Четыре встречи. Жизнь и наследие Николая Морозова

С. ВААЯНСКИЙ

И. НЕДОСЕКИНА

Четыре встречи

Жизнь и наследие Николая Морозова

*

Серия «Историческая библиотека» основана в 2001 году

Серийное оформление С. Е. Власова

Компьютерный дизайн Ю. М. Мардановой

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2006

К 150-летию Н. А. Морозова

Памяти Владимира Борисовича Бирюкова — правнучатого племянника Н. А. Морозова, внесшего неоценимый вклад в дело сохранения творческого наследия ученого

ПРОЛОГ

Как ни парадоксально, систематической научной деятельностью Н. А. Морозов сумел заняться лишь только тогда, когда его осудили на вечную каторгу.

Заключение было рассчитано на медленное умерщвление узников. Из одиннадцати заключенных в Алексеевском равелине за два года осталось в живых только четыре. В равелине Морозов неоднократно болел цингой. Нога от болезни стала, по его словам, толстой, как бревно. Несмотря на острую боль, он заставлял себя трижды в сутки делать гимнастику и как можно больше ходить. Он ходил по камере и повторял в уме: «Выжить во что бы то ни стало, назло своим врагам!» У него начался туберкулез. Морозов начал лечиться собственным способом: не давал себе кашлять, чтобы не разрывать язвочек в легких, а если становилось невтерпеж, то кашлял в подушку, чтобы не дать воздуху резко вырываться. В 1883 году был момент, когда тюремный врач докладывал Александру III: «Морозову осталось жить несколько дней». А через месяц он сообщал царю: «Морозов обманул смерть и медицинскую науку и начал выздоравливать».

В 1884 году его перевели в Шлиссельбургскую крепость. Здесь, упорной борьбой с администрацией, заключенные добились некоторых облегчений тюремного режима, в результате которых у Н. А. Морозова появилась возможность систематически заниматься научной работой. В Шлиссельбурге он написал 26 томов рукописей, по различным отраслям знания.

После выхода из тюрьмы он подготовил для Министерства просвещения перечень работ, написанных им до 1905 года. Список был на 23 страницах.

Оказавшись на свободе после 25-летнего одиночного заключения, Н. А. Морозов целиком посвятил себя научно-педагогической деятельности. За первые четыре с половиной года после освобождения, пока его снова не посадили на год в Двинскую крепость за публикацию сборника стихов «Звездные песни», им было опубликовано более 80 статей, книг и литературных работ. Его научные труды отличали яркая новизна, смелость мысли и научного предвидения, великолепные формы и стиль, поэтический язык. Его друг по шлиссельбургскому заключению М. Ю. Ашенбреннер писал ему: «У Вас же глубокое и важное содержание облекается в художественную, поэтическую форму, и развитие оригинальной теории поражает красотой и блестящим остроумием, а это совершенно покоряет читателя».

Следует иметь, в виду, что работы Н. А. Морозова появились тогда, когда физики и химики уже стали отходить от старых традиционных представлений XIX века, но не дошли еще до правильных теорий строения атома. Это был период поиска новых подходов к единому описанию строения материи. И Н. А. Морозов предвосхитил многие последующие открытия современной химии и физики. Он предсказал существование и свойства инертных газов; построил структурные схемы атомов, объясняющие периодичность валентности и других свойств химических элементов; показал, что сумма положительной и отрицательной валентностей равна восьми. Одним из первых Морозов ввел электронные формулы строения неорганических и органических соединений; впервые ввел в науку понятие о ковалентной связи.

В 1907 году началось сотрудничество Н. А. Морозова с выдающимся ученым П. Ф. Лесгафтом. Последний пригласил его работать в своей Биологической лаборатории и преподавать в организованной им Высшей вольной школе (первом общественном университете в дореволюционной России). Здесь Морозов преподавал химию и астрономию, сначала в качестве приват-доцента, а затем стал профессором. Он читал оригинальный курс «Мировая космическая химия», в котором излагал химическую эволюцию звезд и планет. В это же время он стал активным членом многих научных обществ.

