Помоги проекту - поделись книгой:
Зина пошатнулась и начала сползать вдоль притолоки. Дарья Михайловна едва успела её поддержать.
— На рассвете влетели трое и отца прикладами в спину. Он идти даже не мог — волоком его, гады…
— Останешься у нас, дочка. — Дарья Михайловна обняла её, помогла снять пальто.
Надо ж, какой бедой обернулись листовки!.. Ведь они для людей старались, чтобы все правду узнали, а вышло, будто ты тридцать человек к смерти приговорил.
Серёга рванулся к двери, толком ещё не соображая, куда и зачем бежать.
— Не ходи, — остановила его Зина. — Я знаю, о чём ты сейчас… Ты здесь не виноват. Никто не виноват… кроме фашистов. — Минуту молчала, горестно задумавшись, потом сказала: — А идти сейчас некуда. Мы с Коляном часа два продежурили возле комендатуры. Думали, может, увидим Готмана. Да не подступишься — часовой на часовом. Вот если бы Калачёв, если бы партизаны…
«ПОЛУЧАЙ ЗА ВСЕ!»
Это оказался не гром, о котором со сна подумал Серёга. Он подскочил к окну. Только что пробившийся рассвет окрашивал и небо и широкое заснеженное поле одинаковым серым светом. Но вдруг небо прочертили две гибких, огненных дуги, наполняя всё вокруг бледно-розовым светом, и снова, уже не во сне, а наяву, загрохотало из лесу.
— Наши! Красная Армия! — ахнул Серёга. — Эй, вставайте!
Но бабушка и Зина уже одевались.
Сергей, отодвинув засов, выглянул во двор. Сухая дробь автоматов слышалась вперемежку со звонкими, трескучими разрывами мин. Серёга бросился в сарай и, разворотив поленницу дров, вытащил из тайника гранату.
— Быстрее! — крикнул он Зинке. — Красноармейцы же не знают, где эмтээсовский гараж!.. А ты, бабуш, не бойся. Мы мигом!
С размаху перескакивая через плетень, Серёга увидел за стеной школы нескольких человек в маскировочных халатах с советскими автоматами в руках.
— Ур-ра Красной Армии! — крикнул он и, подтолкнув Зину, бросился вперёд.
— «Ложись! — послышалось от школы.
Серёжа распластался на снегу, прикрыв полою своего пальто Зинкину голову. Зинка забарахталась, выплёвывая снег, оттолкнула Серёгу. Шапка его откатилась на несколько шагов. Серёга хотел ринуться за ней, но тут острые фонтанчики снега вспенились как раз между теми, кто спрятался за школой, и открытым местом, где влепились в снег Зина и Сергей.
Дык, дык!.. — ударило совсем близко. Джи-джи!.. — запели белые фонтанчики, сверля острую пунктирную тропку в направлении к ребятам.
— Отползай, — потянула Серёгу за валенок Зинка. — Отползай!
Пулемётный росчерк добежал вприпрыжку до самой вмятины, которую оставили в снегу Сергей и Зина, и замер: невдалеке сильно рвануло. Сверху на ребят посыпались комья снега и какие-то щепки.
Вскочив на ноги, они увидели, как метрах в сорока, за зданием ремесленного училища, медленно оседало лохматое облако взрыва. К нему бежали люди в белом, припадая изредка на колени или прямо с ходу строча короткими, ломкими очередями…
Но у Серёги и Зинки, был свой путь — к гаражу.
На глаза лезет мокрый от пота клок волос, сердце стучит так гулко, что отдаётся в голове — вот как устал Серёга! За ним пыхтит Зинка, валенки увязают в снегу.
И вот гараж — длинный, из толстых брёвен, на воротах железные брусья крест-накрест.
Ворота эти совсем рядом. Только вот обогнуть дом с голубыми ставнями… Но что это? За домом разворачивается грузовик, и на ходу выпрыгивают из кузова четверо фашистов. В руках у одного из них пулемёт…
Опять проклятый пулемёт! Двое, подхватив полы шинелей, бегут к воротам, а двое других плюхаются у машины и поворачивают пулемёт в сторону сарая.
Лязгают железом ворота, раздаётся команда: «Раус!» И через какое-то время по этой команде «Выходи!» в проёме появляется сначала один человек, потом ещё один…
Солдат, упёршийся в приклад пулемёта, вскакивает на ноги и, сорвав пилотку с головы, бросает её наземь и топчет ногами. Он что-то кричит, показывая в сторону выходящих из гаража людей.
«Да это же Макс, Колькин Макс!» — догадывается Сергей.
Но второй — тоже Колькин: Курт, плюгавый очкарик. Он разворачивает пулемёт в сторону Макса.
За выстрелами не слышно, кричит ли Макс, падая в снег, кричат ли люди, замершие у чёрного зева сарая. Длинный свинцовый веер уже дошёл и до них: первые в ряду падают…
Серёга, ну, действуй!.. Эх, не поспели наши! Пальцы с силой рвут проволочную чеку, и граната, коротко хлопнув почти в руках, летит в очкарика.
— Получай, гад!
И тут же раздаётся взрыв, от которого у Зинки закладывает уши. Точно в немом кино, она видит, как беззвучно встаёт чёрный сноп дыма на том месте, где бил пулемёт… Падает Серёга…
Мимо пробегают люди в маскхалатах. Наши! И не красноармейцы, а партизаны, потому что первый, пробегая мимо Зинки, приказывает кому-то очень уж знакомым голосом:
— Всех раненых и этого парня — в больницу, на Первомайскую!
Да это же сам секретарь райкома комсомола Василий Самсонович Ревок во главе отряда!
«Ура!» — хочет крикнуть Зина, но горло сжимает ей страх за отца, страх за Сергея…
КОЛЯ НЕ ОПОЗДАЛ
Бывает же так! Всё идёт в твоей жизни, как и у других, всё как надо. И вдруг ты оказываешься белой вороной!
Держались они вместе, втроём. Под пыткой, казалось, не выдали б друг друга. А тут пришёл решительный час, и его, Кольки, не оказалось рядом с Серёгой и Зинкой. Признайся им, почему так произошло, посмешищем станешь!..
…Когда застрекотало и забухало вокруг, Колька вскочил, бросился к одежде. Глядь, а валенок и куртки нет — в чулане заперты! Никогда Коля не спорил с матерью, с детства привык: поступки и слова её правильны, а тут впервые не совладал с собой:
— Да ты знаешь, что мы с ребятами?.. Ты листовки видела?.. А тут солдат этот… Чего ж ты меня всё маленьким считаешь?
Глянул осторожно на маму — её лицо не дрогнуло. Лишь поправила прядку волос, как делала на уроках. Спокойно сказала:
— Я, родной мой, всё знаю — и о чём говоришь и о чём ещё не сказал. Потому и прошу…
И только когда по улице, уже не стреляя, пошли гурьбой партизаны, когда стало ясно, что город наш, Елена Викторовна отдала Коле одежду, повязалась платком, накинула фуфайку и вместе с сыном — прямо к райисполкому.
А там уже толпа. Обнимаются, целуются — и кто из лесу вернулся, и кто здесь оставался. В коридорах не пробиться. Сизо от махорочного дыма, душно от намокших полушубков и валенок.
— Легка на помине, Елена Викторовна!
В новеньком белом полушубке, с ремнями крест-накрест — сам Калачёв. Протянул маме руку и кивнул на дверь, обитую коричневым дерматином, где ещё вчера был кабинет Готмана.
Коля прошмыгнул вслед за матерью. Не поверил глазам своим — председатель райисполкома Мыльников, Ревок, ещё человек пять знакомых и… Иван Фридрихович. Сидит среди партизанских командиров в своей неизменной чёрной тройке с «бабочкой» вместо галстука.
Елену Викторовну пропустили к столу.
— Соскучилась по тетрадкам, по чернилам, а, Викторовна? — улыбнулся Мыльников. — Так вот, берись-ка за протокол. Ты у нас депутат, а теперь будешь секретарём райисполкома. Пока бежала сюда, мы тебя единогласно утвердили.
Мыльников оглядел собравшихся, улыбнулся:
— Первый вопрос мы, так сказать, уже решили. Назначенный подпольным райкомом и райисполкомом и утверждённый фашистским командованием бургомистр города Дедково Готман И. Ф. освобождён от временной работы…
Все засмеялись, а Мыльников продолжал:
— А вот это, пожалуй, надо записать — объявить товарищу Готману благодарность и представить его к правительственной награде!
