Мой ангел

– Да.

– Вы сможете к нему проникнуть?

– Я постараюсь.

– Как? Впрочем это не наша проблема. Запомните, подписание договора не должно состояться, иначе не состоится и наша сделка.

– Я поняла.

– До свидания, удачи.

Раздались короткие гудки.

– Что это? – спросил судья.

– Это запись разговора, состоявшегося за день до гибели гражданина Поплавского, сделанного службой безопасности компании с рабочего телефона подсудимой.

– Понятно, – произнёс судья и задумался.

А я опять была в шоке. Может даже в большем, чем была до этого. Я абсолютно не помнила того, как я это говорила, но говорила, без сомнения, я. Если только какой-то пародист не подделал мой голос.

Видимо та же мысль пришла в голову судье.

– Хорошо, суд отдаст эту запись в независимую экспертизу, если она подтвердит подлинность этой звукозаписи, то рассмотрение дела будет отложено.

Стоит ли говорить, что по поводу подлинности записи у экспертов не возникло никаких сомнений. Это означало, что я явно не в себе, я абсолютно ничего не помнила.

Опять начались бесконечные допросы. Но теперь со мной разговаривали совсем по-другому. Теперь я была не невинной жертвой изнасилования, а жестокой расчётливой киллершей, которая долго водила всех за нос. У Льва Борисовича тоже изменилось отношение ко мне. Он обиделся на меня за то, что я утаила от него этот факт, и на процессе ему пришлось выглядеть идиотом, как он выразился. Они все пытались добиться от меня имени человека, с которым я разговаривала. Подозревали, что он работает в «Облнефтесервисе», но доказательств не было. Выяснилось и то, что на пятницу, то есть на следующий день после убийства у Аркадия Семёновича было запланировано подписание договора на поставку крупной партии ГСМ, видимо это подписание и было невыгодно его конкурентам. А я вспомнила телефонный разговор, который провёл Аркадий Семёнович незадолго до своей кончины в моём присутствии. Всё совпадало, видимо я действительно была не в себе. Психическое расстройство.

Лев Борисович так и сказал, единственный шанс, если меня признают невменяемой. Однако психиатрическая экспертиза подтвердила мою полную нормальность. Не знаю, разве может быть нормальным человек, совершивший убийство, пусть и не по своей воле, и не помнящий того, что с ним было пару недель назад.

В общем так и не добившись от меня никаких вразумительных ответов, дело передали в суд.

На это заседание явилось полгорода. Ещё бы, ведь был убит один из его самых влиятельных граждан. Тут была и скорбящая супруга, выряженная в норковое манто, и мэр, который сидел рядом с ней и постоянно что-то шептал ей на ухо, видимо утешал, и, понятно, все его замы, даже представители конкурентов и то были. Были и мои родители. Они не скрывали слёз. Лев Борисович сказал, что мне грозит срок до двадцати лет. Вы вдумайтесь: до двадцати лет! А мне было двадцать два с половиной. Кошмар! Было от чего плакать, но у меня-то как раз слёз и не было. Я вообще не проронила ни одной слезинки с того момента, как моя жизнь пошла наперекосяк. Но, стоп, послушаем, что говорилось на процессе.

Вначале всё говорилось о самом преступлении, где лежало тело, где находилась подсудимая, то есть я. Потом перешли к допросу свидетелей. В принципе их было не так уж и много. Главным была Эмма Сергеевна, ведь именно она тогда пустила меня к Аркадию Семёновичу. Прокурор начал расспрашивать её:

– Скажите, пожалуйста, у вас в организации принято заходить с бумагами к директору в кабинет лично, или они передаются через вас?

– Вообще-то передаются через меня, но в экстренным случаях, когда Аркадий Семёнович не занят, вернее был не занят, – она шмыгнула носом, – я разрешала пройти сотрудникам лично.

– В тот день был экстренный случай? – поинтересовался прокурор.

– Не знаю, – Эмма Сергеевна пожала плечами, – там по-моему были какие-то налоги, я в этом не разбираюсь.

– Хорошо, подсудимая намекала вам на то, что ей надо лично попасть к директору, или вы сами предложили ей зайти.

– Я не помню, но если бы было не срочно, вряд ли я сама предложила бы ей.

Вот так-так. Куда же подевалась феноменальная память нашей секретарши? Хотя она, наверное, пережила не меньший эмоциональный стресс, когда увидела тело своего обожаемого начальника лежащим на полу в луже крови. От такой картины у кого хочешь наступит амнезия.

Потом пошли допросы других сотрудников, находившихся в приёмной, когда туда зашла я, но и они мало что дали. Никто в точности не помнил содержания нашего диалога с секретаршей.

Спрашивали и меня о чём-то, но я не могла открыть рот, я буквально онемела, мне не верилось в реальность всего происходящего. Я на скамье подсудимых! Мне грозит двадцать лет! Это трудно было пережить. За меня на вопросы отвечал Лев Борисович, и надо сказать, очень грамотно отвечал. Спасибо ему большое за это.

Главной же уликой выступила та злополучная звукозапись. Именно она позволила обвинению настаивать на трактовке преступления не как превышении необходимой самообороны, а как об убийстве, совершённом группой лиц по предварительному сговору. Прокурор сначала вообще хотел возбудить дело по статье убийство по найму, но так как следствием не было доказано, что я получила какое-то материальное вознаграждение за своё преступление, пришлось довольствоваться убийством по сговору.

У меня хоть мысли и шатались в разброд в моей голове, но я всё равно чувствовала, что что-то здесь не то. Как-то всё слишком притянуто за уши. Но у Льва Борисовича не было вопросов, а сама я говорить не могла.

Судебное заседание быстро катилось к концу. Прокурор в своём заключительном слове попросил для меня двадцать лет лишения свободы – максимальный срок по этой статье, не считая пожизненного заключения. Лев Борисович в свою очередь попросил суд обратить внимание на молодость подсудимой, на то что она, то есть я, никогда раньше не привлекалась к уголовной ответственности. Он положил на стол перед судьёй кипу характеристик и отзывов обо мне из университета, школы, хорошо ещё, что из детского сада не принёс. Он долго расписывал, что я очень хороший человек и не заслуживаю такого страшного наказания. Однако, похоже, он сам в это не верил.

Суд удалился для вынесения решения, но никто в зале не расходился. Все ждали, и ждать пришлось не долго. Судья вернулся, все встали, он вынес решение. Принимая во внимание молодость подсудимой и то, что она в первый раз привлекается к уголовной ответственности, но учитывая тот факт, что подсудимая чистосердечно не раскаялась, и не помогла следствию, выдав своих сообщников, восемнадцать лет лишения свободы с отбыванием в колонии обычного режима.

В зале воцарилась тишина, но через секунду раздался грохот, это моя мама упала в обморок, папа бросился её поднимать, а все стоящие рядом с ними люди расступились, отошли от них. Теперь, видимо, моя семья будет чем-то вроде прокажённых в нашем городе. И всё из-за меня.

Всё остальное происходило точно в полусне. Два милиционера надели на меня наручники и повели к выходу. Но нас быстро догнала жена Поплавского. Она смерила меня негодующим взглядом, плюнула мне в лицо, у меня даже не было сил увернуться, и сказала:

– Чтоб ты там сдохла, маленькая сучка! Пусть твои родители узнают, что это значит, потерять любимого человека.

Милиция даже не попыталась помешать ей, но к разъярённой супруге мёртвого олигарха подошёл мэр, мягко взял её за локоток и нежно, как мне показалось, но настойчиво заставил отойти в сторону.

Так закончился суд, и начался новый этап в моей непутёвой жизни.

* * *

Колония находилась недалеко от нашего города, так что доставили меня туда быстро. Также быстро меня принял начальник колонии – подполковник внутренних войск Степан Иванович Харлампиев.

– Ну что Добролюбова, с прибытием тебя! – поприветствовал он меня, когда я в сопровождении двух охранниц зашла к нему в кабинет, – я тут как раз твоё личное дело читаю, – он кивнул на бумаги, лежащие перед ним, и движением головы отпустил охранниц, – занятная надо сказать вещица! Ты мне-то скажи, тебе много денег заплатили?

Я промолчала.

– Обманули? – он засмеялся, – правильно и сделали. У тебя на роже твоя простота написана. Ты создана для того, чтобы тебя обманывали! Ну скажи хоть, много пообещали? Молчишь, выгородить их хочешь? Зачем? Они же тебя так некрасиво кинули! А! За родителей боишься? Боишься, что с ними что-нибудь случится? Это правильно, родителей надо беречь. Понятно, почему ты не выдала своих подельщиков. Эх, Добролюбова, жаль мне тебя. Но план-то был хорош! Замаскировать всё под попытку изнасилования! Но тебе надо было только уж довести дело до конца, – он громко и вульгарно хохотнул, – и в прямом, и в переносном смысле слова. Чтобы выглядело всё правдоподобнее. Да и дура ты, кто же по рабочему телефону о таких делах договаривается? По домашнему и то не стоит, ты не обращай внимания на Конституцию, что в ней написано: тайна переписки, телефонных переговоров! Туфта всё это! Всё прослушивается. Считай, что это мой тебе добрый совет.

– Я ни с кем ни о чём не договаривалась, – сквозь зубы процедила я, – была попытка изнасилования, я действовала в пределах допустимой самообороны.

– Добролюбова! – скептически улыбнулся начальник, – ты эти басни оставь для апелляционного суда. Самооборона. Грохнула начальника и всё. Молодец! Нет, я допускаю, что он мог к тебе приставать, но не убивать же его за это.

– Убивать, – угрюмо сказала я.

– Ну ничего, это ты сейчас такая, потом пообвыкнешься здесь, мы с тобой ещё на эту тему поговорим. А пока у меня к тебе есть предложение, – он обвёл взглядом мою фигуру.

Я невольно завертела головой по сторонам в поисках какого-нибудь тяжёлого предмета. Подполковник верно истолковал мой взгляд.

– Да успокойся ты, Добролюбова, не буду я тебя насиловать, да и вообще не хочу я тебя как женщину. У меня здесь две сотни баб, есть и получше тебя и помоложе, что я себе не найду никого? Предложение у меня к тебе такое. Ты человек новый, тебе на первых порах трудно придётся, а я могу помочь. И кушать будешь посытнее, и родственников на свидания буду чаще пускать, если они сами, конечно, ездить к тебе будут, и домой буду отпускать на побывку. Да, всё в моей власти.

– А я что должна буду делать?

– Ты? Да ничего. Будешь заходить раз в недельку, да толковать со мной по душам. Только и всего.

Смысл сказанного с трудом доходил до меня.

– Так значит вы хотите чтобы я стала стукачом?

– Где ты таких только слов нахваталась, Добролюбова? Вроде интеллигентная женщина!

– Девушка, – автоматически поправила я.

– Девушка? – удивился начальник, – так вот почему ты не давалась олигарху! Ну ничего, за восемнадцать лет здесь, ты не только женщиной, ты и бабушкой станешь!

– Товарищ подполковник…, – начала было я.

– Тамбовский волк тебе товарищ! – заорал Харлампиев, – я для тебя гражданин начальник! А вот если бы ты не была такой строптивой, я разрешил бы тебе меня даже Степаном Ивановичем называть. Но ничего, через недельку-две сама ко мне прибежишь, в ногах у меня будешь валяться, не такие тут ломались! Девственность свою будешь готова отдать, вот только будет ли она у тебя твоя девственность к тому времени? Всё. Пошла вон!

Дальше я прошла все необходимые процедуры, меня переодели и отвели в барак, в котором мне предстояло жить. В камере было десять двухъярусных кроватей. Завели меня туда вечером, когда все заключённые были на месте. Им уже сказали, что новенькая осуждена за убийство и получила восемнадцать лет. Срок серьёзный, а статья очень уважаемая. Поэтому и отнеслись ко мне настороженно, с некоторой опаской. Правда они были несколько разочарованы моим внешним видом, всё-таки худенькая, среднего роста, девушка в очках никак не походила на махрового рецидивиста, но первую ночь мне удалось поспать спокойно.

Утром нас разбудили, мы позавтракали и пошли в другой корпус на работу. Работа была очень простой, при колонии был организован швейный цех. Вот там мы и работали. Шили достаточно простые вещи: верхонки, халаты, разного рода спецодежду. Тех, кто не умел шить, быстро обучали, но я умела управляться со швейной машинкой, поэтому сразу же втянулась в работу.

Неприятности начались на обеде. Я шла к столу со своей порцией баланды, как меня кто-то прижал к стене.

– Смотри-ка какая молоденькая, – просипел мне на ухо чей-то похабный голос, – наверное ещё девочка. Я тебя сегодня жду вечером. Моя камера слева от твоей. Приходи, покувыркаемся.

Меня чуть не стошнило. Я посмотрела на говорившую. Роста она была такого же как я, но раза в два шире во всех частях тела. Пухлое лицо излучало собой похотливость, а толстые мерзкие губы уже стали делать движение навстречу моему лицу, явно намереваясь запечатлеть на нём поцелуй.

Опыт борьбы с насильниками у меня уже был. Я резко согнула ногу в колене и двинула этой гигантской амёбе в пах. Она охнула, а я, резко размахнувшись, звезданула своей миской ей по лицу, тем самым оставив себя без обеда. На амёбу этот удар не произвёл ровно никакого впечатления, она лишь чуть повела лицом, но вот разозлил он её изрядно. Она коротко размахнулась, и я, ощутив дикую боль в животе, скорчилась и упала на пол.

– Не хочешь по-хорошему значит, – наклонилась надо мной амёба, – будет по-плохому. Сама пожалеешь об этом.

Она отошла в сторону. Я с трудом встала с пола и посмотрела вокруг. Все сосредоточенно ели, охранницы со скучающим видом рассматривали потолок, стены, причём те, которые находились в противоположном углу столовой. Да, работа гражданина начальника чувствовалась.

Обедать мне было нечем, и я пошла в цех. Ко мне никто не подходил, со мной не разговаривал, все как будто опасались чего-то. Но во время работы, женщина, которая сидела справа от меня, она представилась Катей, мы жили с ней в одной камере, она спала через кровать справа от меня, правда наверху, а я внизу, под шум машинок начала со мной разговор.

– Зря ты так с Антоном.

– С каким Антоном?

– Ну с той женщиной, которая к тебе на обеде подошла.

– А почему Антон?

– Сама подумай.

До меня дошло.

– Зря ты так, – продолжала Катя, – здесь не надо привлекать к себе лишнего внимания. Теперь ты враг у Антона, и он тебе этого не простит.

– Всё равно было бы так, – махнула рукой я.

– Это почему?

Я рассказала о разговоре с начальником колонии.

– Да, тебе не позавидуешь. Всё равно, будь осторожнее, хотя этот совет тебе вряд ли поможет. На, вот пожуй, – она протянула мне кусок чёрного хлеба, – я ведь видела, что ты сегодня без обеда.

Я поблагодарила её и тайком сжевала весь кусок. Мы переговаривались с Катей до конца рабочего дня. Я узнала, что она здесь четвёртый год, что ей тридцать пять лет, что попала она сюда за похищение собственного ребёнка. Она была замужем за крутым бизнесменом, родила девочку, потом был развод, ребёнка оставили мужу, ведь у него были деньги, а она жить не могла без ребёнка, поэтому взяла его к себе. Муж разъярился, заявил в милицию и, благодаря его деньгам Кате дали пять лет. Ужасно. История ещё хуже моей. Я тоже поведала ей свою. К концу рабочего дня мне казалось, что мы знакомы уже давным-давно. Но к ужину мы пошли по отдельности. Рисковать она не хотела. Вдруг внимание Антона переключится на неё?

Поужинать мне удалось. Никто больше не приставал, правда я чувствовала отчуждение. Рядом со мной никто не сел, да что уж говорить, даже смотреть в мою сторону боялись. Антона я не видела. После ужина ничего не произошло, а вот после вечерней поверки…

Все сразу куда-то испарились, в комнату я возвращалась одна. Но почему-то в тот момент я не обратила на это никакого внимания. Я хотела только побыстрее добраться до кровати и заснуть. Но этого мне не суждено было сделать.

Я открыла дверь своей комнаты и вошла внутрь. Я ещё успела увидеть крайне напуганное лицо Кати, а потом кто-то очень тяжёлый навалился на меня. Под этой массой я упала на пол.

– Так, хорошо, – услышала я голос Антона, – держите эту суку.

Да, Антон был не один. Видимо у этой мужеподобной бабы не хватило, как ни странно именно мужества, чтобы одной напасть на меня. К сожалению у таких людей всегда находятся прихлебатели, или прихлебательницы.

Два тела пригвоздили меня к деревянному полу, а чьи-то руки, по-моему их было четверо, начали сдирать с меня одежду. Да, и рук было четверо, и нападающих было четверо. Что я могла сделать? Ничего. Ни единого шанса не было у одной хрупкой девушки против четырёх откормленных баб. Я сопротивлялась как могла, но тщетно, силы были слишком неравны.

Уже когда с нижней части моего тела содрали одежду, я обессилела. Я распластала руки на полу, и готовилась было зарыдать, но тут моя правая рука, моя, я уже так думаю волшебная правая рука, нащупала под кроватью, рядом с которой и происходило столь непотребное действо, что-то твёрдое, холодное и ребристое. Я смогла чуть повернуть голову и увидела что это кусок стальной арматуры, длиной так сантиметров семьдесят. Я крепко сжала его в руке, размахнулась и нанесла удар по ноге державшей меня справа бабы. Сперва ничего не произошло, потом я почувствовала, что хватка справа ослабла. Я смогла немного повернуться и ещё раз ударить. Теперь уже баба взвыла, освободила меня и покатилась по полу, держась за расшибленную голень. Трое её подруг удивлённо смотрели на неё. Я воспользовалась этой заминкой, высвободила и вторую половину тела, а потом со всей дури, а уж какая дурь у меня есть, убедился Аркадий Семенович, треснула второй бабе. Треснула по туловищу. Раздался странный шум, больше напоминавший какой-то хруст. Может это рёбра затрещали? Но тогда мне некогда было думать над природой этого звука, Антон и оставшаяся невредимой его подруга разом повернулись ко мне, а я не давая им опомниться размахнулась и вложила в последний, как оказалось, удар всю свою силу. Антон с ужасом смотрел на приближающийся металлический прут, а потом, видимо всё-таки Бог хранил меня в тот момент и не дал совершить второго убийства, в последнюю секунду поднял свою правую руку и заслонил свой висок от страшного удара. Впрочем ему этого хватило. Опять раздался странный хруст, на этот раз гораздо отчётливее. Пальцы Антона как-то неестественно выгнулись, а голова, несмотря на все его старания окрасилась в столь знакомый мне теперь алый цвет. Антон заскулил и упал на пол. Последняя его подруга с ужасом смотрела на эту картину, а потом резко завопила и выбежала из комнаты, за ней заковыляла та, первая, которой я стукнула по ноге.

Я с трудом поднялась и оглядела поле боя. Прямо передо мной лежал Антон, справа от него притихла женщина, которой я по всей видимости всё-таки сломала рёбра. Я натянула на себя сорванную одежду, поправила очки, которые чудом не разбились, и, не выпуская из рук спасительного прута, подошла к Антону. Эта стерва видимо решила, что я хочу её добить, потому что захныкала и стала отползать в сторону. Тогда я плюнула себе под ноги, подошла к своей кровати и села, бросив кусок арматуры на пол. Мои сокамерницы испуганно притихли на своих лежанках. Так в абсолютной тишине, изредка прерываемой всхлипами Антона, я и просидела до прихода охраны. Когда женщины в форме зашли в комнату, я молча встала и пошла с ними.

Меня отвели в кабинет гражданина начальника. Самого его не было. Не было довольно долго, может быть часа два, может больше, не знаю, часов у меня не было. А потом он вошёл.

– Ну что, стерва, допрыгалась? – заорал он с порога, подскочил ко мне и занёс руку для удара.

Я почему-то даже глазом не повела. В тот момент мне было абсолютно безразлично, ударит он меня или нет. Однако гражданин начальник видимо воспринял это по-своему. Я с удивлением увидела, как в его глазах на мгновение промелькнул испуг, и он опустил руку. После этого он постоял рядом со мной пару секунд, отпустил охранниц и сел за стол.

– Ну говори, Добролюбова, – сказал он, – где взяла прут?

– Под кроватью лежал.

– Ты мне сказки тут не рассказывай! – прикрикнул он, – сам он не мог ниоткуда взяться. Говори, где стащила!

– Гражданин начальник, – тихим голосом попыталась объяснить я, – я ведь с утра там не была, как я могла туда его принести? Может кто забыл?

– Ты мне зубы не заговаривай! Забыл кто-то! Надо же такое ляпнуть! А то что тебя не было, мы проверим, да даже если и не было, значит у тебя есть подельницы. Их-то мы и выявим, и накажем, чтоб неповадно было. Ты уж поверь мне.

Он замолчал и, тяжело дыша, начал перебирать какие-то бумаги на столе.

– Гражданин начальник, – я осмелилась подать голос, – вы меня под суд отдадите и мне ещё срок надбавят?

Харлампиев поднял голову и посмотрел на меня, как на самую последнюю идиотку.

– Добролюбова, ты что дура? Мне, что неприятностей на свою жопу не хватает, чтобы я их ещё искал? Не убила ты Киселёву и ладно.