В 1907 году вышло в свет его «Откровение в грозе и буре. История возникновения Апокалипсиса». В этой книге Н. А. Морозов писал: «Из всех трудных задач, представляющихся для нашего ума при изучении чужой нам исторической эпохи, одна из самых труднейших — это необходимость ясно и отчетливо усвоить себе во всей их логической последовательности как чуждый для нас склад мышления, так и чуждые для нас основы миросозерцания ее современников». Эти слова и ныне звучат как наказ историкам, изучающим ранний период развития человеческой мысли.

В это же самое время у Н. А. Морозова появилась возможность принять практическое участие в воздухоплавании. Ежегодно и неоднократно он поднимался на аэропланах и аэростатах. Им были высказаны интересные мысли о задачах и перспективах воздухоплавания, предложены системы парашюта, автоматически образующегося при падении аэростата из так называемого экваториального пояса, а также специальные костюмы для высотных полетов, послужившие прообразом современной одежды пилотов. Как теперь выясняется, Н. А. Морозов оказался пионером в разработке спасательных средств не только для людей, но и для самого летательного аппарата. Сейчас это направление только начинает развиваться. Н. А. Морозов состоял членом Всероссийского аэроклуба и работал в Научно-техническом комитете над проектами летательных аппаратов, он был также председателем Комиссии научных полетов и лектором авиационной школы.

Недолог был период, в течение которого он активно занимался вопросами воздухоплавания и авиации, но период этот оказался весьма плодотворным. «Авиационное» наследие Н. А. Морозова значительно. Им написано свыше 20 статей и книг по авиации и воздухоплаванию.

Н. А. Морозов интересовался многими разделами математики — от дифференциального и интегрального исчисления и алгебры комплексных чисел до векторов и проективной геометрии, а также теории вероятностей. Этот его интерес был тесно связан с применением математических дисциплин к естествознанию и истории человеческого общества. Не всеми из этих дисциплин Морозов овладел полностью, но когда он брался излагать эти вопросы для широких кругов читающей публики, то делал это в присущем ему духе новаторства, и всегда его изложение было оригинально.

В 1909 году Н. А. Морозов опубликовал «Начала векториальной алгебры в их генезисе из чистой математики» и «В поисках философского камня». Последнюю книгу можно считать уникальной в русской историографии алхимии. Долгое время она оставалась единственным монографическим изданием по истории алхимии на русском языке. Эту книгу нельзя причислить только к историческим, так как она насыщена фактическими данными современной автору эпохи и творческой их интерпретацией. Однако сочетание истории науки с идеями современности в ней отличается гармоничностью. Эта органичная связь четко вырисовывает не только познавательное, но и прогностическое значение истории науки. Н. А. Морозов верил в то, что в будущем все отдельные знания объединятся в одну общую естественную науку.

Более важным для исторического познания развития химии Н. А. Морозов считал не сухой набор фактов, а попытку понять психологию пионеров науки, которая объясняет, почему наука о строении вещества, после первого своего возникновения, неизбежно должна была перейти сначала через стадию магии, а затем и через стадию алхимии.

Н. А. Морозову принадлежит приоритет в провозглашении психологического метода как инструмента исторического исследования древних эпох.

Из воспоминаний ученых мы знаем, что книгу Морозова «В поисках философского камня» читала вся просвещенная Россия. Это была первая в отечественной литературе популярная книга, в которой анализировался процесс возникновения и развития химических знаний с древнейших времен до 1908 года. Написанная на основе изучения редких источников книга в яркой, увлекательной форме ведет читателя от алхимии до радиохимии. Она побудила многих любознательных юношей заняться изучением химии и выбрать эту науку своей специальностью.

В речи, произнесенной 27 декабря 1911 года на заключительном собрании секции астрофизики Второго Менделеевского съезда, «Прошедшее и будущее миров с современной геофизической и астрофизической точки зрения» Н. А. Морозов высказал смелую мысль о том, что новые звезды возникают в результате взрыва старых светил из-за разложения атомов веществ, ставших радиоактивными. Ныне эта, ранее оспариваемая, гипотеза разделяется широкими кругами астрономов и физиков. Н. А. Морозов считал, что кометы представляют собой солнечные испарения, движущиеся вокруг Солнца; эта точка зрения тоже получила теперь признание.

