Открытый вход и трап, очевидно, были знаком приглашения, и после некоторых колебаний ученые решили войти в корабль. Некоторые все еще боялись трапа, и пять человек из сорока осмотрительно решили остаться снаружи, но остальных охватили любопытство и энтузиазм исследований, друг за другом они поднялись по трапу.

Они увидели, что изнутри корабль еще более удивителен, чем снаружи. Он оказался достаточно просторным и разделенным на несколько больших отсеков, два из которых, в центре, были обставлены низкими диванами, обитыми мягкой, блестящей, пушистой тканью серовато-опалового цвета. Другие отсеки, в том числе аванкамера у входа, были заняты оборудованием, движущая сила и принципы работы которого были в равной степени неясными Аля самых квалифицированных исследователей.

При изготовлении этого оборудования использовались редкие металлы и необычные сплавы, и некоторые из них трудно было классифицировать. Около входа имелось подобие треногого стола с панелью управления, странные ряды кнопок и выключателей были не менее таинственны, чем тайнопись на какой-нибудь криптограмме. Корабль, очевидно, оказался необитаемым, и не было никаких следов земной либо внеземной жизни.

Бродя по отсекам корабля и дивясь сложным техническим загадкам, окружавшим их, члены делегации и не догадывались, что главный люк закрылся так же спокойно и бесшумно, как и открывался. Они не слышали и предупреждающих криков тех пяти коллег, которые остались снаружи.

Первым знаком чего-то неблагоприятного были внезапный крен и подъем корабля. Пораженные, они посмотрели на прозрачные люки и увидели бесконечные ряды трибун, окаймлявших гигантский стадион. Космический корабль с невидимой системой управления быстро поднимался в воздух по спирали. Он уносил в какой-то неизвестный мир целую делегацию отважных ученых, попавших на борт вместе с мэром города Беркли, шефом полиции и тремя имеющими особое задание репортерами, надеявшимися заполучить сверхсенсационную новость для своих уважаемых журналов.

Ситуация была беспрецедентной и более чем удивительной; люди по-разному на нее реагировали, но во всех случаях присутствовали испуг и изумление. Одни были слишком ошеломлены и сбиты с толку, чтобы осознать возможные последствия; другие пришли в ужас и возмущение. «Это же насилие!» — громко закричал Стилтон после того, как немного пришел в себя от неожиданности. Такие же восклицания исходили и от других ученых с похожим темпераментом: все они сознавали, что в этой ситуации необходимо что-то сделать и что кто-то (к сожалению, они не могли определить, кто именно) должен был быть наказан за такую недопустимую дерзость.

Гейларда, разделявшего общее волнение, охватил энтузиазм удивительного космического путешествия, предчувствие межпланетного приключения. Он ощущал мистическую уверенность в том, что он и другие отправились в путешествие к миру, где человек ранее не был. Он полагал, что именно с такой целью необычный корабль опустился, на землю, и люк открылся, чтобы приглашенные вошли в него. Какая-то скрытая далекая сила управляла каждым движением корабля и вела его к определенному месту назначения. Нечеткие образы безграничного космоса, его величия, неизведанности заполнили воображение Гейларда, и яркие картины внеземной жизни уже сияли перед ним.

Каким— то непостижимым образом он понимал, что его страстное желание проникнуть в тайны мироздания будет вскоре удовлетворено; и что он (если не его спутники) с самого начала был похищен и пленен в взлетевшем космическом летательном аппарате.

Шумно и многословно обсуждая свое положение, собравшиеся ученые поспешили к иллюминаторам, чтобы взглянуть на тот мир, который они покинули. В один момент они поднялись выше облаков. Весь район залива Сан-Франциско, как и побережье Тихого океана, простирался под ними, словно огромная рельефная карта; они уже видели кривизну горизонта, который, казалось, покачивался и отступал по мере того, как они поднимались. Перспектива полета вызывала у ученых благоговение; но нарастающее ускорение, обеспечивающее скорость более высокую, чем у воздушных кораблей, огибавших земной шар в пределах стратосферы, вскоре заставило ученых сесть на удобные диваны. Разговоры утихли, вскоре все начали испытывать перегрузку — почти невыносимое сжатие, как в металлических тисках.

Однако когда они улеглись на мягкие диваны, то ощутили необъяснимое облегчение. Казалось, от этих диванов исходила какая-то энергия, облегчавшая стресс от возрастающей гравитации, связанной с ускорением, и дающая возможность переносить ужасающую скорость, с которой космический корабль покидал слои земной атмосферы. Наступило время, когда они смогли встать и ходить по кораблю. Их ощущения в целом были почти нормальными; хотя в отличие от начального этапа полета, теперь возникла странная легкость, которая вынуждала их делать шаги короче, чтобы не наталкиваться на стены и оборудование. Вес людей стал меньше, чем на Земле, но его потеря не вызывала дискомфорта или недомогания и сопровождалась приятным возбуждением.

Они сознавали, что вдыхают разреженный бодрящий воздух, почти не отличающийся от того, что на горных вершинах, но с одним-двумя незнакомыми элементами и привкусом азота. Такой воздух усиливал веселость, немного учащал и дыхание, и пульс.

«Проклятье! — выкрикнул возмущенный Стилтон, как только обнаружил, что и движение корабля, и состав воздуха регулировались по системе дистанционного управления. — Это противозаконно, это — нарушение приличий и порядка! Правительству США немедленно следует что-то предпринять!»

«Боюсь, — заметил Гейлард, — что мы вне юриспруденции США и всех других правительств Земли. Ни один реактивный самолет не смог бы достичь воздушного пространства, которое мы проходим; спустя минуту мы достигнем межзвездного пространства. Предположительно, этот корабль возвращается туда, откуда прибыл, и мы летим в нем».

