Жук. Таинственная история

Голосование завершилось. Вечернее заседание практически закончилось. Я опять стоял в вестибюле. Там говорили о выступлении Апостола: только и делали, что обсуждали его.

Вдруг ко мне подошла Марджори. Ее щеки горели. Никогда не видел ее красивее – или счастливее. Кажется, она была одна.

– Вы все-таки пришли!.. Разве это было не прекрасно?.. не великолепно? Неужели не замечательно обладать столь великими талантами и использовать их во благо обществу?.. Сидней, не молчите! Не притворяйтесь равнодушным, это вам совсем не идет!

Я видел, как она жаждет услышать от меня похвалу человеку, которому с таким восторгом поклоняется. Но ее горячность некоторым образом остудила мой пыл:

– Он вроде неплохо выступил.

– Вроде! – Какой огонь сверкнул в ее глазах! С каким презрением она глядела на меня! – Что вы хотите сказать этим «вроде»? Милый мой Сидней, вы не понимаете, что лишь мелкие людишки стремятся преуменьшить заслуги тех, кто больше их? Даже если вы осознаете свое несовершенство, глупо выставлять его напоказ. Мистер Лессинхэм произнес великую речь, без всяких «вроде»; ваша неспособность признать этот факт просто вопиет о недостатке у вас критического мышления.

– К счастью для мистера Лессинхэма, среди нас живет по меньшей мере один человек, в котором критическое мышление цветет пышным цветом. Вижу, вы полагаете, что тот, кто не восторгается, душа потерянная.

Я думал, она вот-вот выйдет из себя. Но вместо этого Марджори рассмеялась и положила руку мне на плечо.

– Бедняжка Сидней!.. Конечно!.. Это так печально!.. Вы же осознаете, что сейчас похожи на мальчишку, который, проиграв, обвиняет победителя в жульничестве. Не берите в голову! Когда повзрослеете, сами поймете.

Ее слова полоснули меня ножом по сердцу – я перестал следить за тем, что говорю:

– Если я не ошибаюсь, то к вам осознание придет еще до того, как вы успеете повзрослеть.

– Вы о чем?

И прежде чем я успел ей что-то рассказать – если вообще собирался, а ведь это не так, – к нам подошел Лессинхэм:

– Надеюсь, не заставил вас ждать; я не рассчитывал, что меня задержат.

– Все отлично, впрочем, я уже готова идти – здесь становится скучновато, – она сказала это, не спуская с меня озорных глаз – и Лессинхэму ничего не оставалось, кроме как обратить на меня внимание:

– Не так часто вы изволите почтить нас своим присутствием.

– Вы правы. У меня есть занятия поинтереснее.

– Это вы зря. Нынче стало модным недооценивать Палату общин и работу, ведущуюся здесь; не ожидал, что и вы присоединитесь к хору простецов. Нельзя вообразить дела благороднее, чем попытка усовершенствовать государственную жизнь.

– Благодарствую… Надеюсь, вы чувствуете себя лучше, чем утром.

Его глаза сверкнули, но он быстро взял себя в руки: сделал вид, что не понял, не удивился, не возмутился.

– Спасибо… Чувствую себя отлично.

Марджори заметила, что я говорил о чем-то неизвестном другим и что побуждения мои не из чистых.

– Пойдемте же, нам пора. Это мистеру Атертону сегодня нездоровится.

Она взяла Лессинхэма под руку, и тут подошел ее отец. Старик Линдон взирал на дочь, стоящую под руку с Апостолом, так, словно не верил собственным глазам.

– А я думал, ты у герцогини.

– Так и было, папá, но сейчас я здесь.

– Здесь! – Линдон принялся заикаться и запинаться и побагровел так, как делал при крайнем волнении. – Чт… что ты тут вообще делаешь? Г…где экипаж?

– Там, где ему и положено, ждет снаружи – если, конечно, лошади не понесли.

– Я… я… я сам тебя провожу. Мн… мне не нравится, что ты пришла в… в такое место, как это.

– Спасибо, папá, но меня проводит мистер Лессинхэм… Поговорим позже… До встречи.

Наверное, я никогда не видел ее более холодной, чем в эту минуту. На дворе век женских свобод. Девушкам ничего не стоит вертеть своими матерями, что уж говорить об отцах, но то, как эта барышня уплыла прочь под руку с Апостолом, оставив родителя на месте, было зрелищем своеобычным.

Кажется, Линдон поверить не мог, что эта парочка взяла и так запросто ушла. Они успели скрыться в толпе, а он стоял и смотрел им вслед; лицо его все сильнее краснело, пока на лбу не выступили вены; мне подумалось, что его вот-вот хватит удар. Потом он, со вздохом, повернулся ко мне.

– Безобразие! – Я предпочел думать, что речь идет о покинувшем нас джентльмене, хотя из последовавшей тирады старика это было не столь очевидно. – Только сегодня утром я запретил ей с ним якшаться, а т… теперь он уходит с ней под ручку! Г… грязный авантюрист! Вот именно, авантюрист; и в скором времени я скажу ему это прямо в лицо!

Сжав кулаки и сунув их в карманы, он удалился, пыхтя, как огорченный кит, а так как он проговорил все вслух, люди вокруг остались недоумевать, в чем дело. Стоило Линдону удалиться, как ко мне подошел Вудвилль, в той же мере огорченный.

– Она ушла с Лессинхэмом, ты это видел?

– Конечно, видел. Когда кому-то удается произнести такую речь, какую произнес Лессинхэм, с ним пойдет любая – сочтет это за счастье. Вот будешь облечен той властью, что есть у него, и используешь ее во благо страны, идти даме с тобой – но пока извини.

Он, как всегда, притворялся, что протирает монокль.

– Как же тяжко. Когда я узнал, что она тут будет, я сам едва не решился выступать, честное слово, просто не знал, о чем говорить, да и говорить я не мастак… Да и как выступить, если тебя оттерли на галерею?

– Действительно, как бедолаге быть?.. не забираться же на перила и орать, пока друг сзади за ремень придерживает.

– Точно тебе говорю, однажды я выступлю… просто обязан сделать это, а ее, как назло, не окажется в зале.

– Значит, тебе крупно повезет.

– Думаешь?.. Может, и так. Правильно, я все испорчу, а если она это увидит, то я совсем пропал! Как на духу говорю, в последнее время мне очень хочется стать поумнее.

Он почесал переносицу моноклем, смешной безутешный неудачник.

– Не вешай нос, Перси!.. Встряхнись, дружище! Голосование позади… ты свободен… давай-ка кутнем.

Так мы и поступили.

Глава 16. Волшебный пар Атертона

Я повел его ужинать в «Геликон». Всю дорогу в наемном экипаже он пытался поведать мне историю о том, как делал Марджори предложение, и, когда мы доехали до клуба, был все еще далек от ее окончания. Как обычно, внутри оказалась толпа, но нам удалось раздобыть себе столик в углу зала и, прежде чем подали еду, он опять завел речь о том же. Вокруг нас было много народу, и все они, кажется, говорили разом; играл оркестр – в «Геликоне» по вечерам не звучит одинокое пианино; так что Перси нашел не самое подходящее место для беседы, но, учитывая деликатность темы, он изливал мне душу не очень громко, оставаясь в рамках приличий, однако в процессе рассказа голос его не переставал повышаться. Но таков уж чудак Перси.

– Ты не представляешь, сколько раз я пытался поговорить с ней – не счесть.

– И поговорил?

– Да, говорил при каждой нашей встрече – почти об этом, но все никак не получалось высказаться открыто, сам понимаешь.

– Почему?

– Ну, только я опять собрался сказать: «Мисс Линдон, могу ли я преподнести вам дар своей привязанности…»

– Это вот так ты всякий раз намеревался начать?

– Да нет, не всегда так: раз одними словами, в другой иными. По правде сказать, я заучил наизусть коротенькую речь, но мне никак не удавалось ее произнести, поэтому я решил сказать хотя бы что-то.

– И что ты сказал?

– Да ничего, понимаешь, до дела у нас так и не дошло. Только-только рот раскрою, она сама мне всякие вопросы задает: люблю я широкие рукава или поуже, цилиндры или котелки, ну и прочую подобную чушь.

– В этот раз тоже?

– Да… не мог же я не ответить, а пока отвечал, упустил возможность признаться. – Перси натирал свой монокль. – Я столько раз начинал, а она так часто затыкала мне рот, что мне уже кажется, что она догадывалась, о чем я хочу поговорить.

– Думаешь, догадывалась?

– Наверняка. Однажды я пошел с ней на Пикадилли и заманил в магазин перчаток в Берлингтонском пассаже. Там я хотел предложить ей руку и сердце – всю ночь глаз не сомкнул, все о ней мечтал, едва не впал в отчаяние.

– Предложил?

– Вместо этого девица за прилавком уговорила меня взять дюжину перчаток. А когда их доставили мне домой, оказалось, они на три размера больше, чем надо. По-моему, мисс Линдон вообразила, что я с ней заигрываю, потому что ушла, оставив меня в лавке. Вот после этого девчонка и продала мне кучу всего: я никак не мог от нее отделаться. И все на меня глазом зыркала. Кажется, стеклянным.

– Заигрывал-то ты с кем – с мисс Линдон или с продавщицей?

– Как будто с продавщицей. Она прислала мне полную коробку зеленых галстуков и заявила, что я сам их заказал. Денек выдался незабываемый. С той поры я в Пассаж ни ногой и не собираюсь.

– Мисс Линдон неправильно тебя поняла.

– Не знаю. Вечно она неправильно меня понимает. Однажды сказала, что я убежденный холостяк, что такие, как я, не женятся, потому как это, по ее словам, у меня на лице написано.

– Тяжко тебе тогда пришлось, с твоими-то намерениями.

– Очень тяжко. – Перси опять вздохнул. – Что ж я такой пропащий. Не тот я человек, что специально все портит, но если попадаю впросак, то всерьез.

– Говорю тебе, Перси, выпей!

– Сам знаешь, я в рот ни капли не беру.

– Вот ты заявляешь, что твое сердце разбито, а потом, тем же тоном, что в рот не берешь: да будь твое сердце действительно разбито, вся трезвость отправилась бы к чертям.

– Ты считаешь? Почему?

– Потому что так и было бы – все, у кого сердце разбито, всегда пьют; и меньше большой бутыли вина ты бы не выпил.

Перси застонал.

– Мне бывает плохо, когда выпью, но я попробую.

Он попробовал: лихо начал, осушив одним глотком только что наполненный официантом бокал. Затем впал в уныние.

– Признайся мне, Перси, – как на духу! – ты правда ее любишь?

– Люблю ее? – Его глаза округлились. – Я разве тебе не сказал, что люблю?

– Я помню, но про это легко говорить. Что именно ты чувствуешь, когда утверждаешь, что любишь?

– Что чувствую?.. Что-то такое – и этакое. Тут надо в душу мне заглянуть, чтобы понять.

– Ясно… Как-то так, да?.. А представь, что она любит другого, какие чувства ты станешь испытывать к нему?

– Она любит другого?

– Говорю, представь.

– Точно, любит. Так я и знал… Ну я и идиот, что раньше об этом не подумал. – Он вздохнул и наполнил опустевший бокал. – Кем бы он ни был, он счастливчик. Так… так я ему и скажу.

– Так ему и скажешь?

– Знаешь, ему чертовски везет.

– Возможно, но если ему чертовски везет, то тебе чертовски не везет. Ты готов, не говоря ни слова, отдать ее ему?

– Если она его любит.

– Но ты сказал, что сам любишь ее.

– Сказал.

– И как это совместить?

– Не считаешь ли ты, что если я ее люблю, мне не хочется видеть ее счастливой?.. Я не такой негодяй!.. Все бы отдал, лишь бы она была счастлива.

– Ладно… Даже если она счастлива с другим?.. Боюсь, у меня несколько иная философия. Если бы я любил мисс Линдон, а она любила, скажем, Джонса, вряд ли я испытывал бы что-то хорошее к этому Джонсу.

– А что бы ты чувствовал?

– Хотел бы его убить… Перси, пошли ко мне домой – вместе начали вечер, вместе его и закончим: я покажу тебе одно из великолепнейших средств для умерщвления, такие чудеса тебе и не снились. Я бы хотел с его помощью продемонстрировать, что я испытываю по отношению к этому Джонсу: он сразу смекнет, какие чувства я к нему питаю, стоит только мне эту штуку на него направить.

Перси без слов пошел со мной. Выпил он не очень много, но ему оказалось достаточно и этого, чтобы впасть в состояние плаксивой чувствительности. Я втащил его в кэб, и мы помчались вдоль Пикадилли.

Он молчал, вперив в пустоту перед собой задумчивый взгляд. Я попросил извозчика проехать по Лаундес-сквер. Возле особняка Апостола я приказал остановиться.

– Видишь, Перси, это дом Лессинхэма! – сообщил я, показывая его Вудвиллю. – Это дом человека, ушедшего вместе с Марджори!

– Да. – Перси говорил медленно, произнося каждое слово с излишним напряжением. – Потому что он выступал… Мне бы тоже хотелось выступить… Однажды я так и сделаю.

– Потому что он выступил – только по этой, а не иной причине! Когда чей-то язык подвешен, как у Апостола, он может околдовать любую женщину в стране… Эй, кто там идет?.. Лессинхэм, это вы?