И он опять ушел в дом.

Татьяна обняла Байрона за шею и стояла, не двигаясь. Она ничего не понимала. Джек, всегда такой точный и стремительный, здесь вдруг медлит. В чем дело? Наконец дверь скрипнула. Татьяна сделала несколько шагов вперед. Навстречу шла Дуня с длинным ножом в руках.

— Ты пробралась к нему?

— Да.

— Почему же он не пришел?

— Не захотел. Не позволил даже перерезать веревок.

— Почему, почему, почему?

— Он сказал, что теперь об его аресте знают уже в Москве и если он убежит, то все будут думать, что никто его и не связывал. А ему хочется проучить Петра Скороходова.

— Боже мой! Какой он чудак! Что же он теперь делает?

— Кажется, заснул. Он говорил, что не спал несколько ночей и очень устал. Он отоспаться хочет.

В это время крестьяне вышли из дома и начали запрягать лошадей.

— Все пропало, — сказала Татьяна и сняла седло с Байрона. — Ты, Дуня, заложи телегу, сейчас поедем к твоему брату. Я здесь больше не останусь.

Дуня повела лошадь к телеге, а Татьяна незаметно прошла в светелку и принялась спешно укладывать в чемодан оставшиеся вещи. Она слышала, как Джека вынесли на двор и положили в телегу. Он ругался. Татьяна открыла форточку и прислушалась. Он протестовал против того, что его накрывают рогожей.

Телега с Джеком и чижовские мужики уехали со двора в десять часов вечера. Следом за ними предполагала уехать и Татьяна. Она понимала, что в ее отсутствие Петр Скороходов может разграбить дом, но теперь ей было решительно все равно. Телега с вещами стояла внизу. Татьяна ходила по своей светелке, прощалась с домом, со своим прошлым. Конечно, жизнь в деревне, в незнакомой семье будет еще тяжелее. Теперь она была готова обвинять Джека во всех своих несчастьях. Нашел время, когда спать! Ах, Джек, Джек!

— Едем, что ли? — войдя в светелку, спросила Дуня. — Или до утра погодим?

— Нет, едем сейчас. Положи в телегу глобус и карту. Да привяжи коров, мы и их возьмем. Я сейчас спущусь. Мне надо кое-что собрать еще.

Но ей нечего было собирать. Она опять принялась ходить по комнате, прижимая к груди руки и судорожно дыша.

О том, что Джек был прав, отказываясь от побега, Татьяна узнала в одиннадцать часов вечера. Именно в это время к кацауровским воротам подскакали двое верховых: следователь и милиционер.

Ссылаясь на приказание губернского прокурора, они вошли в столовую, уселись за стол и начали допрашивать Петра Скороходова. Их, собственно, интересовал только один вопрос: кто это лежит, на полу в Кацауровке связанный?

— Дело в следующем… — начал Петр Скороходов весьма смущенно.

Затем, подавив смущение, он довольно развязно заявил, что никого связанного в усадьбе нет. Милиционер произвел обыск, и слова Петра подтвердились.

Тогда Татьяна вышла из-за двери, где она стояла во время допроса, и заявила следователю, что связанного человека увезли под рогожей час назад в Чижи и что она знает его: это Яков Восьмеркин, председатель коммуны «Новая Америка». Все слова Татьяны подтвердила и Дуня.

Записав эти показания в протокол, следователь предложил Петру Скороходову ехать с ним в Чижи. Петр не возражал. Он забрал со стола белую мануфактуру и нитки и пошел закладывать лошадь. Татьяна слышала, как милиционер торопил его на дворе. А следователь разъяснял громко, что у них есть инструкция во всем помогать коммунам, особенно в период посевной кампании.

Через десять минут они уехали.

Татьяна и Дуня остались одни в Кацауровке. Им сразу стало легко теперь: показалось, что все беды их миновали. Татьяна потушила огни в доме и вышла.

Она села на крыльце, и вдруг ей захотелось уйти подальше от дома — в поле, в темноту. Дуня, которая успела уже распрячь лошадь, присоединилась к ней. Они заперли дом на ключ и вышли за ограду.

Невысоко от земли, наперерез дубовой аллее, быстро летели какие-то птицы и тихо свистели. Звезды мигали с туманного неба приятно и мягко. Женщины вышли в поле, не произнося ни слова. Обеим будущее было неясно, и обеим хотелось подумать о своей судьбе.

— Пожар! — вдруг сказала Дуня. — Это Починки горят.

Действительно, из-за холма поднимался дым, освещенный снизу. И даже не один, а как будто несколько. Женщины взбежали на холм и оттуда увидели, что пожара нет. Четыре больших костра горели в поле. Этого никогда не бывало в здешних местах.

Женщины пошли быстрее, и огни двигались на них. Скоро можно было видеть, что в квадрате, обозначенном кострами, разместился огромный участок вспаханной земли. По краю его полз трактор и грыз целину со смаком, легко и уверенно. Глыбы поднятого дерна, освещенные сбоку, показывали, что плуг забирает глубоко и пашет на совесть. Видимо, работа приходила уже к концу. Кольцо вспаханной земли становилось все шире и шире, вытесняя целину в центре.

За трактором с горящими ветками в руках шагали двое ребят. Криками они понукали машину. Но она и так шла хорошо.

Татьяна схватила Дуню за руку и бросилась вперед, по пахоте. Она бежала по развороченной земле, как по застывшим черным волнам, спотыкалась и падала. Только у самой машины она остановилась.

— Здравствуйте! — закричала она, давясь дыханием. — Что нам делать?

— Кто такие? — спросил Капралов с трактора, всматриваясь в темноту.

— Члены коммуны «Новая Америка». Вышли на работу. Из Кацауровки.

— А-а…

Капралов дал тормоз, соскочил с машины и подошел к женщинам. Ребята сапогами затоптали ветки. Им было о чем поговорить.

Да, конечно, Джек ошибался, когда, лежа со связанными руками, терзал себя мыслью, что трактор без него остановится. Руки коммуны остались свободными. Правда, Николка Чурасов принужден был выехать в город, чтобы там сообщить кому надо о проделках Петра Скороходова. Но остальные ребята остались на работе. Этого мало: они дали себе зарок, что не пойдут спать, пока весь участок не будет запахан.

Впрочем, Джеку было уже кое-что известно о делах коммуны. Сквозь рогожу он сумел рассмотреть четыре огня в поле. И две мысли пришли ему в голову: «Я не Робинзон теперь» «Пока все идет по плану».

«Новая Америка»

Что же, во всех широтах земного шара за весной приходит лето, а за летом — осень.

Осень появляется с легким холодком, как ревизор, и сухо на счетах подводит итоги весны и лета. Плодородие, конечно, покупается не дешево, но доказано все-таки, что оно себя оправдывает. Впрочем…

На той станции, куда приходил так часто Джек Восьмеркин, отправляясь в город, задержался товаро-пассажирский поезд. По расписанию он должен был стоять всего шесть минут, но прошло уже десять, а он все не отходил.

Пассажиры выскакивали из вагонов и справлялись, в чем дело. Им объясняли, что задерживает багаж. И в самом деле, у одного из товарных вагонов толпились люди и с большим трудом и криками выгружали какую-то машину в брезентовом чехле.

Строго говоря, машина была не очень большая, всего только легковой автомобиль. Но на станции не было никаких приспособлений для выгрузки тяжелых вещей.

Наконец автомобиль медленно спустился по толстым доскам, которые были подложены под его колеса. Хозяин машины, черноглазый паренек, тут же подписал документ, что принадлежащее ему одно место груза получено в полной сохранности. Поезд ушел.

Паренек начал возиться с автомобилем. Он принес воды в брезентовом мешке, накачал шины. Потом положил в машину два больших черных чемодана и при сочувственных возгласах собравшихся крестьян поехал по траве прочь от полотна. Все обратили внимание, что он ни у кого не спросил дороги, хотя ясно было, что он впервые в этих местах.

Однако, проехав километра два, автомобилист остановился, так как оказался на распутье двух дорог. Но он не стал дожидаться прохожих, чтобы узнать дорогу, а, покопавшись в карманах, вынул бумажку, справился с каким-то планом и поехал дальше.

Через десять минут автомобиль миновал Чижи. Здесь он не останавливался и даже не уменьшил хода.

Был уже август месяц, и колосья крестьянских хлебов ершились от созревших зерен. Конечно, это были низкие, редкие хлеба, какие можно найти только на плохо обработанных полях и которые вызывают мысли только о бедности. Однако паренек, подъехавши к пшенице, остановился. Соскочил с машины, сорвал колос, размял его на ладони и сосчитал зерна. Судя по всему, пшеница произвела на него самое скверное впечатление. Он сдунул зерна в пыль дороги и поехал дальше.

Он останавливался еще несколько раз у овса, ячменя, проса. Но и здесь количество и качество зерен, видимо, не удовлетворяли его. Он пустил машину дальше полным ходом, решивши, должно быть, что ничего интересного он не найдет в этом краю.

Но вдруг резко дал тормоз.

Пшеница с одной стороны дороги показалась ему совершенно особенной. Она стояла выше всех остальных пшениц вокруг, а колос ее пригибался к земле всех ниже. Посеяна она была длинной узкой полоской.

Паренек подбежал к высокой пшенице и засмеялся. Он поднял приветственно руку, как будто встретил дорогого приятеля, и закричал громко:

— Уих, «манитоба»… Хау ду ю ду… ду… ду?..[3]

И как бы в ответ на его приветствие ветер слегка шевельнул колосьями.

Паренек сделал несколько шагов вперед, подошел к пшенице вплотную, но не стал ничего рвать. Он положил только себе на ладонь длинный, сигарообразный колос и сосчитал зерна. Два самых крупных он вынул и спрятал в карман. Затем перешел к следующей длинной полоске, засеянной тоже первосортным зерном. И здесь он узнал старых знакомых. Он кричал:

— Ол райт, «кота»! Хин, хип, «маркиз»!

И от радости гладил пшеницу, как кошку.

Полоски хлеба действительно поражали своим богатырским видом, и зерно в колосьях было полновесно и пузато. Такую пшеницу можно встретить, и то изредка, на опытных участках сельскохозяйственных школ.

Автомобиль тронулся дальше.

Уже чувствовалось приближение жилья. По обе стороны тянулись хорошо пропаханные картофельные поля. Автомобилист не стал осматривать картошку. Он остановил машину только в том месте, где за низкой изгородью был рассажен табак.

— «Вирджиния»! — закричал он и, не задумываясь, перемахнул через забор.

Прежде всего он измерил шагами засеянную табаком площадь. Затем внимательно прошел по рядам. Он щупал жирные сладкие листья, сбивал букашек, подправлял кустики. Потом быстро влез в автомобиль и дал наивысшую скорость. Очевидно, ему все было понятно теперь и он не хотел больше тратить времени.

Он пронесся по дубовой аллее как сумасшедший и на полном ходу въехал в ворота, над которыми распростерлась вывеска: «Коммуна «Новая Америка». Автомобиль проехал мимо развалин большого дома. Уже видно было, что над развалинами идет работа. Колонны были повалены, верхний этаж целиком разобран, и длинные штабеля старого кирпича вытянулись в разных направлениях. Из окон дома уже не торчала бузина, и над строением возвышалась крыша.

Впрочем, автомобилист здесь не останавливался. Он проехал дальше к жилому флигелю и тут привел в действие свой гудок, который молчал всю дорогу.

Коммунары обедали. Все они сидели за длинным столом, на лужке, по ту сторону флигеля. По направлению к этому столу Катя и Дуня тащили на палке огромный котел супа. Коммунары держали уже ложки в руках, когда звук автомобильного гудка заставил всех повернуться в одну сторону. Приезд автомобиля в коммуну должен был принести с собой какие-то новости.

Автомобиль объехал флигель и остановился на тормозе почти около самого стола. Видимо автомобилист не предполагал, что как раз за поворотом обедают.

Лицо приехавшего человека никому ничего не говорило. Один только Джек вскочил в страшном негодовании и закричал тонким голосом, который появлялся у него в минуты гнева:

— Чарли, бродяга! Ты, как я вижу, все-таки купил автомобиль.

Джек произнес эти слова по-русски. Он совершенно упустил из виду, что приехавший человек не знает русского языка. Он сообразил это немного позже и сейчас же повторил слова по-английски, по-прежнему грозно.

Чарли встал во весь рост в машине, но при этом опустил голову. Во всех денежных делах он всегда подчинялся Джеку и никогда ничего не предпринимал без его ведома. Но на этот раз его смущение длилось недолго. Он поднял голову и дерзко ответил:

— Да, конечно, купил за девяносто долларов из общего фонда. Но ведь ты же написал, что у нас есть земля, скот и дом. Значит, я купил по плану, в последнюю очередь.

— Верно! — ответил Джек и расхохотался. — Представь себе, ты прав, старик. Из этой усадьбы нас никто уже не выгонит палкой, и мы должны непременно добиться, чтобы люди за тысячу миль приезжали смотреть наше хозяйство.

Приятели обнялись. Затем Джек сказал, обращаясь к коммунарам:

— Товарищи, это и есть Чарли Ифкин, американский рабочий, о котором я говорил на общем собрании. Он умеет делать все лучше меня. Теперь вы увидите, как пойдет у нас работа.

Потом он подвел Чарли к Татьяне и сказал:

— Можешь обнять ее, бродяга. Это моя жена.

— Жена? Почему же ты ни слова не написал мне об этом, старик?

— Брось, Чарли! Ведь ты знаешь, что я терпеть не могу писем.

Чарли посадили на самое почетное место за столом. И коммунары смотрели на него во время обеда во все глаза. По рассказам Джека, они знали, что Чарли Ифкин золотой работник и у него есть чему поучиться.

После обеда, когда, по обычаям коммуны, каждый мог делать, что хотел, Чарли, Джек и все коммунары пошли осматривать хозяйство. Перед этим Чарли сказал Джеку несколько слов по-английски, и Джек перевел их:

— Чарли говорит, что он уже осмотрел поля и остался ими доволен. Он просит показать ему только усадьбу.

Прежде всего прошли к конюшне.

В стойлах стояло всего шесть лошадей. Конечно, это были не заводские кони, но они не были похожи и на тех деревенских кляч, которые весной везли силос в Кацауровку. За лето каждые две лошади коммуны, кроме Байрона, были обменены на одну, и таким образом конюшня, проиграв в количестве, выиграла в качестве. Лошади лоснились и выглядели хорошо покормленными. Чарли осмотрел каждую в отдельности и, должно быть, остался недоволен. Во всяком случае, он сказал Джеку:

— Ты не сердись на меня за автомобиль, дружище. Перевозка обошлась дорого, но ведь машина-то на ходу.

— Верно, верно, — ответил Джек. — Но ведь теперь она нам не нужна. Мы больше не будем колесить, бродяга, с севера на юг, от Висконсина до Техаса. Нам придется все время жить здесь.

— Я не о том, — сказал Чарли. — Я понимаю, что теперь мы прилипнем к месту. Я хочу сказать, что если автомобиль нам не нужен, то мы можем снять его с колес. Он нам прекрасно обмолотит пшеницу этой осенью. Ведь в нем шестнадцать сил.

Коровы больше понравились Чарли, но он нашел, что они недостаточно крупны. Куры на теннисной площадке показались ему слишком разнокалиберными.

— Это надо бросить! — сказал он. — С весны я сам займусь инкубатором. Уж если заводить кур, то одной породы. И, конечно, не меньше пятисот.

Затем были осмотрены развалины дома, и Джек объяснил, что нижний этаж предположено к зиме приспособить под жилье. Кирпич с верхнего этажа пойдет на постройку прежде всего силосной башни. Против этого плана Чарли не возражал.

Пошли во фруктовый сад. Он был приведен в порядок, и это уже отразилось на урожае. Чарли попробовал одно яблоко и как-то растерянно улыбнулся. Должно быть, какое-то сомнение зародилось в нем.

Он пробурчал:

— Черт подери! Прямо не верится, что все это получено бесплатно.

Из сада спустились к пруду, круглому пруду с островом посредине.