«Абсурд! Бессмыслица! Насилие! — голос Стилтона был подобен рычанию и слегка приглушен за счет воздушной среды. — Я всегда придерживался мнения, что космическое путешествие абсолютно несбыточно. Даже ученые Земли не смогли изобрести космический корабль; и нелепо допускать, что высокий интеллект, способный на такое изобретение, мог бы существовать на других планетах!»

«Как же в таком случае, — спросил Гейлард, — вы оцениваете данную ситуацию?»

«Этот корабль, конечно, дело рук человека. Это, должно быть, новый и сверхмощный тип реактивного самолета, изобретенный русскими, оснащенный автоматическим или радиоуправлением, что, вероятно, позволит нам приземлиться в Сибири после путешествия в верхних слоях стратосферы».

Гейлард улыбнулся с мягкой иронией; он почувствовал, что может спокойно прекратить этот спор. Отойдя от Стилтона, который с угрожающим видом рассматривал через иллюминатор удаляющую Землю, береговые линии Северной Америки вместе с Аляской и Гавайским островами, Гейлард присоединился к тем, кто продолжал осмотр корабля.

Некоторые ученые все еще считали, что на корабле, должно быть, все же находятся живые существа; но тщательный осмотр каждого отсека, каждого угла и щели привел к прежним результатам. Отказавшись от поисков, люди начали снова осматривать машинное оборудование, движущую силу и принцип работы которого они все еще были не способны постичь. Озадаченные и растерянные, ученые рассматривали панель управления, на которой кнопки сами время от времени опускались и поднимались, как будто их касалась невидимая рука. После таких манипуляций каждый раз следовали некоторые изменения скорости либо смещение курса, возможно, чтобы избежать столкновения с обломками метеоритов. Хотя люди ничего определенного не смогли узнать о двигателях, вскоре выяснились некоторые странные факты. Двигатели не были реактивными, так как не наблюдалось шумов и вспышек. Работа делалась бесшумно, отсутствовала вибрация. Не виделось никакой механической работы, кроме изменения положений кнопочных переключателей, да некоторые приборы вдруг начинали светиться голубым светом. Этот свет, холодный, как сверкание арктического льда, не походил на электрический, он наводил на мысль о неизвестном виде радиоактивности.

Спустя некоторое время Стилтон присоединился к тем, кто стоял около панели управления, и, с возмущением бормоча что-то о незаконных и противонаучных действиях, он некоторое время смотрел на клавиши, а затем, сжав пальцами одну из них, попытался осуществить управление движением корабля.

К его удивлению (и удивлению его спутников), клавиша осталась неподвижной. Стилтон нажимал все сильнее, вены выступили у него на руке, и струйки пота потекли По лицу. Затем он с отчаянным усилием попробовал и другие клавиши, но результат был тот же. Очевидно, работать у панели мог только невидимый оператор.

Повторяя свою попытку, Стилтон подошел к клавише большого размера и иной формы. Прикоснувшись к ней, он вскрикнул от боли и с трудом отдернул руку. Клавиша была холодной, как будто имела температуру абсолютного нуля; она действительно обожгла его пальцы ледяным холодом. После этого он отказался от дальнейших попыток вмешательства в работу приборов.

Гейлард, понаблюдав это «представление», перешел в один из главных отсеков. Сидя на исключительно мягком и упругом диване, он любовался захватывающим зрелищем. За бортом весь мир, огромный, сияющий, многоцветный, проплывал перед кораблем в черном звездном пространстве. Ужасающие космические бездны, немыслимая бесконечность наплывали, и Гейлард в течение нескольких мгновений испытывал боль и головокружение, осознавая все это, он был охвачен всеподавляющей, необъяснимой паникой.

Позднее странным образом чувство страха уступило место восторгу от надежды на путешествие по безмолвным небесным просторам и пустынным берегам. Забывая об опасностях, об ужасном отчуждении от привычной человеку окружающей среды, Гейлард погрузился в магическое ощущение своего чудесного путешествия и необычной судьбы.

Остальные его спутники были менее способны самостоятельно ориентироваться в таких странных обстоятельствах. Бледные и подавленные, с чувством невосполнимых потерь и страхом перед сплошными опасностями и головокружительной путаницей, они наблюдали удаляющуюся Землю, с которой попали на корабль так неожиданно и необъяснимо. Многие из них от страха лишились речи, поскольку более четко осознали свое бессилие в плену у могущественной и непознаваемой силы.

Некоторые пытались бессвязной и громкой болтовней скрыть свое смятение. Трое репортеров жаловались на невозможность связи с журналами, представителями которых являлись. Джеймс Грешем, мэр, и Уильям Полсон, шеф полиции, пришли в замешательство и растерянность, не зная, что делать и что думать. Они находились в обстоятельствах, которые, казалось, полностью аннулировали их обычную гражданскую значимость. А ученые, как и можно было ожидать, разделились на два лагеря. Более радикальные и предприимчивые приветствовали все, что ждало их впереди (ради познания); в то время как остальные принимали судьбу с разной степенью опасений, протеста и сопротивления.

Прошло еще несколько часов; и Луна, ослепляющий символ одиночества в этой огромной бездне, осталась позади вместе с ее возничим, Землей. Корабль летел в одиночестве по космическим просторам, по вселенной, величие которой было откровением даже для астрономов, знакомых с размерами и множественностью солнц, туманностей и галактик. Тридцать пять человек были оторваны от своей родной планеты и брошены через немыслимые беспредельные пространства со скоростью, значительно превышающей скорость любой планеты или спутников в солнечной системе. Было трудно определить скорость движения корабля; но некоторое представление о ней можно было составить, исходя из скорости, с которой Солнце и близкие к нему планеты — Меркурий, Марс, Венера — изменяли свое относительное положение. Казалось, они летели в небесах, как шарики из рук жонглеров.

Очевидно, в корабле существовала некая искусственная гравитационная сила, так как невесомость, которая в ином случае была бы неизбежной, не чувствовалась вообще. Еще ученые обнаружили, что воздух поступал из неких цистерн необычной формы. Кроме того, в корабле имелась какая-то скрытая отопительная система либо система изоляции от низких космических температур; температура внутри корабля оставалась постоянной, около 65 — 70 стандартных марсианских единиц.

Глядя на часы, некоторые члены группы забывали, что по-земному в Сан-Франциско уже полдень, хотя даже на лишенных воображения производили впечатление как абсурдность деления суток на 24 часа, так и постоянный солнечный свет за иллюминаторами.

Люди стали ощущать голод и жажду, и они громко заявляли об этом. Вскоре, как бы в ответ на их слова, из металлической стены бесшумно появились некие панели (как в табльдоте или ресторане), и открылся ряд длинных буфетов, на которых стояли необычные расширяющиеся кверху кувшины с водой и супницы, наполненные доверху неизвестной едой.

Слишком удивленные, чтобы подробно комментировать такое чудо, члены делегации решили попробовать еду и напитки. Стилтон, мрачный и возмущенный, отказался и остался единственным воздержавшимся.

Вода была вполне приемлемой, хотя и была несколько солоноватой, как если бы ее добыли из артезианских колодцев; а еда представляла собой красноватые макаронные изделия (относительно состава и типа которых химики колебались), она утолила муки голода, даже если и не была аппетитной.

После того как земляне поели, панели закрылись так же бесшумно, как и открылись. Корабль стремительно час за часом продвигался в космосе до тех пор, пока Гейларду и его коллегам-астрономам не стало очевидным, что он направляется прямо к Марсу, либо пройдет очень близко от него на пути к какой-то более далекой орбите.

Мир красной планеты с его знакомыми приметами, так часто наблюдаемыми с помощью телескопов, и о характерных особенностях которого ученые подолгу спорили, начал неясно вырисовываться перед ними и увеличиваться в размере с фантастической быстротой. Затем они заметили значительное снижение скорости своего летательного аппарата. Движение не прекратилось при сближении с медно-красной планетой, но нос корабля несколько раз смещался, как если бы цель была скрыта в лабиринте среди звездной пыли. Вскоре не осталось сомнений в том, что местом их назначения оказался Марс Гейлард и другие ученые, более или менее близкие к нему по интересам и взглядам, были взволнованы, трепетно ожидая сближения с чужим миром. Затем металлический аппарат начал мягкую посадку на необычный ландшафт, на котором легко можно было различить хорошо известные «моря» и «каналы», уже близкие и поэтому кажущиеся огромными.

Вскоре корабль приблизился к поверхности красноватой планеты, он опускался по спирали по безоблачному ясному небу, и скорость была меньше, чем у парашюта. Вокруг тянулись прямые однообразные горизонты; они казались ближе, чем на Земле, не было видно ни гор, ни холмов или пригорков; вскоре корабль завис на высоте полмили или менее. Здесь аппарат, казалось, прекратил спуск и застыл в равновесии.

Они увидели внизу желтовато-красную пустыню с невысокими барханами, пересеченную извилистыми «каналами», уходящими по обе стороны горизонта.

Ученые рассматривали планету с растущим волнением и восхищением, так как им стала ясна истинная природа этих «каналов». Их наполняла не вода, а масса бледно-зеленой растительности, огромных зубчатых листьев либо ветвей с листьями, и все они, казалось, отходили от единого ползучего стебля телесного цвета, имеющего несколько сот футов в диаметре, с раздутыми узловатыми сочленениями, а интервалы между ними составляли полмили! Кроме таких аномальных ползучих супергигантов, не было иных следов, жизни, ни растительной, ни животной на всем пейзаже. Сама протяженность ползучего стебля, захватившего всю видимую поверхность, но казавшегося — по форме и своим особенностям — частью какого-то еще более гигантского растения, поколебала предвзятые мнения, связанные с земной ботаникой.

Большинство ученых с изумлением рассматривали гигантские растения через иллюминаторы. Более, чем обычно, журналисты грустили о том, что не могут свои материалы с сенсационными заголовками переслать в газеты. Грешем и Полсон понимали, что есть нечто противоестественное в такой уродливой форме растений; Стилтон и его коллеги из академических кругов выражали свое разочарование больше, чем остальные. «Возмутительно! Неслыханно! Смехотворно! — бормотал Стилтон. — Это нарушает самые элементарные законы ботаники! В этом отношении не было ни одного прецедента!»

Гейлард, который стоял рядом с ним, был так погружен в раздумье о росте растения, что едва ли слышал комментарии Стилтона. Уверенность Гейларда в том, что они попали в грандиозное приключение, превратилась в четкую убежденность. Он не мог точно и последовательно определить чувства, которые овладели им, но был переполнен ощущениями чудес, сиюминутных и будущих, и предчувствиями необычных, серьезных открытий.

Многие из группы страшились высказываться, не решаясь как-либо комментировать события. Все, что с ними произошло за последние часы, и все, что они теперь наблюдали, было настолько за пределами человеческого понимания, что обычные проявления чувств были подавлены из-за необходимости адаптации к необычной окружающей обстановке.

Понаблюдав минуту-другую за гигантским растением ученые почувствовали, что их корабль пришел в движение, на этот раз горизонтально, следуя за ползучим растением в направлении, которое условно можно было считать западным, где опускалось маленькое бледное солнце на тусклом, выжженном небе, посылая тонкие, холодные лучи на пустынную землю.

Людьми овладело осознание того, что за всем происходящим стоит некая заданность, ощущение дистанционного наблюдения и контроля было у Гейларда даже сильнее, чем у остальных. Никто и не сомневался, что каждое движение корабля было рассчитано, и Гейлард чувствовал, что снижение скорости, следовавшее за продвижением вперед, было вычислено, чтобы дать ученым возможность понаблюдать за новой для них окружающей средой и, в частности, за ростом растений.

Напрасно, однако, наблюдали они окружающую среду, так как предметы, которые свидетельствовали бы о наличии органических форм человеческой или нечеловеческой, сверхчеловеческой эпохи, могли быть только воображаемыми. Только сверхчеловеческие существа, по мнению ученых, могли бы построить корабль, доставивший людей, послать его и управлять им.

Летательный аппарат продвигался вперед около часа и пересек огромную территорию, где песчаные равнины уступали место болотам. Здесь, где медлительные воды скрывали мергельную почву, вьющиеся растения раздувались до невероятных размеров и были покрыты пышной листвой, скрывающей болотистую землю почти на милю по обе стороны от гигантского стебля.

Листва приобретала более яркий и живой зеленый оттенок, была необычайно роскошной и пышной, и сам стебель выглядел неописуемо сочным Он сиял и лоснился от своей мощи и силы, это было цветение, сверхъестественно и неприлично демонстрирующее откормленную плоть. Под взглядом наблюдателей это растение, казалось, пульсировало ритмично, как живое существо, и в некоторых местах на стебле имелись утолщения и отростки странной формы, назначение которых никто из людей не мог себе представить.

Гейлард обратил внимание Стилтона на необычную пульсацию, заметную у растения, и, как казалось, осуществляющую связь ствола с листьями длиной в сотню футов, которые колебались, как от ветра, «Уф! — выдохнул Стилтон, покачав головой с выражением отвращения и недоверия. — Такая пульсация просто невозможна. Должно быть, это обман зрения, смещение фокуса, вызванное, возможно, скоростью нашего полета. Либо это, либо некоторые особенности преломления в этой атмосфере, создают иллюзию движения неподвижных объектов». Гейлард удержался от спора, что этот феномен визуального нарушения или преломления связан исключительно с растением и не распространяется на остальной ландшафт.

Вскоре после этого корабль приблизился к необычному ответвлению растения, и земляне обнаружили, что стебель, за которым наблюдали, был лишь одним из трех, отходящих от ствола, спускающихся к болотистой почве в разных направлениях и исчезающих за горизонтом. Место соединения со стволом было отмечено огромным двигательным узлом, имеющим причудливое сходство с человеческими бедрами. Здесь пульсация была сильнее и очевиднее, чем когда-либо; на бледной поверхности ствола виднелись странные вены и красноватые крапинки.

Ученых все более и более волновали невиданная величина и некоторые характеристики необычного роста растения. Но впереди были открытия более экстраординарного толка. Задержавшись на мгновение около чудовищного места соединения со стволом, корабль полетел быстрее вдоль главного ствола, простирающегося на необозримое расстояние в восточном направлении. Были видны свежие ответвления на различных расстояниях друг от друга, растущие все сильнее и пышнее по мере проникновения в болотистые районы, несомненно, представлявшие собой остатки обмелевшего моря.

«Боже мой! Растение, должно быть, опоясывает весь Марс!» — испуганно сказал один из репортеров.

«Все это выглядит следующим образом, — серьезно заявил Гейлард. — Мы, должно быть, движемся вдоль экватора и мы уже сотни миль летим вдоль ствола. Судя по тому, что мы видели, представляется, что марсианские „каналы“ — это всего лишь ответвления растения, а то, что на картах Марса астрономы определяют как „моря“, представляет собой массы листвы». «Не могу понять этого, — бубнил Стилтон, — проклятое это растение находится в полном противоречии с наукой, и природе оно противоречит, оно не должно существовать в любом рациональном, постижимом космосе».

«Ну, — несколько ядовито заметил Гейлард, — тем не менее это растение существует, и я не представляю, как вы собираетесь избавиться от него. Очевидно, что это единственный вид растений на планете; по крайней мере, до сих пор нам не удавалось увидеть здесь еще что-либо другое. В конце концов, почему растительная жизнь на Марсе не должна быть сосредоточена в одном виде? И почему здесь не должен быть только один пример вида? Это указывает на удивительную экономию со стороны природы. Нет никаких оснований допускать, что растительные или даже животные формы в других мирах будут так же разнообразны и системы размножения окажутся такими же, как на Земле».

Выслушивая этот неортодоксальный довод, Стилтон смотрел на Гейларда, как мусульманин на какого-нибудь заблуждающегося неверного, но был слишком рассержен либо слишком разгневан, чтобы говорить.

Далее внимание ученых сосредоточилось на зеленой полосе вдоль маршрута их полета, площадь которой составляла много квадратных миль.

Они увидели, что от главного ствола отходит множество отростков, листва которых покрывает почву подобно густому лесу. Согласно тезису, выдвинутому Гейлардом, происхождение так называемых «морей» на Марсе было объяснено.

Пролетев сорок-пятьдесят миль за пределами зарослей листвы, они попали в район других, еще более обширных зарослей. Корабль поднялся на огромную высоту, и они взглянули сверху на огромнейшие пространства, покрытые листвой. Среди этих зарослей они разглядели круглый узел в несколько лье шириной, возвышающийся как вершина горы, и от него во всех направлениях отходили стебли сверхъестественной величины, опоясывающие планету. Не только размеры, но и некоторые особенности гигантского узла ошеломили наблюдателей. Узел был подобен голове какой-то колоссальной каракатицы, а стебли, расходящиеся во все стороны, напоминали щупальца.

И самым странным было то, что люди разглядели в центре этой головы две огромные массы, светлые и прозрачные, как вода; размерами они напоминали озера, а внешним видом — органы зрения.

Все растение вибрировало, как вздымающаяся человеческая грудь, и трепет, с которым невольные исследователи осматривали его, не поддавался описанию. Все были вынуждены признать, что, если и не принимать во внимание пропорции и темпы роста, растение ни в каком отношении не сопоставимо с какими-либо земными видами растений. И Гейларду, так же как и остальным, пришла в голову мысль, что это был организм, наделенный чувствами, и что пульсирующая масса, наблюдаемая ими, — это мозг или нервный узел центральной нервной системы. Огромные глаза, отражающие солнечный свет подобно гигантским каплям росы, казалось, реагировали с помощью своего скрытого сверхчеловеческого интеллекта на то, что их изучают; и Гейларда преследовала мысль, что в этих прозрачных глазах крылись сверхъестественные знания и мудрость, граничащие с всезнанием.

Корабль пошел на снижение и выполнил вертикальную посадку в долине, рядом с вершиной стебля, где между листвой от двух расходящихся стеблей оставался клочок свободной земли. Он был подобен лесной просеке; непроходимые заросли с трех сторон, и высокая скала с четвертой. Здесь, впервые за все время пребывания на Марсе, корабль пошел на посадку; он плавно снижался, без вибрации и без толчков; почти сразу после посадки главный люк открылся, был спущен металлический трап,. готовый для высадки пассажиров. Пассажиры выходили из корабля друг за другом, одни робко и осторожно, другие с дерзкой легкостью, и приступали к осмотру окрестностей. Они обнаружили, что воздух на Марсе отличался незначительно или вовсе не отличался от того воздуха, каким они дышали в корабле; и в этот час, когда солнце освещало эту необыкновенную долину с запада, температура воздуха была умеренно теплой. Это была странная, необычная обстановка; она была непохожа на земную. Под ногами пружинила мягкая, упругая почва — влажная масса, полностью лишенная травы, лишайников, грибовидных наростов и других мелких растений. Листва гигантских растений с горизонтальными ветвями, пышными и роскошными, высоко нависала над просекой и дрожала в безветренном воздухе от пульсации стволов.

Рядом с путешественниками высокой, телесного цвета стеной вставала голова растения, с изгибом у глубоко сидящих глаз; несомненно, голова эта глубоко уходила корнями в марсианскую почву. Подступив еще ближе к этой живой массе, земляне увидели, что поверхность ее, покрытая густым сетчатым узором, положим на морщины, и большими порами, напоминала кожу животного под сверхмощным микроскопом. Земляне проводили этот осмотр в трепетной тишине; и некоторое время никто не мог произнести те выводы, к которым многие из них пришли.

Гейлард испытывал почти религиозные чувства, когда размышлял о едва вообразимом диапазоне форм внеземной жизни, представлявшемся ему более характерным для божественного начала, чем для любого иного проявления жизни. В марсианском растении Гейлард видел сочетание, апофеоз животной и растительной жизни. Это было совершенно, самодостаточно и независимо от менее сложных форм жизни в этом мире смешанных форм. Все, это рождало ощущение вечного долголетия, возможно и бессмертия. И какому загадочному космическому сознанию можно было бы все это приписывать на протяжении циклов развития! Какими необычными чувствами и органами чувств могла бы обладать такая жизнь! Какой мощный потенциал (за пределами уже достигнутого) мог бы иметь место у более ограниченных, более конечных форм! Многие спутники Гейларда ощущали то же самое, но в меньшей степени.

При виде такой необыкновенной аномалии они забывали о нераскрытых загадках космического корабля и их путешествия по беспредельным просторам. Но Стилтон и его единомышленники-консерваторы были возмущены необъяснимой природой Марса. И если бы они были религиозны, то выразили бы свои возмущение и ярость, заявив, что это чудовищное растение, так же как и беспрецедентные события (нежелательные, но имевшие место), полны страшной ереси и богохульства Грешем, который осматривал окрестности с важным и загадочным видом, первым нарушил тишину. «Где же скрывается местное правительство? — вопрошал он. — Кто же, черт возьми, здесь у власти? Ну, мистер Гейлард, вы, астрономы, много о Марсе знаете! Нет ли где-нибудь в этой богом забытой дыре Американского консульства?»

Гейлард был вынужден сообщить, что нет на Марсе консульской службы и что такая форма правления на этой планете, а также ее официальное местонахождение, представляют собой открытую проблему. «Однако, — продолжал он, — я бы не удивился, если бы узнал, что мы сейчас находимся в присутствии единого и верховного правителя марсианских владений». — «Ха! Я не вижу никого!» — признал Грешем, недовольно нахмурившись, оглядывая трепещущие массы листвы и «голову» огромного растения, имеющую очертания горы. Слова Гейларда было далеко за пределами интеллектуальной орбиты Грешема.

Гейлард осмотрел возвышающуюся верхушку растения с увлечением и исключительным интересом. С одной стороны на расстоянии он разглядел особые отдельные отростки, либо сморщенные, либо рудиментарные, напоминающие опущенные вниз бивни. Они были величиной с тело человека и, казалось, могли и далее расти. Представлялось, что растение выбросило эти ростки с какой-то целью и позволило им высыхать, когда цель оказалась достигнута. Эти отростки сохраняли нехитрое сходство с человеческими членами и имели необычные дополнительные функции: это были наполовину руки и наполовину щупальца, как если бы они были смоделированы с какого-то экземпляра неизвестного марсианского животного мира. Прямо под ними, на земле, Гейлард заметил беспорядочно разбросанные странные металлические инструменты, необработанные листы и бесформенные слитки того же медного материала, из которого был изготовлен космический корабль.

По— видимому, ранее на этом месте находилась корабельная верфь, хотя там не было стапелей, какие обычно используются при строительстве кораблей. Странный намек на правду промелькнул в мозгу Гейларда, когда он осматривал металлические обломки, но он был слишком ошеломлен всеми произошедшими чудесами, а также тем, что выяснил и в чем удостоверился, чтобы передать свои предположения коллегам.

Между тем вся группа обошла просеку, занимавшую несколько сот ярдов. Один из астрономов, Филипп Колтон, второй специальностью которого была ботаника, рассматривал зубчатую листву сверхгигантских ползучих растений со смешанным чувством крайнего интереса и недоумения. Ветви были окаймлены перистыми иглами, покрытыми пухом; каждая из этих игл была четырех футов длиной и трех-четырех дюймов толщиной, и возможно, иглы имели полую трубчатую структуру. Ветви отходили от стебля массивами, параллельными земле, создавая горизонтальную ткань леса, и опускались до самой земли в виде плотных чешуевидных слоев.

Колтон вынул из кармана складной нож и попытался отделить одну часть от перистого листа. При первом же соприкосновении с острым лезвием вся ветвь резко отпрянула назад, за пределы досягаемости, затем она качнулась вперед и нанесла Колтону тяжелый удар, который отбросил его на землю, и нож улетел на значительное расстояние.

Если бы не более низкая сила притяжения Марса, Кол-тон получил бы при падении серьезную травму. Как бы то ни было, он лежал бездыханным, у него был ушиб; с нелепым удивлением смотрел он на огромную ветвь, которая приняла прежнее положение, и теперь она только трепетала в такт с ритмичным дрожанием стебля.

Растерянность Колтона была замечена коллегами; и сразу же, как если бы это происшествие развязало им языки, среди них возник разноголосый спор. Для всех более не оставалось сомнений в аномальной либо полуаномальной природе роста растения. И даже разгневанный и разъяренный Стилтон, считавший, что нарушаются самые святые законы честности в науке, был вынужден допустить наличие биологической загадки, не объяснимой в понятиях ортодоксальной морфологии.

Гейлард, который старался не принимать участия в дискуссии, предпочитая размышлять над собственными мыслями и догадками, продолжал наблюдать нарастание пульсации. Он стоял немного в стороне от остальных и ближе всех к мясистой и пористой голове растения и вдруг заметил выброс нового отростка, появившегося на расстоянии около четырех футов над землей.

Отросток вытягивался, как в замедленной киносъемке, увеличиваясь в длине и раздуваясь луковицеобразной шишкой на конце. Эта шишка вскоре превратилась в большую, слегка скрученную массу, очертания которой представляли мучительную загадку для Гейларда, поскольку напоминали ему что-то, чего он не мог вспомнить. Присутствовал странный признак нарождающихся конечностей и членов, которые вскоре стали более определенными; затем он испытал некоторый шок: он увидел, что отросток этот напоминал человеческий зародыш!

Его невольный крик изумления привлек коллег; вскоре все столпились вокруг, наблюдая, затаив дыхание, невероятное развитие растения. Отросток выбросил вперед две хорошо оформленные ноги, они доставали до земли и поддерживали пятипалыми стопами все тело, на котором уже полностью оформились человеческие голова и руки (хотя те еще не достигли такого размера, как у взрослого человека).

Процесс продолжался; и, одновременно, на туловище, руках и ногах начала появляться шерсть. Руки и шея были голыми, но стопы покрыты материалом, который приобрел вид зеленой кожи. Когда покров стал толще, потемнел до серо-стального цвета и приобрел вполне модный по земным меркам силуэт, то стало ясно, что эта человеческая фигура покрывается такой одеждой, какую носят земляне, и, возможно, в соответствии с человеческими представлениями о скромности.

Все это было невероятно; и еще более невообразимым казалось то сходство, которое Гейлард и его спутники начали замечать в лице этой продолжающей оформляться человеческой фигуры. Гейлард почувствовал, что он как бы смотрит на себя в зеркало, потому что черты лица напоминали его собственные! Одежда и обувь были правдоподобным повторением его собственных и все в этом существе имело те же пропорции!

Ученые увидели, что процесс роста завершился. Существо стояло с закрытыми глазами, с каким-то пустым и безучастным видом, как человек, который еще не пробудился от глубокого сна. Оно было все еще соединено толстым отростком с живым узлом, этот отросток напоминал пуповину.

Существо открыло глаза; долгим, загадочным взглядом уставилось оно на Гейларда, шок и изумление которого усилились. Ученый выдержал этот взгляд, полный сверхъестественного чувства — чувства, что он встретился со своим альтер эго, в котором заключалась душа или интеллект какого-то чуждого и более великого, чем он, существа.

Что касается загадочного взгляда, то Гейлард ощущал ту же глубокую и скрытую тайну, что и в глазах-озерах головы растения, подобных сверкающей росе.

Существо подняло правую руку и, казалось, поманило Гейларда к себе. Он медленно пошел вперед, пока они не оказались лицом к лицу. Тогда сверхъестественный двойник положил свою руку на его лоб, и Гейларду показалось, что с этого момента на него наложено гипнотическое заклинание. Почти безучастно, с целью, которую ему не дано было понять, Гейлард заговорил, а это существо, имитируя каждый звук и ритм, повторяло слова вслед за ним.

Прошло несколько минут, и Гейлард осознал истинную причину и значение этой необычной беседы. Когда к нему вернулась ясность мысли, он понял, что, оказывается, он давал этому существу урок английского языка! В виде беглого, непрерывного потока речи он вводил основной словарный запас вместе с грамматическими правилами. И каким-то образом, чудом суперинтеллекта, его собеседник все понял и запомнил.

Должно быть, так прошли целые часы, и марсианское солнце уже опускалось за зубчатые массы листвы. Измученный и потрясенный, Гейлард понял, что пришел конец этому долгому уроку, потому что существо убрало свою руку с его лба и обратилось к нему на правильном, хорошо смодулированном английском языке: «Благодарю вас. Я узнал все, что мне необходимо для языковой коммуникации. Если вы и ваши коллеги посетите меня, я объясню все, что было тайной для вас, и раскрою причины, по которым вас перенесли из вашего мира на землю чужой планеты».

Едва ли доверяя увиденному и услышанному, как во сне, не в силах ни отвергнуть, ни опровергнуть все это, земляне слушали речь, которую продолжал удивительный двойник Гейларда: «Существо, устами которого я говорю, сотворенное по образу одного из вас, это просто особый орган, который я разработал, чтобы иметь связь с вами. Я информирующее существо, которое сочетает в себе высший гений и энергию тех двух сфер жизни, что известны вам под названиями „растения“ и „животные“. Я обладаю реальным всемогуществом и бессмертием бога, и у меня никогда не было необходимости произносить речи. Но, поскольку я владею всеми потенциальными возможностями эволюции, а также и интеллектуальными возможностями, граничащими с всезнанием, у меня не было затруднений с приобретением этой новой способности. Это я построил (вместе с особыми приспособлениями, выпущенными мною для этой цели) космический летательный аппарат, который опустился на вашу планету и затем вернулся ко мне с группой людей, большинство которых, как я предполагаю, представляет ученый мир человечества. Строительство летательного аппарата и способ управления им станут понятны вам, когда я расскажу, что я создатель многих космических кораблей, в которых использованы лучевые энергии, не известные ученым Земли. Энергию я получаю из воздуха, земли или из обеих сред, или даже из отдаленных звезд.

Космический корабль сделан из металла, который получен из молекул, беспорядочно плавающих в атмосфере; я использовал в сконцентрированном виде солнечные лучи, чтобы создать температуру, при которой эти металлы можно расплавить и раскатать. Мощность, используемая в двигателях и системах управления — это некая суперэлектроэнергия, природу которой я не буду разъяснять вам. Скажу только, что она связана с силой тяготения, а также с некоторыми излучающими свойствами межзвездного эфира, не обнаруживаемого приборами, которыми вы обладаете. Я обеспечил на летательном аппарате марсианскую силу притяжения, марсианские воду и воздух, а также синтезированную пищу, чтобы за время путешествия вы привыкли к марсианским условиям.

Я, как вы, возможно, заметили, — единственный обитатель этого мира Я могу создать множество подобных себе, если нужно; но до сих пор (по причинам, которые вы вскоре поймете) я чувствовал, что это нежелательно. Будучи совершенным и идеальным, я не ощущал необходимости быть в обществе других существ. И в прошлом ради собственного удобства и безопасности я был вынужден искоренить некоторые соперничающие растительные виды, а также некоторых животных, слегка напоминающих людей вашей планеты, которые в ходе эволюции стали причинять беспокойство и даже представлять опасность для меня.

С помощью своих глаз (обеспечивающих оптическое увеличение более сильное, чем мощнейшие ваши телескопы) я в период марсианских ночей изучил Землю и другие планеты и узнал многое об условиях жизни на каждой из них. Жизнь на вашей планете, ваша история, состояние вашей цивилизации во многом для меня — открытая книга. Я составил точное представление о геологических, растительных и животных феноменах вашего мира. Я понимаю ваше несовершенство, вашу социальную несправедливость и несогласованность, массовую заболеваемость и нищету, которым подвержено население из-за многих противоречий в ваших жизненных принципах.

От такого зла и ошибок я избавлен. Я достиг возвышенного абсолютного знания и превосходства. И мне больше нечего бояться во всей вселенной, кроме неизбежного процесса обезвоживания, который медленно идет на Марсе, как и на других стареющих планетах.

Этот процесс я не в силах замедлить, кроме как в ограниченном виде. Я уже вынужден во многих местах планеты выкачивать артезианскую воду. Я бы мог жить, используя только солнечный свет и воду; но вода необходима для поддержания питающих свойств атмосферы, а без нее мое бессмертие с течением времени закончится, мои гигантские стебли сморщатся и высохнут, и мои огромные бесчисленные листья увянут из-за недостатка жизненных сил.

Ваш мир еще юный с его полноводными морями, реками и полным влагой воздухом. У вас на планете необходимого элемента, которого мне не хватает, более чем достаточно. И я доставил вас сюда как представителей человечества, чтобы предложить обмен, который может быть желателен как для вас, так и для меня.

В обмен на очень небольшое количество воды я предлагаю вам тайны вечной жизни и неиссякаемую энергию; я научу вас преодолевать социальные затруднения и полностью владеть окружающей средой на вашей планете. Из-за огромных размеров моих стеблей и отростков, опоясывающих марсианский экватор и достигающих даже полюсов, у меня нет возможности отлучиться с места моего рождения. Но я научу вас колонизировать другие планеты и исследовать всю вселенную. Для всех этих целей я предлагаю заключить межпланетный договор и постоянный союз между мной и народами Земли.

Хорошо рассмотрите то, что я вам предлагаю, потому что для перспектив нет аналогий. В отношении людей я — все равно, что бог в сравнении с насекомыми. Блага, которые я могу предложить вам, неоценимы. Взамен я прошу вас только установить на Земле, по моим указаниям, постоянные передающие станции, работающие на сверхмощной длине волны. С помощью этих станций важнейшие элементы морской воды без нежелательной солености можно будет телепортировать на Марс. Изъятое таким путем количество воды мало изменит либо совсем не изменит уровни ваших приливов и влажность воздуха, но это обеспечит вечную жизнь».

Марсианин закончил свою речь и стоял, глядя на землян в вежливом и непроницаемом молчании. Он ожидал ответа.

Эмоции, возникшие у землян после его речи, были далеко не однозначны. Хотя все люди и чувствовали изумление, но чудеса происходили непрерывно, и они стали нечувствительны к чудесам. Земляне дошли до того, что воспринимали создание человеческого существа с его способностями к человеческой речи как само собой разумеющееся. Но предложение, сделанное этим растительным существом с помощью органов речи, было совсем другим делом и задело совсем иные струны в душах ученых, приобщающихся к новой информации, репортеров, мэра и начальника полиции.

Гейлард, который полагал, что согласен с полученным предложением, и ощущал взаимопонимание с марсианином, хотел сразу же присоединиться к договору, оказать поддержку лично и обеспечить поддержку своих друзей в подписании договора и плана обмена. Гейлард указал марсианину, что земляне (даже если они были бы единодушны) не уполномочены представлять все народы Земли при формировании межпланетного союза, и самое большое, на что он способен, это передать предложение правительству США и другим правительствам.

Половина ученых после некоторых колебаний объявила себя сторонниками плана, желающими заключить договоры, используя все свои возможности. То же самое хотели сделать и трое репортеров, и они пообещали, возможно и опрометчиво, что наряду с деятельностью ученых будет использовано и влияние мировой прессы.

Однако Стилтон и другие догматики быстро и активно ушли в оппозицию и отказались даже рассматривать предложение марсианина Любой договор или союз такого рода, настаивали они, был бы в высшей степени нежелательным и неподходящим. Было бы не в интересах народов Земли вовлечь себя в такое сложное, сомнительное дело или вести какую-либо коммерцию с существом таким, как растение-чудовище, не имеющее должного биологического статуса. Немыслимо, чтобы ортодоксальные и здравомыслящие ученые поддержали бы что-либо настолько сомнительное. Они заявили, что суть этого дела — обман и надувательство; кроме того, дело слишком незаконное, чтобы его поддерживать или даже рассматривать с чувством иным, кроме осуждения.

Раскол между землянами завершился жарким спором, в котором Стилтон резко обвинил Гейларда и других про-марсиански настроенных людей как настоящих предателей человечества, интеллектуальных большевиков, чьи идеи опасны для сохранения единства человеческой мысли. Грешем и Полсон были на стороне ментального закона и порядка, они являлись консерваторами по убеждениям. Таким образом, земляне почти поровну разделились на тех, кто поддерживали принятие предложения марсианина, и тех, кто отвергал его с большей или меньшей степенью подозрения и возмущения.

Пока продолжались эти горячие споры, солнце зашло за высокие массы листвы, и ледяной холод, такой, какой вполне мог быть в полуразрушенном мире с разреженным воздухом, тронул бледные розовые сумерки. Землян бросило в дрожь; мысли их ушли в сторону от проблемы, которую они обсуждали, из-за физического дискомфорта, ощущаемого все сильнее. В сумерках они услышали голос странного существа: «Я могу предложить вам разные жилища на ночь и на все время вашего пребывания на Марсе. На космическом корабле для вас хорошее освещение, тепло и все необходимые удобства. Кроме того, я предл^{гостеприимство. Посмотрите под моей листвой немного справа от вас, где я готовлю для вас жилище не менее комфортабельное, чем на корабле, оно поможет вам получить представление о моих мощностях и возможностях».}

Земляне увидели, что корабль ярко освещен и из иллюминаторов сияет аметистовый свет. Затем под листвой они увидели иное странное свечение, которое, казалось, исходило от огромных листьев.

Даже там, где стояли земляне, они ощущали тепло, которое начало согревать холодный воздух; и, приблизившись к источнику этого явления, они увидели, что пышная листва поднялась в виде арки, подобно комнатному алькову. Почва под ней была как ткань нежных тонов, как эластичный покров, как тонкая подстилка. Кувшины, наполненные жидкостями, и блюда, полные еды, были размещены на низких столиках, и воздух в алькове был легким, как ночью в субтропиках.

Гейлард и остальные промарсиане, полные благоговейного трепета и удивления, были готовы сразу же попасть в такую волшебную гостиницу. Но антимарсиане были против, считая ее мастерской дьявола. Страдая от холода, стуча зубами и дрожа, они прогуливались по открытой просеке и в конце концов были вынуждены воспользоваться гостеприимным космическим кораблем, полагая (по какому-то странному алогичному ходу мыслей), что они выбирают меньшее из двух зол.

Остальные, поев и попив у волшебных столиков, улеглись на матрасы. Они чувствовали себя освеженными жидкостью из кувшинов, представлявшей собой не воду, а какое-то розоватое, ароматическое вино. Еда, настоящая манна, была более приятна на вкус и ароматизирована сильнее, чем та, которую им предлагали во время путешествия на космическом корабле. В крайне возбужденном состоянии — после всех событий — никто из них не хотел спать. Незнакомый воздух, иная гравитация, непривычные излучения экзотической почвы, беспрецедентное путешествие, чудесные открытия этого дня — все это полностью лишало людей их душевного равновесия и приводило к сильному нарушению равновесия души и тела.

Тем не менее Гейлард и его компаньоны забылись глубоким сном, как только легли. Возможно, этому способствовали вино и еда, либо какое-то наркотическое или гипнотическое вещество падало с листьев или исходило из мозга растения-владыки.

У антимарсиан день прошел не столь приятно, и их сон был прерывистым и беспокойным. Большинство из них мало ели во время полета, а Стилтон, в частности, вообще отказывался есть и пить. Несомненно, их враждебные настроения помогали им устоять перед гипнотической силой растения, если таковая была применена. В любом случае, они не разделяли благ, получаемых другой группой.