Он делал немало для поляризации науки. Много ездил по стране с лекциями по проблемам авиации, химии, истории религий. Он читал их в различных городах России: в Петербурге, Москве, Киеве, Минске, Юрьеве, Риге, Омске, Барнауле, Иркутске, Владивостоке, всего в 54 городах. Его живой ум и творческая мысль помогали ему увлечь аудиторию и сделать доступной для широкой публики то, что, по-видимому, может быть понятно лишь ученым. Он умел упростить отвлеченную мысль живым сравнением и украсить ее своим личным впечатлением и переживанием. Морозов говорил популярным языком о таких вещах, как строение вещества, периодическая система, эволюция вещества на небесных светилах, и простота изложения, широкие научные обобщения вызывали у аудитории неизменный интерес. Будучи редактором издания «Итоги науки», Морозов прекрасно чувствовал тенденции развития той или иной науки. Был редактором и автором вводных статей в целом ряде переводных трудов по различным разделам естествознания.

Обладая литературным талантом, он писал рассказы, повести, стихотворения. Еще в 70-х годах позапрошлого века несколько его сборников революционных стихов вышли за границей. Его воспоминания «Повести моей жизни», «Письма из Шлиссельбургской крепости» высоко оценивались современниками.

Он владел одиннадцатью языками.

Перед войной 1914 года вышла большая монография «Пророки. История возникновения библейских пророчеств, их литературное изложение и характеристика», которая была продолжением его работы «Откровение в грозе и буре».

В годы Первой мировой войны Н. А. Морозов, как делегат Земского союза, отправился на передовую для помощи больным и раненым. Тяготы войны он описал в целом ряде рассказов и очерков, которые потом вышли отдельной книгой «На войне».

Общий список дореволюционных работ Н. А. Морозова содержит ИЗ названий.

После свержения царизма в феврале 1917 года Н. А. Морозов на некоторое время вернулся к политической деятельности. Он участвовал в Государственном совещании в Москве в августе 1917 года, был выбран членом Совета Российской республики и в Учредительное собрание от партии народной свободы. Написал ряд политических работ.

С 1918 года и до конца жизни Н. А. Морозов был директором Естественнонаучного института имени П. Ф. Лесгафта, который он и создал. Морозов всячески поощрял исследования, на десятки лет обгоняющие свое время. Труды этого института — свидетельство необычайно широких интересов его директора. В них можно найти оригинальные подходы к решению наиболее трудных проблем астрономии, геологии, биологии и психологии. Человеку, лишенному фантазии, даже не могло прийти в голову, что такие проблемы существуют. Оценивая исследовательскую программу Морозова, одна из сотрудниц института, Н. М. Штауде, писала: «Мы видим, что все мировоззрение Николая Александровича проникнуто одним общим духом, везде он ищет и находит бесконечный ряд аналогичных явлений. Мы видим также, насколько тесно переплетаются вопросы астрономические и физические с проблемами биологии и психологии».

Н. А. Морозова интересовали метеорологические процессы в земной атмосфере. Он рассматривал эти процессы в зависимости не только от свойств самой атмосферы, но и от корпускулярного излучения Солнца (солнечный ветер), от потока космических частиц галактического происхождения.

Как метеоролог Н. А. Морозов практически неизвестен, хотя он и посвятил много времени изучению атмосферных явлений, высказав при этом ряд теоретических соображений и дав объяснения многим атмосферным процессам. Морозов был одним из первых организаторов исследования свободной атмосферы на аэростатах и самолетах и деятельно пропагандировал эти исследования.

В книге «Среди облаков» очень подробно описан вклад авиации в метеорологию и предложены различные пути использования авиации для изучения атмосферы. В эту книгу вошли отрывки из лекций по воздухоплаванию, читавшихся Морозовым в авиационной школе Всероссийского аэроклуба, а также дано очень интересное и важное приложение «О строении кучевых и грозовых облаков». В нем подробно рассмотрены данные полета аэростата, поднявшегося в Петрограде 21 июля 1923 года. В этом полете принимал участие один из талантливейших метеорологов, С. И. Троицкий. Анализируя сделанные им наблюдения, Морозов обратил особое внимание на эволюцию облаков и пришел к ряду выводов, которые подтверждены многочисленными данными современных исследователей и могут считаться общепринятыми. Основные направления исследований Морозова в изучении как микрофизики облаков, так и их динамики дополнены исследованиями синоптических условий образования облаков, еще почти не начатыми во времена полета С. И. Троицкого. Изучение микрофизики облаков имеет непосредственное отношение к вопросу об искусственном воздействии на облака и осадки, что также очень интересовало Морозова.

Кроме этого, Н. А. Морозов первый предложил использовать наблюдение дифракционных явлений для определения размеров облачных капель с самолета, то есть при наблюдении облачных образований сверху. До него этот метод применялся только для изучения наземных туманов и облаков, наблюдаемых с земли. Лишь после работ Ленинградского института экспериментальной метеорологии 1934–1936 годов этот метод был рекомендован для наблюдения в свободной атмосфере.

Внимание ученого привлекала также структура перистых облаков на высотах, «где вьюги бушуют даже в самые жаркие летние дни». Ему принадлежит понятие «ложные перистые облака», связанное с грозовыми облаками, и т. д. Он также высказал предположение о наличии в стратосфере вертикальных токов. К 1914 году относится его представление относительно состава верхних слоев атмосферы. По его мнению, водород и гелий едва ли могут удерживаться в атмосфере, и едва ли их количество может увеличиваться с высотой, как думали тогда еще многие зарубежные метеорологи. Однако это положение (о сравнительной однородности состава атмосферы) стало общепринятым лишь через 20 лет. Даже в начале 30-х годов XX века, когда норвежский физик Вегард на основании исследования спектров полярных сияний высказал аналогичное мнение, его взгляд не разделялся еще всеми учеными.

В период 1924–1932 годов издается семитомный труд «Христос».

Свою давнюю мечту написать «Историю человеческой культуры в естественнонаучном освещении» (именно таково настоящее название многотомника «Христос») Н. А. Морозов начал осуществлять в 1918 году. За короткий срок он подготовил фундаментальный труд в десяти объемистых томах. Но издать удалось только семь из них.

В письме к В. И. Ленину от 18 августа 1921 года Н. А. Морозов писал:

«…Моя книга ни в какой мере не «богоискательская», а совершенно определенно атеистическая в научном смысле этого слова.

Ее основа — колебание всех ветхозаветных и новозаветных религиозных сообщений, основанное на определении времени этих событий астрономическим способом, причем оказывается полное несогласие хронологии, и естественное объяснение всякой мистики…»

Основной задачей своей работы он считал согласовать исторические науки с естествознанием и обнаружить общие законы психического развития человечества на основе эволюции его материальной культуры, в основе которой, в свою очередь, лежит постепенное усовершенствование орудий умственной и физической деятельности людей.

Эта работа Н. А. Морозова, как бы спорны ни были некоторые его выводы, представляет большой методологический интерес. Ученый впервые поставил существенные вопросы в пограничных, между естествознанием и историей, областях.

В последние годы жизни Н. А. Морозов закончил большой труд о теоретических основах геофизики и метеорологии, в котором по-новому подошел к предсказаниям погоды. Эти годы он провел преимущественно в имении Борок, которое по инициативе В. И. Ленина было передано Морозову в пожизненное пользование. В 1932 году он был избран почетным членом Академии наук СССР. Советское правительство присвоило ему звание заслуженного деятеля науки, он был награжден двумя орденами Ленина и орденом Трудового Красного Знамени.

По случаю девяностолетия ученого постановлением Совнаркома СССР были учреждены стипендии имени Н. А. Морозова студентам и аспирантам, работающим в области астрономии, физики и химии. А также его имя было присвоено созданному по его инициативе биологическому стационару «Борок» АН СССР, призванному наблюдать за изменениями в окружающей среде в результате создания Рыбинского водохранилища.

В период ярко выраженного процесса дифференциации наук Н. А. Морозов выступал за интеграцию естественнонаучных знаний, за взаимодействие наук, за разработку тех проблем, которые находились в пограничных областях. Это очень созвучно нашему времени — времени интеграции знаний, когда активный рост наших знаний о природе происходит в точках соприкосновения различных наук. Он выступал за сотрудничество ученых различных стран в разработке фундаментальных проблем науки, за науку как достояние всего человечества.

«Международность, — писал Н. А. Морозов, — это главная характеристика всякого истинного знания. Ньютон и Кеплер, Дарвин и Маркс, а с ними и Менделеев в своих теоретических выводах являются достоянием всего мыслящего человечества. Их открытия ложатся в основу мировоззрения каждого из нас и лягут в основу мировоззрения каждого из будущих поколений».

Н. А. Морозов считал, что движение человеческого познания не упраздняет, а только исправляет то, что было достигнуто уже ранее.

Он подходил к истории отдельных дисциплин с позиций истории науки в целом. «Как уже не раз случалось в истории естествознания, — замечает он, — человеческая мысль и здесь шла многообразными путями к одной и той же конечной цели — выяснению истинного строения и эволюции атомов. В самый разгар реакции против алхимических фантазий, реакции, господствовавшей почти безраздельно среди химиков XIX века, провозглашенная алхимиками идея о единстве вещества и трансформируемости его видоизменений нашла себе приют у самых выдающихся физиков. В то время как многие химики того периода наделяли атомы современных минеральных элементов даже предвечным существованием в природе, физики и астрономы постепенно приходили к совершенно обратным выводам».

«Эволюционная теория… — писал Н. А. Морозов в 1909 году, — проникает теперь и в невидимый мир атомов и тоже обнаруживает в нем закон прогрессивного осложнения действующих единиц. Вместе с тем она бросает нам луч света и на химию будущего».

Историзм как способ познания был присущ Н. А. Морозову — ученому-энциклопедисту. Диапазон его интересов распространялся от «кирпичей мироздания» — химических элементов — до сущности жизни; от возникновения звезд в результате взрыва космических тел до образования облаков, от векторного исчисления до теории относительности, от процессов, происходящих в центре земного шара, до воздухоплавания, от древней и средневековой истории стран Средиземноморья до итогов науки начала XX столетия.

Далеко не все бесспорно в представлениях и рассуждениях Н. А. Морозова. Кроме того, архаичные термины и понятия, которыми он пользовался, мешали пониманию новых идей. Но какую бы книгу или статью Морозова ни взять, мы всегда найдем в ней оригинальные мысли самобытного ученого.

В качестве примера приведем его введение к сборнику стихов «Звездные песни» — «Наука в поэзии и поэзия в науке».

НАУКА В ПОЭЗИИ И ПОЭЗИЯ В НАУКЕ

Сквозь тюремную решетку наблюдаю я природу, Вижу солнце, вижу зелень и мечтам даю свободу.

Таковы строки, оставшиеся у меня в памяти с детства. Откуда они появились в моей голове, я уже не знаю, но они почему-то запали мне в душу, хотя в то время я и не мечтал о темницах, которым суждено было впоследствии так сильно ворваться в мою жизнь.

Собственно говоря, мы и все наблюдаем окружающий нас мир как будто из окна комнаты, и притом наши органы чувств дают нам о нем очень неполное представление. Подумайте только, что, кроме той гаммы световых лучей, которую различает наш глаз, существует еще огромное количество других, и каждая из них, — если бы мы были способны воспринимать ее зрением, — представила бы нам вселенную совершенно в новом, своеобразном световом наряде! А сколько звуков и музыкальных тонов, которых мы не слышим, проносятся в природе вокруг нас! Ведь даже сама земля, не переставая, посылает нам аккорды изо всей своей глубины!

Но природа зовет нас к себе не одними своими внешними, световыми, звуковыми и ароматическими покровами, а главным образом тем вечным, что мы ожидаем найти под ними и с помощью всемогущей науки действительно находим.

Милый друг, иль ты не видишь, Что все видимое нами Только отблеск, только тени От незримого очами?! —

писал когда-то Владимир Соловьев.

И чем развитее, чем богаче поэтическими образами и настроениями наша душа, тем сильнее отзывается она на все совершающееся в окружающем нас мире.

Природа, любовь и стремление к идеалу всегда были доминирующими мотивами истинной лирической поэзии. Все эти три мотива постоянно перемешиваются в ней между собой. Возьмем хотя бы прелестные стихотворения Стивенсона, которые я часто повторял про себя во время заточения в Шлиссельбургской крепости и не решался перевести, чтобы не испортить:

In the highlands, in the country places, Where the old plain men have rosy faces, And the young fair maiden quiet eyes, Where essential silentce cheers and blesses, And for ever in the hill recesses Her most lovely music broods and dies. О to mount again where erst i hauntel, Were the old red hills are bird enchanted, And the low green meadows bright with sward And wheneven dies the million-tined, And the night has come and planets glihted! Lo! the walley hollow lamp bestarred! О to dream, О to awake and wander There, and with delight to take and render Through the trance of silence quiet breath… Lo! for there, among the flowers and grasses Only the mightier movement sounds and passes, Only winds and rivers, life and deat.

Или:

She rested by the Broken Brood, She drank of Weary Well, She moved beyond my lingering look, — Ah, whither none can tell! She kame, she went. In other lands, Perchance in faerer skies Her hands shall cling with other hands, Her eyes to other eyes. She wanisht. In the sounding town, Will she remember too? Will she rekall the eyes of brown As u recall the blue?

Правда, в область лирической поэзии по временам врывались и врываются до сих пор и бурные аккорды гражданских чувств, за которые иногда плохо приходилось и приходится авторам. Но отдельные гражданские мотивы, вроде призыва к борьбе против феодализма и других более современных форм угнетения, сильно волнуют души их современников лишь до того момента, пока порыв общественного движения еще не ниспроверг те непосредственные преграды, против которых зовет людей в определенный исторический момент вечно стремящаяся вперед жизнь, а с ней и поэзия. Нас не трогают уже некоторые куплеты из французской «Марсельезы», из английского национального гимна, из немецкого «Wacht am Rein», из русского «Боже, царя храни» и из других гимнов в том же роде, в свое время вызывавших непреодолимый энтузиазм. Но нам по-прежнему близки старинные лирические восприятия природы и вырисовывающиеся на ее фоне настроения человеческой души.

А ведь природа понимается нами тем многообразнее и глубже, чем более раскрываются перед нами наукой ее вечно переходящие друг в друга таинственные силы и их немногие неизменные законы. С каждым новым открытием принимает природа для посвященного в ее тайны все новые и новые, все более и более совершенные облики.

From the blaze of the sun′s brigh glory We sift each ray of light, We steal from the stars their story Across the dark spaces of night. (Мы просеиваем сквозь призму каждый луч солнечной славы, мы похищаем у звезд их историю через темные бездны ночи.)

А вместе с наукой должна неизбежно развиваться и поэзия, захватывая в ней все новые и новые области.

В этом отношении астрономия раньше всех других отделов естествознания привлекла к себе внимание поэзии.

Небо глубокое, Полное мглы голубой, Полное звезд золотых! Небо далекое! Весь я теряюсь душой В безднах твоих! —

пишет Шербина, хотя он и не был никогда астрономом. Небо воспевалось в глубокой древности, еще в те времена, когда не была выработана далее рифма. Кто из нас не читал в «Илиаде» и «Одиссее» поэтических описаний златокудрой Зари и восхождения лучезарного Феба? Кому не затрагивали душу вопросы «Голубиной книги»:

Отчего начался у нас белый свет? Отчего у нас солнце красное? Отчего у нас млад-светёл-месяц? Отчего у нас звезды частые? Отчего у нас зори светлые?

Кто не помнит астрономических мест в поэзии Гете:

Nacht ist schon herausgesunken Schliest sich heilig Stern an Stern Grosse lichter, kleine Funken Blitzern nach und glanzen fern. (Ночь нисходит, рассыпая Сотни звезд по небесам, Рой светил горит, мерная, Блещет здесь, сияет там.)

Или:

Geheimnissvoll am lichten Tag Lasst sich Natur des Schleiers nicht berauben. Und was sie deinem Geist nicht offenbaren mag, — Das zwingst du ihr nicht ab mit Gebein und mit Schrauben. (Природа вся великих тайн полна, Их даже днем ты не увидишь оком. И что не даст душе твоей она, Не вырвешь у нее ни рычагом, ни блоком.)

Астрономические сюжеты в английской литературе стали теперь настолько часты, что некоторые курсы астрономии (например, Howe′a) на каждой странице пестрят лирическими куплетами.

«Если искры Прометея не погасли еще среди людей, — говорит Стратонов в своей художественной монографии «Солнце», тоже богатой поэтическими цитатами, — то сверкание их ярче, чем где бы то ни было, выражается в космогонической задаче».

И нет сомнения, что поэзия скоро захватит себе не только космогонию, но и физику, и химию, и другие естественные науки, хотя при этом ей и придется преодолеть ряд серьезных затруднений.

Прежде всего новый сюжет, как и всякий новый шаг в неведомые области, требует смелости и большого, оригинального таланта для того, чтобы непривычный предмет сразу же подействовал на неподготовленные к нему души читателей. Недостаток элементарной энциклопедичности в нашем общем образовании приводит к тому, что у большинства из нас остаются от средней и даже высшей школы одни лоскутья разрозненных сведений, а лоскутья мало пригодны для художественного творчества и для понимания научно разносторонних поэтических произведений.

Когда дело идет о предметах, уже вошедших в разговорный язык, недочет истинного знания заменяется у нас призрачным. Если кто-нибудь из нас встречает в романе, при описании природы, название дрозда или свиристеля, хорька или крушины, кукушки или калины, то ему кажется, что перед ним проходят их образы, а между тем в большинстве случаев он совершенно не понимает значения этих слов, потому что не в состоянии узнать обозначаемых ими животных и растений хотя бы в зоологическом или ботаническом саду. И сколько таится в каждом из нас такого призрачного знания!

Привыкнув к имени, мы начинаем верить, будто знаем и то, что оно обозначает, и даже иногда начинаем поэтизировать такой предмет хотя бы и смутно.

При употреблении астрономических, физико-химических, геологических и других научных названий этого самообмана у нас еще нет. Возьмем, например, хотя бы гимн солнцу, написанный недавно Жаном Рамо:

Au nom de la lumière, au nom du ciel immense, Au nom de l′astre jaune, Arcturus le charmeur, Au nom de l′astre blanc, Sinus, qui commence, Au nom de l′astre rouge, Atdebaran, qui meurt, — Soleil, nous t′innplorons! Soi propice, soi tendre! Ecoute l′oraison des nos coeurs douloureux! Les étoiles, tes soeurs du ciel, daignent entendre L′umble et dolante voix de grillons tenebreux! (Во имя вас, о свет, о свод небес бездонный, Тебя, о золотой, чарующий Арктур, Тебя, о Сириус, серебряным рожденный, Тебя, Альдебаран, померкнувший пурпур! О, солнце, добрым будь, тебя я заклинаю! Внемли скорей мольбам печальных голосов! Ведь звездочки ж горят, приветливо внимая Унылой музыке застенчивых сверчков!)

Здесь название сверчков не поразит того, кто не имеет о них никакого реального представления и не узнает их, когда увидит, но, услышав имена Альдебарана, Арктура, он, наверное, будет разбирать их по складам и через минуту не сумеет повторить, потому что не привык к их звуку в литературе и обыденной жизни и совершенно не знает ни звездного неба, ни астрономии.

Современная поэзия и художественное творчество должны сделать такие имена и сюжеты хотя бы настолько же привычными читателям, как и «застенчивых сверчков», и тогда их употребление в поэзии будет тоже вызывать у них хотя бы и неясные, но поэтические образы.

Вечное искание новых путей, форм и сюжетов охватило могучим порывом художественное творчество в конце XIX века. Как при весеннем разливе нахлынувшие воды образуют ручьи и струйки по всем направлениям и чаше всего по таким, которые ведут в глухие заводи, не даюшие никакого исхода к конечному назначению всякой реки — морю, — так и в последнем порыве современного художественного и поэтического творчества много течений (пародированных и в этой моей книге) заглохнут и будут забыты грядущими поколениями. Но все, что этот порыв даст в новом ценного, сохранится навсегда и послужит ступенью для дальнейшего развития поэзии.

Нам тесны стали пять старинных ритмов классической поэзии, эти хореи, ямбы, дактили, амфибрахии и анапесты. Мы начали по временам выходить из них и в новые стопы, как, например, у Игоря Северянина:

О милая, как я печалюсь! О милая, как я тоскую! Мне хочется тебя увидеть — Печальную и голубую, Мне хочется тебя услышать, Печальная и голубая, Мне хочется тебя коснуться, Любимая и дорогая! Я чувствую, что угасаю, И близится мое молчанье… Я чувствую, что скоро, скоро Окончится мое страданье.

Или:

В парке плакала девочка: «Посмотри-ка ты, папочка, У хорошенькой ласточки переломлена лапочка. Я возьму птичку бедную и в платочек укутаю». И отец призадумался, потрясенный минутою, И простил все грядущие и капризы, и шалости, Милой, маленькой девочки, зарыдавшей от жалости…

Ведь как бы мы ни разделяли (искусственно и насильно) метрику от ритма, а все же совершенно ясно, что в первом из этих стихотворений совершенно особая стопа в девять слогов, с доминирующим ударением и растяжением на втором слоге, а во втором — восьмисложная стопа с ударением и растяжением на; шестом слоге, а вовсе не анапест.

Ясно, что истинная теория всенародного, общечеловеческого стихосложения должна принять во внимание: 1) двусложные стопы — дион первый и второй (хорей и ямб), которые попарно легко соединяются в четверосложные стопы; 2) трехсложные — трион первый, второй и третий (дактиль, амфибрахий и анапест); 3) четырехсложные — тетрон (или пеон) первый, второй, третий и четвертый, смотря по тому, на каком слоге в них ударение; 4) пятисложные— пентон первый, второй, третий, четвертый и пятый; 5) шестисложные — различные гексоны; 6) семисложные — гептоны; 7) восьмисложные — октоны и даже девятисложные — нононы, как только что приведенные из Игоря Северянина, хотя в многосложных стопах и нельзя обойтись без подчиненных вторичных ударений, что приводит к возможности стоп даже и с двумя ударными слогами.

Полночь и свет знают свой час, Полночь и свет радуют нас, В сердце моем призрачный свет, В сердце моем полночи нет, —

пишет Бальмонт стопой в четыре слога с ударением на первом и четвертом, а у Марии Конопниикой и у некоторых других находим стопы и в пять слогов с двумя ударениями в каждой:

Доступны ль грезы душе суровой, Что знает жизни венец терновый, Груди хранящей немые слезы, Доступны ль грезы? Броню боязни, тупой, враждебной, Любовь прожгла ли стрелой волшебной, Несущей людям небес богатство, Любовь и братство?

Точно так же мы, русские, язык которых гибче всех других, уже давно вышли из пределов прежних «женских» и «мужских» рифм. Мы имеем, еще со времени Лермонтова, много стихотворений с рифмами, носящими ударение на третьем слоге от конца, а теперь в помешенных здесь моих давнишних стихах вроде «Атолла», «Древней легенды», «При звездах», «Карты девушки раскладывали» или «В тени»:

Там, где ветви над оградой Низко свешиваются, Блески солнышка с прохладой Перемешиваются, и т. д. —

и в некоторых стихах у Валерия Брюсова мы видим ударение на четвертом и даже на пятом слоге от конца…

Но параллельно такому расширению рифмовки и формы должно, повторяю, идти расширение и содержания поэзии введением в нее все новых и новых сюжетов. И с этой точки зрения можно сказать, что только тот поэт оставит о себе воспоминание в истории этой области человеческого творчества, который внес в нее что-либо новое, оригинальное, еще не разработанное его предшественниками.