Помоги проекту - поделись книгой:
Дорвавшись до власти, Адольф Гитлер сразу же задался целью сделать все возможное для того, чтобы в автоспорте все рекорды принадлежали исключительно немецким машинам и гонщикам-арийцам, и распорядился о мощных инвестициях в Mercedes и Auto Union, чтобы те в острой конкуренции между собой этой цели достигли как можно быстрее. Первопроходцем на этой стезе стал Ганс Штук, уже в 1934 переписавший на АФУСе ряд мировых рекордов на Auto Union. За ним последовала не менее впечатляющая серия собственных рекордов Руди Караччолы во славу марки Mercedes. А затем в команде Auto Union произошло омоложение, сменился лидер, и вскоре разгоревшаяся на глазах у всех борьба между Руди и Берндом Роземайером выплеснулась за пределы гонок серии Гран-при на арену битв за рекорды скорости.[600]
Длинные, гладкие и прямые, как стрела, новые автобаны стали для гонщиков идеальной площадкой для покушений на мировые рекорды (при перекрытом движении, естественно). Первое громкое пари заключили между собой в 1936 году лично Гитлер и Фриц Тодт, генеральный инспектор автодорог Германии, на предмет того, реально ли теперь доехать из Берлина до Мюнхена всего за три часа. Тодту было виднее, как обстоят дела в подведомственной ему отрасли, и он это пари у своего фюрера выиграл с запасом, поскольку Штук преодолел 420 км автобана Берлин – Мюнхен за два часа и семнадцать минут. О том, что все это считалось делом государственной важности, свидетельствует хотя бы тот факт, что Штука в том заезде сопровождал и контролировал с воздуха лично рейхсминистр авиации Герман Геринг на «Юнкерсе» Ju 52.[601]
В следующем году, незадолго до отплытия за океан на Кубок Вандербильта, Бернд Роземайер отобрал у Руди несколько рекордов, включая престижнейший – в скорости прохождения с хода километровой дистанции по автобану. Однако поднять планку рекорда в этой дисциплине Бернду тогда удалось лишь до 389 км/ч вместо вожделенных и знаковых 400 км/ч, а ведь он публично поклялся стать первым человеком, который преодолеет этот запредельный рубеж скорости на обычном шоссе.[602]
Помпа, с которой были обставлены все эти попытки, и международная шумиха вокруг них – как раз и сподвигли Адольфа Хюнлайна на яркий постановочный бурлеск под лично им придуманной вывеской «Неделя рекордов Рейха». Мероприятие это планировалось сделать ежегодным, ведь где как не на
Первым на автобан выехал Руди с намерением разом побить два рекорда скорости с разгона – на дистанциях в один километр и в одну милю. Погода для октября стояла необычайно морозная, все дорожное покрытие заиндевело и ослепительно отблескивало белым. Кинооператоры и фотографы ловили в кадр и фиксировали каждое мгновение его старта. Восьмиметровой ширины автобан Франкфурт – Хайдельберг имел на всем протяжении по две полосы движения в каждую сторону. Вдоль противоположной обочины выстроились патрульные машины NSKK, экипажи которых бдительно следили, чтобы никто из зрителей ненароком не выскочил на проезжую часть.
Руди, разгоняясь по бетонной ленте, вдруг почувствовал всем телом, что его Mercedes приподнимает передок, будто хочет встать на дыбы. На 395 км/ч до Руди дошло, что напор встречного воздушного потока создал-таки избыточное давление под отполированным до блеска обтекаемым фюзеляжем и вот-вот оторвет передние колеса от бетона. Дороги перед собой ему за длинным кожухом капота «Мерседеса» было не видно вовсе, но передние колеса однозначно потеряли нормальное сцепление с дорогой и руля не слушались.
Машину все больше уводило в сторону с прямой траектории. Лишь ценой предельной мобилизации всех своих способностей и нервной выдержки Руди каким-то чудом удалось сбросить скорость, поймать сцепление с покрытием и выровнять машину вдоль прямой. Иначе еще мгновение – и Руди смело бы с автобана, а дальше, вероятно, последовала бы серия убийственных кульбитов и пируэтов.
Попытка сорвалась, Руди вернулся в расположение команды Mercedes у ангара для дирижаблей и доложил Уленхауту о возникшей проблеме. Механики попытались было ее решить более или менее оперативно, но тщетно, и надежды на какие-либо рекорды в рамках этой «Недели» растаяли как дым.[604]
Следом настал черед Бернда Роземайера попытать удачи на 16-цилиндровом P-Wagen не менее совершенных с точки зрения аэродинамики форм, чем у «Мерседеса» заклятого соперника. Едва придя в команду Auto Union, Бернд сразу же принялся одолевать начальство призывами к погоне за мировыми рекордами скорости. Ни титул действующего обладателя сразу нескольких таких рекордов, ни идеальный брак с Элли, ни предстоящее отцовство ничуть не притупили его жажды скорости. А сыпавшиеся на Бернда артиллерийским градом весь сезон 1937 года поражения и ехидные шпильки от Руди лишь распалили в нем страстное желание отыграться на ниве рекордов.[605]
Разогнавшись, Бернд летел вдоль по автобану, едва уловимо подруливая, – миллиметровый перебор с отклонением руля от нейтрали на таких скоростях приводит к катастрофе. Каждый дорожный шов отдавался мощной встряской и заставлял машину вибрировать подобно камертону. Чуть ли не каждые пару километров трасса ныряла под мост, и на въезде под свод Бернд всякий раз ощущал мощный удар сжатым воздухом в грудь. А долей секунды позже на вылете из-под моста ему приходилось выправлять увиливающую в сторону машину. Удерживаться близ осевой линии разметки на таких скоростях – все равно что «идти по канату над Ниагарским водопадом» по меткому сравнению одного автора. В какой-то момент ритм сердцебиения у Бернда зашкалил настолько, что перед глазами все поплыло – и он едва не потерял сознание. К финишу заезда рекордист пришел с онемевшими членами и полностью измотанным.
За следующие три дня Бернд побил три абсолютных мировых рекорда и более десяти мировых рекордов для своего класса машин, включая даже стайерские вплоть до рекорда на дистанции в десять миль. И, самое главное, он наконец реализовал свою грандиозную амбицию и разогнался быстрее 400 км/ч на километре. Воистину триумфальным вышло это его выступление.
В среду по завершении последнего заезда Бернд сразу же позвонил в Берлин жене, которая была уже на девятом месяце беременности, чтобы порадовать ее «подарками», как он сам окрестил поставленные им рекорды. А тремя неделями позже Элли ответила подарком, преподнеся мужу первенца – Бернда Роземайера-младшего.[606]
Об оглушительном успехе «Недели рекордов Рейха» 1937 года тут же раструбила по всему миру геббельсовская пропаганда. «Мы еще раз доказали, – заявлялось в одной передовице, – до какой степени великолепно справляются со своим делом наши гонщики, наши инженеры и наши рабочие, чьими руками построены эти машины». Другой заголовок без ложной скромности констатировал: «Четыре года в международных автогонках. Четыре года побед Германии».[607]
Ни Руди, ни Mercedes просто так этого оставить не могли – и откладывать акт возмездия и возвращения себе рекордов на целый год не собирались, а потому Киссель и Верлин сразу же принялись давить на Хюнлайна, требуя от него санкционировать им внеочередную попытку установления рекордов уже́ перед открытием следующего Берлинского автосалона.
И эта их нетерпеливость в конечном итоге окажется роковой для одного из величайших немецких автогонщиков всех времен… И сбудется мрачное предостережение, некогда произнесенное Берндом и адресованное лично Руди после одной особо накаленной дуэли между ними на трассе: «Нельзя нам так дальше… Один из нас убьется…»[608]
Через три дня по завершении сбора Берндом Роземайером урожая рекордов скорости с франкфуртского автобана Рене Дрейфус вышел на трассу собственного пробега по обсаженным нежно шелестящими дубами аллеям Булонского леса, яростно налегая на педали и в сопровождении эскорта из еще трех мушкетеров из французской гонщицкой элиты, включая Широна, верхом на велосипедах. Они теперь регулярно проводили здесь такие тренировки как для поддержания в тонусе мышц ног и рук, так и для оттачивания присущего настоящим французским борзым инстинкта рывка за преследуемыми. Тем более что гонялись они друг за другом не где-то, а прямо по трассе ипподрома Лоншан, а потому и в седлах велосипедов вполне ощущали себя верхом на ретивых скакунах. Иногда компанию им на этой утренней велопробежке составляли и вечные соперники из Bugatti во главе с Вимиллем, также повадившиеся тренироваться в этом парке.
В тот день все сливки как раз оказались в сборе, и по завершении очередного круга Рене со товарищи, едва отдышавшись, дружно ужаснулись запредельной недосягаемости достижений Роземайера.[609]
Еще через пару недель последовал новый шок: британец Джордж Эйстон на шестиколесном чудище под названием
Но окончательно это дошло до него лишь 29 ноября среди людской суматохи вокзала Сен-Лазар, где они с Жаном Франсуа встречали с поезда Шеллов, вернувшихся из Нью-Йорка, куда те уплыли сразу по завоевании «Миллиона франков», чтобы «проветриться», а заодно и перетолковать с устроителями Кубка Вандербильта.
– Дело сделано, – с ходу объявила Люси. – Écurie Bleue заявлена. Поедем состязаться на автодром Рузвельта.
Рене пришел в полный восторг. Ему так давно хотелось погоняться в Америке, но в прошлом сезоне уход из Alfa Romeo его этой надежды лишил[612]. Зато теперь все на мази.[613]
С возвращением Люси все внимание было переключено на подготовку к сезону-1938, которая день ото дня шла все интенсивнее. Публика питала к пересмотренной формуле повышенный интерес. «С нетерпением ждем скорого возвращения осененных пальмовыми ветвями благостных дней, когда мы сможем воочию увидеть целый выводок новых автомобилей Гран-при, слухи о которых столь вальяжно гуляют задолго до дня старта гонки», – живописал
На французской стороне все внешне шло к тому, что Луи Широн снова будет выступать за Talbot, благо у Тони Лаго якобы почти готова машина новой формулы с трехлитровым мотором V16 с наддувом. Вимилль наверняка вернется в Bugatti. Фирма из Мольсхайма всю осень пыталась (тщетно) превзойти на Монлери результат, показанный Рене в гонке за «миллионом». Что до сезона-1938, то Бугатти продолжали темнить насчет того, собираются они доводить до ума ломкую, как показал опыт Монлери, машину или готовят принципиально новую по конструкции.[615]
Итальянские фирмы Alfa Romeo и Maserati, пресытившись мучительными поражениями, также твердо вознамерились вернуть своим гонщикам места на пьедесталах. В марте 1937 года Alfa Romeo выкупила у Энцо Феррари подразделение, выпускающее гоночные автомобили, оставив за ним, правда, общее руководство командой. Но даже с таким асом как Нуволари в составе конюшня Ferrari в прошедшем сезоне за пределами Италии не показала практически ничего.
На предстоящий сезон Alfa Romeo наняли нового главу гоночного подразделения – Вифредо Рикарта, который уволил Витторио Яно с должности главного конструктора, – а Энцо Феррари был, по сути, отставлен от дел и низведен до ранга свадебного генерала, хотя и с норовом.
Тацио Нуволари в команде, переименованной из Ferrari в Alfa Corse, остался скорее в результате политического давления, нежели по доброй воле, поскольку его всячески заманивали к себе немцы из Auto Union. Самому «Летучему мантуанцу» этот патриотизм по принуждению давно был поперек горла, особенно в свете того, что и новая формульная машина Alfa Romeo Tipo 308 представляла собой, по большому счету, банальную подгонку прошлогодней Alfa Romeo 8C под требования новой формулы. Один критик по этому поводу заметил: «Гляжу и вижу, что кое-кто у нас большой мастер рытья в старых чертежах и снятия с пыльных полок допотопных двигателей».[616]
Что до Мазерати, то братья продали свой завод по производству серийных автомобилей и всецело сосредоточились на гоночном проекте, собираясь водрузить на новое узкое и длинное шасси банально удвоенную версию удачного прошлогоднего 1,5-литрового четырехцилиндрового мотора от своей
Даже британцы изъявляли готовность принять участие в гонках предстоящего сезона. Их производитель гоночных автомобилей English Racing Automobiles (ERA) уже презентовал очень даже динамичную двухлитровую машину с наддувом. Впрочем, до реальной заявки гонщиков дело у них так и не дошло.[619]
Основное внимание, конечно же, снова было приковано к немцам. Лидером Auto Union оставался Роземайер, а вот машину там перестроили капитально, разместив трехлитровый с наддувом двигатель V12 посередине шасси, а не сзади. Mercedes же, по предварительным слухам, пока что занимался стендовыми испытаниями нового двигателя такой же конфигурации, планируя поставить его на прежнее, блестяще зарекомендовавшее себя шасси образца 1937 года. «Исходя из прошлого опыта, – писали в
В декабре 1937 года мсье Шарль прибыл из Парижа в Реймс на созванную AIACR предрождественскую встречу делегатов от автопроизводителей, намеренных заявиться для участия в серии Гран-при на предстоящий сезон. Встреча эта прошла на самом высоком уровне – с участием Нойбауэра, Фейерайсена, Костантини, Бугатти, Лаго, Мазерати и всех прочих фактических владельцев и/или глав команд. За пышной трапезой под сводами винных подвалов производителя шампанского Louis Roederer, они согласовали и утвердили окончательное расписание гонок на сезон 1938 года.
Открыть сезон в Европе решили по традиции уличной гонкой, – но не в Монако, как бывало раньше, а в провинциальном По на юго-западе Франции. Так заштатная в прошлом гонка разом обрела статус важнейшего Гран-при. Именно в По соперникам по новой формуле предстояло впервые предстать друг перед другом лицом к лицу, а командам предъявить небезосновательность претензий на доминирование их новых машин на протяжении всего сезона. Ну и, конечно же, от гонщиков там требовалось сразу же показать всю отточенность своего водительского мастерства и силу воли к победе. Назначенное на 10 апреля Гран-при По обещало стать настоящим испытательным полигоном проверки амбиций буквально во всех отношениях.[621]
Во Франкфурте 27 января 1938 года планировавшиеся рекордные заезды не состоялись из-за ветреной и дождливой погоды. Стало ясно, что утвержденная руководством Mercedes ради того, чтобы успеть обновить рекорды к открытию Берлинского автосалона, зимняя дата чревата массой дополнительных трудностей для гонщиков и команд. Руди коротал время в городе, в роскошном «Парк-отеле», распределяя время между Бэби и Нойбауэром. Выяснилось, однако, что еще и высокопоставленные нацистские чиновники требуют его внимания к своим персонам.
Роземайер же пока что и вовсе не прибыл из Берлина к старту на личном самолете по причине нелетной погоды. Элли тем временем отправилась выступить с лекцией в Чехословакию и взяла с собой их грудного сына. Приземлился Бернд уже затемно, ориентируясь по едва пробивающимся сквозь густую облачность посадочным огням.[622]
В аэропорту его встретил и отвез в город Карл Фейерайсен. Ехали они туда как раз по тому отрезку автобана, где Бернду предстояло назавтра защищать свои рекорды, если заезды состоятся. Отужинав с Карлом в ресторане «Парк-отеля», Бернд сразу же удалился в свой номер, чтобы лечь пораньше. Перед сном он созвонился с Элли и сообщил, что она вполне может успеть вернуться в Германию к заездам, если их отложат еще на день. «У нас дьявольски быстрая машина, сама убедишься!» – добавил он.[623]
Однако к утру ветры улеглись, а небо над Франкфуртом очистилось от туч.
Проснувшись спозаранок, Руди с Бэби еще до рассвета выехали из города на легковом «Мерседесе». В небе над ведущим к аэропорту автобаном висел будто застывший от мороза месяц, и все вокруг было покрыто толстым слоем пушистого игольчатого инея – и дорога, и сосны, и трава на разделительной полосе.
На подъезде к аэродрому темноту прорезали пляшущие лучи фонариков: это задолго до всех прибывшие механики Mercedes и Auto Union готовили машины к рекордным заездам. Главной задачей на предстоящий день было обновить принадлежавшие на тот момент Бернду рекорды скорости на дистанциях в километр и милю с хода.
Руди отыскал глазами Нойбауэра, и они какое-то время пообсуждали тет-а-тет перспективы предстоящих заездов, стоя подле своей «серебряной стрелы» со свастикой на фюзеляже сразу за крышкой кабины пилота. Мороз стоял такой, что каждая их реплика – будь то о готовности машины или приемлемости погоды – вырывалась изо рта в карикатурном облаке пара. В мертвенно холодных отблесках бледного лунного света машина походила на спустившийся с небес инопланетный космический корабль – не в последнюю очередь благодаря каплевидной плексигласовой крышке кабины вместо ветрового стекла и алюминиевым обтекателям такой же формы, скрывавшим все четыре колеса до самой земли, так что даже шин не было видно.
Уленхаут и его инженеры на славу поработали над доведением своей рекордобойной машины до совершенства – особенно в части ее аэродинамической стабилизации на максимальных скоростях. За счет удлинения шасси и изменения продольного профиля фюзеляжа на обеспечивающий бо́льшую прижимную силу им удалось полностью устранить эффект отрыва передних колес от земли, едва не стоивший Руди жизни при предыдущей октябрьской попытке.
Ровно в 5:00 утра Руди и его дублер Манфред фон Браухич проинспектировали автобан на обычном легковом автомобиле. Двигаясь с черепашьей скоростью, они высматривали малейшие шероховатости дорожного полотна и любые прогалины в ветрозащитном сосняке по обе стороны автобана, через которые мог прорваться предательский порыв бокового ветра. Особо уязвимым в плане боковой продуваемости оказался стометровый отрезок сразу после зачетной километровой отсечки, в начале последней трети дистанции гонки на милю, где с обеих сторон трассы оказалось редколесье.
К счастью, утро выдалось безветренное. Руди больше тревожили последствия ночного заморозка. Вернувшись на старт, он настоятельно заявил Нойбауэру, что необходимо подождать, пока взошедшее солнце не растопит иней на дорожном полотне. После этого Руди битый час нетерпеливо мерил неровными шагами парковочную площадку у ангаров для цеппелинов, где разбили свои временные лагеря обе команды. Наконец на востоке из-за гор показалось солнце. Морозный туман рассеялся, и на фоне засиневшего неба отчетливо вырисовались растопыренные пальцы ветвей сосен, плотно усаженные похожими на ворон зрителями.
К 8:00 утра растаяли и улетучились с дороги последние следы инея, и облаченный в гоночный комбинезон Руди, поцеловав Бэби как свой счастливый талисман, вышел к стартовой позиции на автобане, куда механики Mercedes уже выкатили его машину. Залепив воском уши, Руди взобрался в кокпит. После того, как механики захлопнули и проверили надежность крепления плексигласовой крышки кабины у него над головой, он стал выглядеть, как есть, живым покойником в дюралюминиевом, отполированном до блеска серебряном гробу на колесах, – и только от него теперь зависело сделать все возможное, чтобы восстать из этого гроба живым и с победой.
В 8:20, получив сигнал об их готовности от хронометристов, Нойбауэр зычно приказал: «Поехали!»
Механики приналегли на Mercedes сзади, и Руди, отжав сцепление, запустил двигатель и полетел вперед серебряной стрелой по автобану, переключая скорости и разгоняясь перед зачетным отрезком: 100 км/ч – 200 км/ч – 300 км/ч – 400 км/ч…
Пронзительно-визгливый вой компрессора взрезал ледяной холод зимнего воздуха. Трасса впереди сузилась до ясной четкости туннеля снайперского стрелкового тира меж слившихся в сумеречные стены сосен по обе стороны.
Руди пересек стартовую черту зачетного отрезка. Из «Мерседеса» выжат максимум. Остается пройти этот отрезок все так же – прицельно и не сбавляя ураганной скорости в 110 м/с. Влетев под мост проходящей над трассой эстакады, Руди испытал сбивающий дыхание компрессионный удар в грудь ничуть не меньшей силы, чем тот, который довелось пережить Бернду при осенней попытке. А еще через секунды он благополучно пересек под клетчатыми флагами линию финиша дистанции длиной в милю.
О том, чтобы воспользоваться педалью тормоза тут даже и речи быть не могло. На такой скорости это было бы чистой воды покушением на самоубийство. Вместо этого Руди стравил газ, как воздух из шарика, плавно отпуская педаль акселератора, а затем с заглушенным двигателем дождался, пока машина докатится до полной остановки. Тут и механики подоспели, отвинтили фиксаторы крышки-купола, – и Руди с чувством глубокой благодарности набрал полные легкие свежего зимнего воздуха. Все вокруг о чем-то галдели, жали и трясли ему руку, но разобрать, что эти глухие голоса возвещают, он не мог: в черепе все еще эхом звенело пронзительное верещание мотора.
После того, как они развернули машину и откатили его обратно к финишной черте, Руди в ожидании телефонного сообщения о показанном им результате закурил. Сигарета в трясущихся пальцах ходила ходуном, – так сказывался резкий отток адреналина.
– Есть рекорд, герр Каррачола! – объявил кто-то.
Милю он прошел за 13,42 секунды с колоссальной средней скоростью 268,3 миль/час[624].
Взрыв радости среди механиков вокруг машины, но Руди по-прежнему мрачно-серьезен. Ему еще предстоит вернуться на старт и пройти второй заезд. Официальный рекорд за-считывается только по результату усреднения двух попыток, и ему нужно вторично проехать километр и милю быстрее, чем это удалось Бернду в октябре.
И минутами позже Руди уже снова пулей летел по прямой, ускоряясь до точки слияния дорожного полотна впереди в сплошную белую ленту. Скорость машины превышала порог способности его мозга обрабатывать калейдоскопически сменявшие друг друга образы окружающего мира. Он взял в оптический прицел своего зрения далекую точку стягивания дорожной ленты в тончайшую нить, – лишь там могло вдруг возникнуть нечто оставляющее ему время и шанс на принятие решения. Метя машиной в игольное ушко проезда под последней эстакадой, он вдруг поймал себя на ощущении, что нить предательски ведет чуть мимо ушка коварно колеблющейся иглы…
И снова взмах клетчатого финишного флага. И снова накат людской волны на замершую машину. Он прошел милю на четыре сотых секунды быстрее прежнего и показал среднюю скорость по результатам двух заездов 268,5 миль/час[625]. Таков отныне мировой рекорд скорости автомобилей этого класса.
– Хочешь еще попытку? – поинтересовался Нойбауэр.
Руди лишь покачал головой, слова на язык не шли. Он и так превысил осенний рекорд Бернда на 30 км/ч, куда еще…
Причалив к дальнему берегу по ту сторону моря репортеров, он погрузился в тепло и уют легкового «Мерседеса», где его все это время дожидалась Бэби, так и не нашедшая в себе сил наблюдать за его попытками. Несколько минут они сидели молча, пока Руди собирал себя по кускам из ошметков, в которые его превратило пребывание на краю гибели.[626]
К девяти утра они вернулись в «Парк-отель». За завтраком с Манфредом и Нойбауэром, на который последний по случаю победы заказал всем ямайского рома под колбаски, к столику вдруг подошел официант и сообщил, что Нойбауэра срочно требуют к телефону по какому-то важнейшему и безотлагательному делу.
Вернувшись, начальник команды Mercedes «порадовал» Руди известием о том, что Auto Union готовится к незамедлительной попытке реванша и возвращения рекорда себе. Роземайер уже выехал из отеля на аэродром. Они так спешат, надо понимать, ради того, чтобы рекорд снова был у них еще до выхода вечерних газет. Нойбауэр тут же отправился вдогонку за соперниками, а вот Руди вовсе не хотелось присутствовать у трассы в роли зрителя. Хотя лично он и спровоцировал этот второй раунд обмена попытками побития рекордов, он точно знал, что нельзя проводить их в таком вот темпе гонки. Заезды эти и без того смертельно опасны, а при спешке – опасны вдвойне, – да и к тому же лучшее время для их проведения – самое раннее утро, когда ветер полностью стихает. А тут он еще по дороге с трассы обратно в отель заметил, как по кронам деревьев загулял ветерок.
Манфред, однако, все-таки убедил его отправиться туда посмотреть, что выйдет у соперников, и они выехали в аэропорт. Порывы ветра только усилились, и Руди был уверен, что попытку отложат. Прибыли они как раз к возвращению Бернда с разогрева. Механики Auto Union засуетились вокруг машины с последними предстартовыми проверками. По сравнению с октябрьской у новой модификации был более мощный двигатель и невооруженным глазом заметные попытки сделать фюзеляж еще более обтекаемым.
Руди внимательно присмотрелся к тряпичному ветровому конусу над ангаром для воздушных судов. Он был плотно вытянут параллельно земле, да еще и периодически резко отклонялся влево при боковых порывах. Это же какое-то безумие со стороны Роземайера, подумалось ему, пытаться вернуть себе рекорд при таких метеоусловиях. Сквозь толпу ему удалось подступиться к гонщику Auto Union.
– Мои поздравления, – сказал Бернд вместо приветствия.
– Спасибо, принято, – в тон ответил Руди. Надо бы что-то сказать ему про этот ветер, думал он тем временем про себя, предостеречь Бернда от этой попытки. Auto Union же вполне мог бы перенести попытку на следующее утро. Но вслух он не проронил больше ни слова. Ведь и ему самому едва ли понравились отговоры и пошли бы на пользу сомнения, которые кто-нибудь попытался заронить в его душу, когда он уже твердо нацелился на то, чтобы стартовать. На тех скоростях, на которых они тут летают, как раз нервы и способны убить.
И Бернд умчался под вой двигателя своей серебряной машины, тут же скрывшейся за плавным изгибом автобана. Не прошло и получаса как он вернулся назад. «Хорошо! Хорошо!» – только и сказал он Карлу Фейерайсену. Средняя скорость по результатам двух заездов на милю с разгона у него оказалась равной 268 миль/час[627]. Но во второй попытке Бернд оказался значительно быстрее, чем в первой, и они с командой решили, что у них прекрасные шансы вернуть себе рекорд по сумме второй и еще одной, третьей попытки, и тут же принялись к ней готовиться.
По рекомендации Бернда механики закрыли часть воздухозаборных отверстий охлаждения радиатора, чтобы двигатель оставался горячее и, соответственно, развивал чуть большую мощность на предельных скоростях, заменили свечи, проверили регулировки и залили топливо в бак. Вскоре машина была готова к старту.
Тем временем ледяной ветер только усилился. Руди с Манфредом вынуждены были даже залезть в свою машину и отогреваться там при работающем на холостых оборотах двигателе. В любом случае, смотреть во время этих рекордных попыток было по большому счету не на что.
В 11:46 Роземайер умчался вдаль по автобану, но в воздухе еще долго слышались звонкие отзвуки пронзительного визга его мотора. Нойбауэр, стоя бок о бок с Фейерайсеном, вслушивался в стаккато рапортов, поступавших на телефон коллеги от наблюдателей с постов на пути следования Бернда к линии старта зачетных отрезков длиною в километр и милю, находившейся на отметке 7,6 км от аэропорта.
«Пять километров – пройдено».
«7,6 километра – пройдено».
Рекордный заезд стартовал. Ближайшие секунды определят, удалось ли Бернду побить рекорд.
«8,6 километра – пройдено».
Зачетный километр был позади, и Бернд вышел на участок с прогалиной среди деревьев, где его P-Wagen был уязвим перед порывами бокового ветра.
Никто до сих пор не знает, что именно стало причиной случившегося дальше, – то ли шквальный порыв бокового ветра наподдал снизу под обтекатель переднего колеса, то ли сам Бернд чуть резко вывернул руль навстречу близящемуся шквалу в расчете удержать машину на трассе… Но на скорости за 400 км/ч стряслось нечто роковое и непоправимое.
Передним левым колесом Бернд зацепил траву на разделительной полосе. Машина тут же вошла в неуправляемый боковой юз. С оглушительным треском разрываемого металла напор встречного ветра сорвал аэродинамическую оболочку. То, что осталось от шасси P-Wagen’а полетело кубарем, отблескивая серебром и веером рассыпаясь на ходу. Обломки продолжали лететь вдоль шоссе, а выброшенное из кокпита тело Бернда зашвырнуло за восемьдесят метров от обочины. Искореженные останки шасси на подломленных колесах застыли на насыпи при въезде под следующую эстакаду. След из обломков растянулся почти на полкилометра до этого места.
«9,2 километра – крушение!» – Побледневший, как мел, Фейерайсен бросил трубку и ринулся к ближайшей машине. И вся команда Auto Union устремилась вслед за ним к месту катастрофы.
Сидя в своем «Мерседесе», Руди опустил стекло и остановил пробегавшего мимо паренька вопросом: «Что там случилось?» – «Роземайер разбился», – услышал он в ответ от юнца, тут же сломя голову ринувшегося дальше. Руди с Манфредом лишь молча переглянулись. Оба видели на своем веку столько аварий и смертей, что им вовсе не нужно было что-либо выяснять на месте. Да и ни к чему им лишний раз становиться свидетелями подобных сцен.
– Не хочу я туда, – сказал Руди.
– И я не хочу, – откликнулся Манфред.
Тело Бернда обнаружил приваленным к сосне в противоестественной позе кто-то из примчавшихся на подмогу услужливых зрителей. На лице его застыло выражение идиллического умиротворения; глаза были широко открыты – и ничего не видели.[628]
Во второй половине дня врач команды Auto Union позвонил в Чехословакию и сообщил Элли о страшной гибели ее мужа. Вскоре о трагедии узнала из вечерних газет и широкая немецкая публика, пришедшая от этой вести в полный шок. Йозеф Геббельс в своем дневнике после жалоб на «и без того тяжелый день», выпавший на его долю из-за политических дрязг по еврейскому вопросу, написал: «А в довершение смертельное несчастье. Потеряли нашего лучшего гонщика в бессмысленной погоне за большими рекордами».[629]
Однако и подвернувшейся возможностью устроить в Берлине грандиозное шоу из похорон чемпиона Геббельс не упустил. Под скорбные и тягучие каденции траурного марша Бетховена Руди, Манфред и другие немецкие гонщики в белых комбинезонах шествовали перед лафетом с гробом. Вдоль всего маршрута движения похоронной процессии по обе стороны стояли навытяжку офицеры СС. За безутешной Элли присматривал целый эскорт из личной охраны Гитлера. Когда гроб стали опускать в землю, все хором затянули гимн верности СС “Wenn alle untreu werden”[630]. Отпев, отдали покойному последние почести и произнесли над его могилой долженствующие речи.[631]
Множество писем соболезнования в адрес Элли от высокопоставленных нацистских чинов для пущего эффекта публиковалось еще и в газетах. Лично Гитлер направил вдове телеграмму со словами: «…известие о трагической судьбе Вашего мужа глубоко меня потрясло. Пусть же мысль о том, что он пал смертью храбрых в бою за честь Германии, хотя бы отчасти облегчит тяжесть бремени Вашей великой скорби».
Пропаганда сразу же сместила все ракурсы, смикшировала акценты – и преподнесла картину гибели Бернда под выгодным власти соусом. Нет, великий гонщик погиб вовсе не в безрассудной погоне за рекордной скоростью на грани жизни и смерти; оказывается, он, выражаясь словами главного куратора проекта строительства автобанов Фрица Тодта «отдал свою жизнь как солдат при исполнении долга». Элегические некрологи и фотомонтажи потоком хлынули на страницы германской прессы. Быстро составили и издали книгу. В кинохрониках попеременно смаковали кадры его триумфальных побед на гоночных трассах и уродливых обломков на автобане.[632]
Бернда уподобляли Зигфриду, герою-победителю дракона из германской мифологии. «Бернд Роземайер – друг и товарищ мой! <…> Твоя жажда первенства, твое рыцарство, твоя готовность служить, твой боевой дух. Победителем многих битв ты вступаешь в бессмертие»[633]. – Такими словами Руди, чья непримиримая вражда с Берндом, по сути, и спровоцировала роковые январские заезды, уснастил массово растиражированный некролог за подписью: «Твой друг Рудольф Караччола».[634]
Трагедия, естественно, не заставила Руди забыть о важном и истребовать от Mercedes-Benz обещанные ему 10 000 рейхсмарок призовых за установленные им новые мировые рекорды в классе.[635]
Расследования истинных причин катастрофы проведено практически не было, а среди гипотетических назывались все те же – задир аэродинамической обшивки, ошибка пилотирования или порыв бокового ветра. Да и какая разница, по большому счету, если Третий Рейх чуть ли не сразу официально объявил: «Рок судьбы забрал его у нас».[636] Не на кого и пенять в таком случае, а потому – по крайней мере публично – никто даже не ставил под вопрос ни решение Auto Union выпустить Бернда на его последний заезд при поднявшемся поздним утром ветре, ни тем более саму идею устроить состязание двух немецких команд на ниве рекордов скорости посреди зимы. Ведь, как писал Хюнлайн Кисселю 1 декабря 1937 года, когда, собственно, и было дано добро на проведение безумного «рыцарского турнира», его «исключительная привлекательность с точки зрения пропаганды дома и за рубежом» оправдывала любой риск.[637]
«Найди себе что-нибудь…»
За девять дней до гибели Роземайера, а именно, 19 января 1938 года, Рене на пару с Лори Шеллом отплыли из Марселя океанским лайнером «Теофиль Готье», имея при себе Delahaye 135 Special последней модификации, подготовленную к участию в очередном Ралли Моте-Карло. Машина была дивная: мощнейший двигатель объемом 3,5 л, кузов из легкого сплава и вдобавок ко всему – надежнейшая защита трансмиссии и подвески в виде полноразмерного дюралюминиевого экрана, смонтированного снизу на раме, с использованием болтового крепления. Запасные колеса и шины по бортам вдоль капота, лопата пристегнута под задним стеклом, – все продумано.[638] Зимние шторма на востоке Европы в том году разгулялись нешуточные, а на Балканах так и просто небывало свирепые, и для того, чтобы стартовать из Афин, машина им была нужна подготовленная под стать погоде, – отсюда и все вышеописанные ухищрения. Испытания на Монлери показали, что даже утяжеленная оснасткой Delahaye выдает 180 км/ч по ровной местности, и будет одной из самых быстрых из всех, что выйдут на старт.
После необычайно долгого отдыха, в котором он явно нуждался поле героической борьбы за «Миллион», Рене был снова готов к выходу на трассу. Этот успех окрылил его настолько, что он был теперь на сто процентов уверен в своих силах и готовности к любым состязаниям, и на этот раз ралли пришлось ему как нельзя кстати в качестве предсезонной разминки перед началом серии Гран-при. Люси с готовностью ему в этом подыграла, памятуя о том, что в прошлый раз участие в Ралли Монте-Карло сослужило им с Дрейфусом самую добрую службу.
Пересечение Средиземного моря в том январе было делом явно не для слабонервных. Мало того, что бушевали шторма, так еще и идти то и дело приходилось под защитой эскорта из французских военных кораблей, поскольку те же воды кишели караванами итальянских и немецких военных транспортов, перевозивших – часто в сопровождении подводных лодок – подкрепления, технику и припасы фашистскому генералу Франсиско Франко, доводившему в Испании до полной победы развязанную им там гражданскую вой ну. Рене придумал для себя способ гнать прочь из головы мысли о смертельной опасности их путешествия – и всю дорогу тренировал память, заучивая наизусть по карте названия всех населенных пунктов, которые им с Лори предстоит пройти на маршруте Афины – Монако. Через четыре дня они благополучно прибыли в столицу Греции – и под утро 25 января стартовали.
И вскоре они уже продирались через заснеженные горы. Температура стояла сильно минусовая, и стекла изнутри от их дыхания запотевали и тут же обледеневали. Ни дубленые куртки, ни тяжелые ботинки не спасали от холода и снега, задуваемых в машину через прорези для рычагов тормоза и переключения передач. Как матросы в дырявой шлюпке только и делают, что вычерпывают воду, Лори и Рене только и успевали попеременно (когда не за рулем) сгружать за окно полные черпаки снега. Но, преодолев обледеневший перевал, они в срок прибыли к первому на маршруте контрольному пункту, несмотря на примерзавшие к оболочкам тормозные тросы.
В горах между Лариссой и Салониками снег стал только глубже. Их Delahaye перестало хватать дорожного просвета, и они то и дело с пробуксовками скребли днищем, теряя скорость. Некоторые из этих снежных заносов включали вкрапления острых камней, от которых вскоре и пострадал поддон картера. Стрелка указателя давления масла упала. Остановились, огляделись, а за машиной тянется черный масляный след.
Кое-как дотянув до следующего городка, нашли какую-то мастерскую, но поспешная латка течь до конца не устранила, а лишь позволила растянуть интервалы времени между требовавшимися им теперь каждые пару часов остановками для доливки масла в двигатель. После трех дней игры в «стой – лей – езжай», Рене с Лори снялись с соревнования.
Даже если бы они каким-то чудом добрались до Монако в срок, им бы пришлось оставить машину до утра, когда начнутся «испытания на гибкость». За ночь масло из двигателя бы вытекло, а доливать его было запрещено регламентом: все машины должны были состязаться ровно в том виде, в котором прибыли в конечный пункт.[639]
Из ралли они выбыли в день гибели Роземайера, известие о которой вскоре и услышали по радио. Робер Бенуа, у которого взяли по этому случаю интервью, заявил: «Трагедия, конечно. Но такая уж у нас работа, что никто от подобного не застрахован».[640] К Рене тоже пытались обратиться за комментариями, но он от них наотрез воздержался, думая о собственных рисках, на которые он идет, собираясь выступать за Écurie Bleue.[641]
Видный журналист Роберт Дэйли, пожалуй, лучше всех описал психологию восприятия подобных катастроф профессиональным гонщиком: «Мимолетный ужас и шок, если и случаются, то тут же проходят, – и дальше он уже вовсе не задумывается о том, что именно там случилось, – в отличие от нас с вами. <…> Это мы пытаемся понять, что там произошло физически. Это мы реагируем эмоционально. А он [гонщик] способен лишь на практические умозаключения уровня: значит, в этот поворот нельзя входить на такой скорости без риска потерять управление и разбиться».[642]
Столь натренированных и заточенных под видение ближайшей перспективы асов гоночного вождения в те годы, как и сегодня, было от силы несколько десятков, но и из них лишь единицы обладали еще и выдержкой, позволявшей гнаться за победой на грани смертельного риска. Именно это ощущение черты между предельной и запредельной скоростью Рене некогда и утратил, казалось даже, что безвозвратно. Но затем, гоняясь сначала вторым номером вместе с Нуволари, а теперь и первым – за команду Люси Шелл, – Рене открыл в себе этот дар заново.
Вместо Монако они с Лори отправились на свей хромой Delahaye обратно в Париж. Делать в столице Рене было по большому счету нечего.[643] Жан Франсуа ничего особо нового в конструкцию формульной 145-й модели не привнес, а на имеющейся он и так наездился до степени полного сращивания с нею на уровне организма. Да и не от мощности двигателя, и не от его водительских навыков теперь зависел исход его первой большой гонки за новую команду, а лишь от того, сумеет ли он настроить себя на победу в ней, – вот что было для него наиважнейшим.[644] А за пару месяцев, остававшихся до первой весенней гонки серии Гран-при, нацисты своими действиями сделали все возможное для того, чтобы предельно обострить его страстное желание одержать верх над их гонщиками.
Снег белым саваном покрывал деревья 18 февраля, когда Руди Караччола вел за собой фалангу «серебряных стрел» от Рейхсканцелярии через Бранденбургские ворота по широкому бульвару Кайзердамм к «Залу славы» на открытие Берлинского автосалона. Двадцать тысяч мотострелков NSKK выстроились вдоль пути их следования, а за их стройными рядами толпилась масса ликующих берлинцев. Вслед за моторизованной кавалькадой проехали в сопровождении мотоциклетного эскорта отполированные до блеска правительственные лимузины с личным гитлеровским «мерседесом» во главе.
У парадного входа в выставочный дворец Руди и компания дружно дали по газам на холостых, – и оглушительно-визгливый залп из чудо-моторов с нагнетателями, многократно усиленный эхом от мраморных стен, оглушил и еще более возбудил толпу. Гитлер такие эффекты просто-таки обожал, а потому лично пожал руки всем своим непобедимым гонщикам, встретившим его приезд столь звучным салютом, прежде чем проследовать в парадный вход в окружении эсэсовцев в щегольских черных мундирах. Грянула медь труб, и Гитлер под фанфары взошел на трибуну под знаменами со свастиками, установленную на высокой платформе чуть ли не под самой стеклянной крышей на фоне занавеса, до поры скрывавшего основную часть огромного выставочного зала. По периметру помоста с трибуной выстроились десятки знаменосцев NSKK с развевающимися флагами своих механизированных дивизий.[645]
Поделиться книгой: