазах летчика Петренко обнаружить не удается. Роковая ошибка лишила летчика Петренко счастья покоиться среди жертв своего неуместного героизма.

От мрачных мыслей о судьбе пилота-хвастуна меня отвлекает громадный блок темной горной породы. Удивление вызвано не размерами блока, а именем человека, который этим блоком придавлен. Человека этого я хорошо знаю, я помню, как он сидел за большим круглым столом в просторной гостиной и произносил тост в честь моего деда. Мне четыре года, и я копошусь под столом с куском торта, который незаметно просунула мама. Ноги в колготках и брюках встают, громко крича «ура» и звеня бокалами.

Я перечитываю имя, фамилию и отчество этого человека и думаю: почему же он достоин лежать здесь, а мой дед недостоин? Почему дед лежит пускай на престижном кладбище, но на окраине, а этот, чьи носки я внимательно изучил тем далеким праздничным вечером, пролез сюда, в центр столицы. Неужели мой дед подмахнул меньше приказов, шлепнул меньше печатей, сделал меньше выговоров и уволил меньше людей?! Нет, не меньше! Тогда почему, черт возьми, меня лишили права приходить сюда как в свой дом, гордо неся четыре алые розы мимо охранника, чтобы он видел, что я не какой-нибудь любопытный шалопай, а скорбящий наследник одного из центурионов погибшей империи. Чудовищная ошибка вкралась в мою жизнь. После смерти мой дед оказался меньшим ловкачом, чем этот, под черным блоком. Меня лишили власти, лишили наследства, лишили права почетно скорбеть среди равных.

Подгоняемый отчаянными мыслями, я спешу куда-то, не разбирая дороги, и стукаюсь о бюст неизвестного. Он оказывается маршалом бронетанковых войск. Досадливо потирая лоб, я читаю фамилию маршала. Я замираю, вспоминая далекую весну и краткий роман со стройной брюнеткой. Брюнетка была внучкой этого маршала. Что-то у меня с ней не сладилось, а что именно, вспомнить не получается. А ведь, не расстанься я тогда с этой брюнеткой, мог бы рассчитывать на теплое местечко рядом со славным маршалом и его отпрысками. Пусть не для себя, но для моих потомков историческая справедливость была бы восстановлена и они смогли бы приходить сюда с четырьмя алыми розами...

Вконец раздавленный собственной неудачливостью, я бреду дальше. Мимо сочинителя героических эпосов – он повесился, мимо брата железного наркома – отравился, мимо жены кровавого диктатора – пустила себе пулю в лоб. Их изваяния крепки и незыблемы, как зубцы кремлевской стены. «Господи, почему я лишен права быть среди них, почему я низвергнут и раздавлен?!» – проносится ураганом в моей голове.

Борясь с желанием кричать от боли и несправедливости, я иду дальше. На пути вырастает гранитный человек в клоунском наряде. Он выходит из скалы и никак не может освободить ногу, завязшую в сером камне. Позабыв про историческую несправедливость, я замираю с раскрытым ртом. Почему его нога вязнет в грязном камне? Почему он так похож на монстра? Ведь он был клоуном и прежде всего человеком... По спине пробегает холодок, я оборачиваюсь. Лучшие умы, сердца и руки державы обступили меня. Отовсюду прут генералы и адмиралы, надвигаются академики и членкоры. Именитые деятели искусств натягивают поводки. Мне страшно, я бегу прочь, а заслуженные учительницы злобно шипят вслед.

Уф... оторвался... может, все к лучшему. Судьба, пожалуй, распорядилась правильно, избавив меня от искушения оказаться здесь. Не моя это компания. У ворот я останавливаюсь перевести дух и напоследок разглядываю случайный памятник. Я испытываю превосходство, «общаясь» с некогда влиятельным человеком, лежащим теперь в земле у моих ног. Я нахально сметаю снежок с его мраморной головы и с железных букв имени. Но все имя очистить не получается, я не дотягиваюсь, мешает лужица талой воды. Я ухожу, так и не узнав, кого похлопал по лысине. Он укоризненно сверлит мне спину своими каменными глазами, оставшись в своем чопорном величии, а я спешу за ворота, подальше от этого некрополя чужих мне людей. Чужих отныне.

Я оборачиваетесь, чтобы бросить последний взгляд назад. К воротам подъезжает дорогой черный автомобиль. Водитель распахивает дверцу перед юношей в элегантном пальто. В руках юноши четыре алые розы…

Я еще долго стою не двигаясь, хотя перед воротами никого больше нет. А ведь на его месте мог бы быть я... да и кладбище все-таки хорошее, респектабельное.

Битва за полотенца

Одна из основных моих функций в мотеле – борьба за чистые полотенца. На специальных тележках мы возим все наше барахло: чистящие средства, запасную туалетную бумагу и пластмассовые стаканчики. Кроме того, на тележке закреплены пылесос, коробка с мылом и чистое белье с полотенцами. Запасы полотенец и белья я пополняю в прачечной. Не знаю почему, но больших полотенец для душа обыкновенно не хватает. Кристина иногда халявит и исчезает из прачечной. Тогда я сам ныряю в раскаленное жерло сушильной машины.

То ли их вообще меньше, чем надо. То ли гости их чересчур рьяно крадут. То ли Кристина слишком увлекается просмотром телевизионных шоу в рабочее время. Не знаю я, в чем причина. Только полотенец всегда нет, хоть ты тресни.

Приходится мне прибегать ко всяким хитростям. Подкарауливать новую партию чистых полотенец и уволакивать их из-под носа у Дэби. Но если уж нет, то нет. Тогда я записываю, где чего не доложил, а после обхожу комнаты по второму разу с охапкой белоснежных пленниц.

Но бывают и счастливые минуты. Приходишь, и – ба! – перед глазами целая полотенечная жила. Все, что пожелаешь. Все сухое и горячее. Полотенца для тела, полотенца для рук, салфетки для лица. Тогда я окончательно забываю про Дэби, которая, вероятно, тоже нуждается в чем-то, хватаю в охапку десять тех, двадцать этих. Получается неустойчивая пирамида. Потом все это падает на пол. Я спешно собираю свои сокровища, придерживая стопку правой рукой, а левой забрасывая наверх еще парочку наволочек, про запас. Вместе со всем этим я изящно балансирую к тележке мимо запыхавшейся опоздавшей Дэби. Я счастлив, я снова одержал победу.

Когда льет дождь, я несу стопки еще горячих полотенец, накрывая их от воды своим телом, как детенышей.

Последний вывоз мусора

Нам доверили вывезти мусор самостоятельно. Я наплел Берни про свои способности водить автомобиль, и привыкший к всеобщему водительскому мастерству реднек поверил. Берни вручил мне ключи от пикапа и скрылся в офисе. Мы с Юханом радостно раскочегарили дребезжащий тарантас и принялись носиться на опасной скорости вокруг мотеля, лихо поворачивая и с визгом тормозя возле каждой урны. Все шло неплохо, не считая парочки испуганных костюмеров и одного опрокинутого за борт мусорного бака. Но это пустяки, перед костюмерами мы извинились, а содержимое бака собрали с лужайки и затолкали обратно. Конечно, мы не все собрали, ведь в мусоре всегда много мелочей. Огрызки всякие, чайные пакетики. Но крупные куски мы точно собрали.

Набив кузов баками, я направил пикап к последнему, находящемуся на пригорке над бассейном. Легко вписавшись в поворот, я утопил педаль газа, и пикап ринулся штурмовать горку.

Надо упомянуть, что непосредственно перед нашим появлением негр Карл полил асфальт водой, наводя чистоту. Не знаю уж, так это или нет, но я по сей день уверен, что это был его злой умысел. Асфальт стал скользким, лысенькие колесики пикапа буксовали, я терял контроль над ситуацией. Мы застряли на горке, почти в отвесном положении.

Рев мотора привлек внимание публики. Из близлежащей забегаловки вышли два официанта, и сам Берни показался из двери офиса. Не желая позорить родину и свою мужскую честь перед американцами, я вдавил педаль так сильно, как только мог, и сам весь подался вперед. В недрах пикапа что-то щелкнуло. Юхан побледнел. Я посмотрел в зеркало заднего вида и увидел стремительно приближающуюся бирюзу бассейна.

Пикап перестал мне подчиняться и покатился вниз. Я принялся лихорадочно рулить, но было поздно. Небесам было угодно распорядиться мусором по-своему. Вместо того чтобы оказаться в специальном контейнере, он был опрокинут в бассейн. Пикап застрял на краю бордюра. С тех пор мы выносили мусор вручную. Хорошо еще, под нацистскую статью не подвели: в бассейне плескалась парочка черных, которых потом долго отчищали от налипшей туалетной бумаги и окурков.

Биополе

Юхан требует, чтобы я не матерился. Весной наша любимая преподавательница читала нам лекцию про то, что мат разрушает биополе. Юхан полагает, что я разрушаю его биополе. Но если трезво рассудить, то что мне остается, когда мы заходим в комнату, а там все разодрано на части? Кровати разнесены вдребезги, полотенца валяются по углам, на полу тонны раздавленных чипсов. Но все-таки с биополем шутить не стоит. Биополе ведь одно, дается на всю жизнь.

Опасности

В одном номере мы наткнулись на малюсенькую собачку. Хозяева уехали на день в парк аттракционов «Буш Гарденс», а песика оставили в комнате.

– Хорошая доги, – сказали мы ей по-английски.

– Ав, ав, – громко ответила доги.

Дэби №2 предупредила, что в этом номере будет собачка. Одно она забыла уточнить: что это будет самая мерзкая на свете тварь с вредным характером.

Пока мы убирали комнату, эта дрянь дико лаяла и бешено вращала глазами. Я ее возненавидел. Я боялся повернуться к ней спиной. Уверен, повернись я, она бы тут же вцепилась мне в зад. После таких стрессов надо в санаторий ехать, нервы лечить.

Вообще наша работа полна опасностей. Они таятся буквально за каждым углом. Помню, в один жаркий день, которых было великое множество в то лето, Стив научил меня проверять батарейки. То есть узнавать, работают они или нет. Происходило это так.

Каждая комната в мотеле оснащена пожарной сигнализацией. Работает сигнализация на плоской батарейке (старый папин приемник «Урал» на таких же работает). В наши обязанности входила проверка исправности сигнализации, вот и пришлось проверять батарейки.

Итак, Стив долго говорил мне, что его метод ни в коем случае не розыгрыш, а сущая правда. Стив сделался серьезным, а я превратился в слух. Оказывается, чтобы удостовериться в рабочем состоянии батарейки, надо всего лишь лизнуть одновременно оба контакта. Делов то! Я дождался, когда Стив удалился по делам, схватил вожделенную батарейку и лизнул ее как надо…

На мой вопль обернулись все, кто был в радиусе ста метров. Батарейка оказалась целиком исправной. Мой язычок получил такой разряд тока, что мое английское произношение станет теперь лучше, острее, что ли. Но больше я лизать батарейки не стану, не уговаривайте.

А в ресторане что было! Просто ужас. В редкий момент затишья я решил хлебнуть глоток спрайта. Вытер руки, взял бокал, наполнил его пенящимся напитком, отпил… КХХХ, КХХХ-КККХХ-ХХХ!!! Как я поперхнулся! Если бы вы только видели! Я хаотически забегал. От Янни к Эльпиде, от Эльпиды к Янни. Замахал руками, закашлялся. Слезы брызнули из глаз. Думал – все, конец. Нет, откачали. Похлопали по спинке, дали чашечку кофе со сливками.

Когда я лежу в кровати, мне не спится и я смотрю в потолок, я думаю о многом. В том числе о том, как часто я бываю на волосок от гибели. То газировкой подавлюсь, то косточку проглочу, то еще невесть что. «Жизнь так призрачна», – думаю я и засыпаю.

Нашел – съел

Утро. Юхан тушит сигарету и встает с дивана. Я жду его у двери, поигрывая ключом. Пора на работу. Юхан берет свою единственную футболку и принимается тщательно натирать ею черные ботинки. Другой обуви у моего друга нет, а ботинки у истинного джентльмена всегда должны сверкать. Закончив с ботинками, Юхан разглаживает футболку и натягивает на себя. Мы выходим на раскаленный асфальт двора.

Мы давно перестали беспокоиться насчет завтраков. В номерах, из которых съехали гости, всегда остается что-нибудь съестное. Нам нравятся пиццы из «Пицца Хат» или «Домино», но этим утром мы находим пончик в сахарной глазури. Он лежит в мусорном ведре одной из комнат. В коробочке. Мы его делим и съедаем.

В самом начале нашей карьеры мы нашли банку с печенью трески в одной из комнат, откуда съехали костюмеры. На этикетке краснела надпись «Печень трески». Банка была из Латвии. В той комнате ночевали русские, путешествующие на старом «Форде» с нью-йоркскими номерами. Печень, наверное, на Брайтоне купили. Там любые наши продукты достать можно. Мы эту банку тут же в комнату поволокли. И так ее, и сяк. В итоге я ее об угол кровати пробил, а дальше мы пальцами расковыряли. Вообще наш девиз такой: «нашел – съел».

У нас появилось свойство таможенников: нам достаточно бросить один взгляд на мусорный пакет, на крайняк пощупать, чтобы определить, есть ли там подходящее съестное.

Недавно нашли в помойке хлеб и сэндвичи. Хлеб был сыроват, а сэндвичи ничего, съедобные. Сначала съели сэндвичи, а потом я налег на хлеб.

Вы спросите: зачем мы с Юханом едим из помойки, если у нас есть работа и деньги? Сами не знаем, просто это круто – есть из помойки. Ну и помойки бывают разные: бывают аппетитные, а бывают так себе. А я вообще не могу продукты выбрасывать. Меня родители так воспитали. Да и денег не так уж много. А от влажного хлеба у меня тотчас заболел живот, и я решил, что мне грозят страшные мучения и смерть. Я упал на застеленную кровать и заныл. Юхан принялся меня успокаивать, живот прошел, и я снова остался жив.

Когда в мусорных баках еды нет, мы в бешенстве. Ничего не оставили и даже ничего не выбросили! Возмутительно! Ничего, кроме вопиющих объедков. В такие минуты мы злимся.

«Что, эти костюмеры оборзели, что ли?! – кипятится Юхан. – Где пиццы недоеденные?! Где напитки недопитые?! Спагетти, пончики, сосиски! Где?!»

Завтраки

В одной комнате нам оставили чаевые – четыре банки «Будвая», три бутылки коктейля со «Смирновкой» и две бутылки «Короны». Я хватаю коктейль, но он выскальзывает из моих рук и падает на бетонный бордюр. Раздается страшный взрыв. Я от неожиданности ору благим матом. Юхан укоризненно качает головой и берет «Корону». Мы прикладываем пересохшие губы к прохладному стеклу, и живительная влага льется желтыми струями в наши глотки.

Я наслаждаюсь приливом сил, которых нам так недостает по утрам, и как-то непроизвольно скашиваю глаза к бутылке. Что я вижу?! Прилипший к горлышку лобковый волос, явно не мой. То есть прямо около моих губ к горлышку бутылки, из которой я пью, липнет черный мерзкий завиток, принадлежащий неизвестно кому. Бред какой-то, хотя, если задуматься, я не брезгливый: вот, например, не далее как сегодня утром мы стояли около мусорного бака…

Бак был обыкновенной американской пластиковой урной, доходящий мне до пояса. Стенки его были липкими снаружи от неизвестных брызг и покрывались глубокими царапинами. Мусор так и лез из-под крышки, вокруг вились осы. Мы лениво околачивались около бака в ожидании момента, когда костюмеры начнут отчаливать и мы сможем приступить к уборке. Вдруг Юхан подмигнул мне, я пригляделся. В баке, на самом верху, среди жестяных банок и полиэтиленовых пакетов, лежала пластмассовая коробочка. Она была прозрачна. В коробочке лежала булочка, румяная, как щечка юной селянки. Рядом с булочкой расположились два куриных крыла запеченных в тесте.

Мы с Юханом поняли друг друга без слов: он огляделся по сторонам, нет ли кого (американцы недоверчиво относятся к тем, кто завтракает из мусорных баков), я достал коробочку. Булочку – себе, крылья – Юхану.

Я стараюсь соблюдать режим питания по группам крови, мне курица противопоказана, мучное, правда, тоже. Но в то утро я подумал, что небольшая булочка с нежной корочкой пойдет мне на пользу. Я не ошибся.

Гуд-бай, Америка

Нью-Йорк снова предстает передо мной во всей красе. Теперь я наслаждаюсь им в одиночестве: Юхан задержится в Вильямсбурге еще на месяц. Жара спала, и накрапывает легчайший, теплый дождик. Я гуляю и смотрю по сторонам. Мимо ездят автомобили, о которых можно лишь мечтать. По тротуарам ступают женщины, о которых если начнешь мечтать, то вскорости свихнешься. Все эти тонкие щиколотки, талии, прикрытые изящными тканями, и обтянутые напористыми джинсами попы! Я отворачиваю голову в другую сторону.

Там – витрины. В витринах стоят одетые в роскошные одежды манекены. Из-за стеклянных дверей магазинов нахально глядят красивые злодеи продавцы, они так и зовут отдать им наши деньги.

Я любуюсь сверканием солнца в необъятных стеклах небоскребов Файненшл дистрикта. Иду через Сохо. Толкаюсь в Чайна-тауне, похожем на вьетнамский рынок. Попытки избежать многочисленных покупок разбиваются в пух и прах. Мои руки заполняются пакетами. В пакетах шуршат розовой и синей папиросной бумагой подарки. Никакие мысли о тяжелом багаже не в силах меня остановить. Мне начинает казаться, что я знаю Нью-Йорк давным-давно, но тут наступает день отъезда.

Девушка–портье вызывает по моей просьбе автомобиль до международного аэропорта JFK. Через минуту в дверях появляется мужчина латинского вида. Он корректно выхватывает из моих рук сумки и увлекает за собой.

Асфальт расцвечен солнечными осенними пятнами и сухими листьями. Я по-кошачьи прищуриваю глаз, перед подъездом стоит дутый, сверкающий черной эмалью, «Линкольн». Я соскакиваю со ступенек и ныряю в заднюю дверь, услужливо открытую шофером. «Линкольн» трогается. По Девятой, по Сорок третьей, через Пятую, Бродвей и Мэдисон авеню.

Швейцары курят у парадных. Аккуратно одетые молодые люди поливают из шлангов асфальт. Специальные дяди в зеленом забрасывают в кузова машин заполненные за ночь мусорные пакеты. Другие дяди развешивают новые. Полицейские едят бутерброды. Туристы, вышедшие в одних футболках на утреннюю прогулку, мерзнут и ежатся. Я полулежу на мягком сиденье, уткнувшись в стекло. На календаре третье сентября 2001 года, Америка еще прежняя. Через неделю все изменится. Но это будет только через неделю, а пока еще живые красотки, работающие в «Близнецах», весело улыбаются, их кавалеры мягко паркуют спортивные авто в подземном гараже, а финансовые воротилы созерцают океан из собственных кабинетов.