Затем составили обращение Дедковского районного комитета Всесоюзной коммунистической партии большевиков и районного исполнительного комитета Советов депутатов трудящихся ко всему населению города и района.
«Под ударами Красной Армии, — говорилось в обращении, — враг бежит на запад. Оказывая поддержку частям Красной Армии в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками, партизанские отряды района освободили находящийся в тылу врага советский город Дедково и прилегающие к нему населённые пункты. В городе и районе вновь восстановлена родная Советская власть.
Райком и райисполком призывают население города и района, каждого трудящегося все силы отдать быстрейшему восстановлению народного хозяйства, восстановлению нашей, советской жизни…»
Когда Елена Викторовна ровным и красивым почерком записала текст и поставила последнюю точку, Калачёв попросил её прочитать документ.
— Всё правильно, — сказал он. — Только в последней фразе перед словами «все силы отдать быстрейшему восстановлению» давайте вставим: «Постоянно повышать бдительность и оказывать всемерную поддержку партизанским отрядам в защите города и района».
— Город будем удерживать всеми силами, — кивнул Ревок. — Уверен, что население поможет. Натерпелись люди от фашистов.
— Дельно говорит комсомол, — согласился Калачёв. — Помогать Красной Армии — первая наша задача. Передовые советские части от нас уже в пятидесяти километрах. Все действия будем согласовывать с усилиями Брянского и Западного фронтов. Но и вторая задача не менее важная — быстрее восстановить в городе и районе нормальную жизнь.
Приняли решение: всё колхозное добро, спрятанное от оккупантов, все трофейные запасы продовольствия объявить государственными, строго подсчитать и раздать населению. Попытаться пустить в действие пекарню… В общем, делать всё, что возможно.
— Обращение к населению надо напечатать, — сказал Калачёв, — сейчас же передать в партизанскую типографию.
Коля, притулившийся на корточках в углу комнаты, чтобы его не заметили, вдруг распрямился пружиной.
— Максим Степанович! — просяще глянул в лицо Калачёву. — Давайте я обращение отнесу. Только скажите куда.
Мыльников улыбнулся и посмотрел на Елену Викторовну:
— Твой?
— Её! — вручил Коле бумагу Калачёв. — Один из «команды» Ивана Фридриховича.
Мыльников глянул на Колю, перевёл взгляд на бывшего старосту:
— Так это они у тебя, Иван Фридрихович, листовочки-то?.. Ну и хитёр же ты, Иван Фридрихович. Надо же так ребят разыграть!
Коля покраснел. Ему стало обидно, что Мыльников принял его и Серёгу за малышей, которые будто ни о чём и не догадывались. Но тут он услышал слова Ивана Фридриховича и покраснел ещё больше. Теперь уж от внимания этих главных партизанских командиров к его, Кольки Матрёнина, персоне.
— Этих молодых людей мне Максим Степанович порекомендовал. Говорит: займи их немедленно, Фридрихович, каким-нибудь серьёзным делом, а то они, не дай бог, самому же тебе, как вроде бы первому вражескому холую, такое сделают… Ну что мне оставалось? — И Готман растерянно развёл руками.
Коля выбежал в коридор и столкнулся с человеком, которого в первый момент не узнал. В шапке с красным лоскутком наискосок, как носили партизаны, перед ним стоял… «полицай» Фролов!
— Секундочку! — задержал он Коляна. — Серёжку Вавилова сегодня немножко того… В общем, царапнуло малость. Можешь проведать, он в больнице.
У КАЖДОГО СВОИ ДЕЛА
Серёга, когда его вместе с другими легко раненными ввели в приёмный покой, сразу же забыл о боли в левой руке. Кто-то по дороге в больницу снял с него пальто с набухшим от крови рукавом и наскоро перебинтовал рану. «Кость цела! — сказал партизан. — Но надо, чтобы посмотрел Антохин».
Мимо ушей проскочила тогда знакомая, очень знакомая фамилия известного в Дедкове врача. А может, Серёга и не расслышал её, ошарашенный случившимся.
В ожидании приёма раненые разместились кто на уцелевших скамейках и белых больничных табуретках, большинство же — прямо на полу.
После колючего, обжигающего снега, ветра, мороза растянуться на сухом деревянном полу было верхом удовольствия. Каждый понимал: тем, кого внесли сейчас в коридоры на носилках или на руках, было куда хуже.
Поудобнее устроившись рядом с печью, которую кто-то уже успел затопить, Серёга внимательно наблюдал за окружающими и втайне радовался, что всё так удачно вышло: он остался жив и партизаны, сами партизаны, увидели его в бою. Теперь они, конечно, расскажут об этом Калачёву.
Все, кто находился в приёмном покое, разумеется, были старше Сергея. Вот дядя Егор, мастер стеклозавода. Пуля попала ему в плечо. Наверное, ему было очень больно, но он ободряюще подмигнул Сергею.
Рядом с Сергеем примостился в углу Никифор Евдокимович Журкович с перебинтованной головой. Ему Серёга страшно обрадовался: этот уж совсем свой, начальник пионерлагеря!
Другие тоже оказались знакомыми. И те, кто пришёл из леса, и те, кого арестовали на Буяновке, а потом чуть не расстреляли сегодня фашисты…
Из разговоров Сергей узнал, что Курт успел застрелить не только Макса, но и молодого гранильщика стеклозавода Хомутова и старика, фамилии которого никто не знал.
Дядю Тихона внесли в коридор вместе с тяжелоранеными. Зина шепнула Сергею, что отец не ранен — у него ноги совсем сдали.
Заскрипели, хлопнули двери. Внесли и положили посредине комнаты ещё двоих. На зелёных, стоящих коробом шинелях запеклись тёмно-бурые пятна. Фашисты!..
Журкович, ещё кто-то и Серёга даже приподнялись от неожиданности: а этих ещё зачем сюда?
— Ошиблись санитары, — раздражённо сказал Журкович. — В наш взвод надо было доставить, к Петру Добронравову, у него они всю семью расстреляли. Вот он бы их «вылечил»!
— Так-то оно так, — произнёс дядя Егор. — Среди немецких солдат тоже разные встречаются. Вот один из них, видишь, отказался в людей стрелять. Тогда другой, тоже немец, его самого прихлопнул…
— Выходит, у одних Гитлер начисто отнял разум, другие ещё с совестью, — сказал кто-то из раненых.
— А помните, — продолжил дядя Егор, — как под Новый год, когда отряд Ревка разгромил фашистский обоз и один-единственный ихний ефрейтор удрал живёхонький? Ну удрал и удрал. Где искать его будешь в зимнем лесу? И вдруг… Сидят наши в землянке, греются. Хлоп — дверь нараспашку, и на пороге фашист! Все за оружие. Мол, теперь до последнего патрона, если фашисты лагерь окружили. А ефрейтор руки вверх!.. Плакал потом, говорил: людей встретил, от мороза и голода в незнакомом лесу не погиб… Выходит, любая душа жить хочет!
— Кто же кому жить помешал? — резко повернул забинтованную голову Журкович. — Вот то-то и оно! Нет, если бы моя воля…
Журкович скрипнул зубами — то ли от боли, то ли от злости. Глянул под ноги — рядом фашистская каска. Сжал Журкович зубы, чтобы не застонать, да как двинет ногой по каске. С грохотом до самого порога отлетела.
Тут, припадая на ногу, в приёмное отделение стремительно вошёл Антохин в белом халате.
— Шум есть, а драки нет? — поднял брови на круглом, широком лице, выпустил клуб едкого махорочного дыма. — Ну-с, что там у вас?.. Быстренько осмотрите всех, — сказал он врачу и сестре, следовавшим за ним.
Только сейчас до Серёги дошло, о каком Антохине говорил партизан, перевязавший ему руку. Серёга был бы рад удрать куда глаза глядят, несмотря на боль…
…Лариска Антохина — толстая девчонка в круглых очках, за что её прозвали Совой, — приносила в портфеле очень интересные книжки: найди-ка ещё у кого приключения Шерлока Холмса!..
Книги ходили по рукам в пятом «Б», где она училась. А Колькин, Серёгин и Зинкин шестой «А» прямо помирал от зависти. Наконец Зинка сумела подкатиться к Лариске и выпросила у неё «Собаку Баскервилей». Книгу успели прочитать Зинка и Колька. А когда дошла очередь до Серёги, Лариска книгу забрала: подошла чья-то очередь из её класса. Серёга — парень с самолюбием. Свёл глаза к переносью и выпалил Сове: «Обойдёмся без твоего чтива!»
Поделиться книгой: