Воспоминания

Но, конечно, все мои возражения были не по существу. И Государь выдать ссуду не соглашался. Что же касается существа, то я сказал:

– Ваше Величество, к сожалению, я должен доложить, что это дело такого порядка, такого характера, что если не выдать ссуды, то произойдет скандал. И затем я разъяснил Государю, в чем заключается дело.

Прослушав мои разъяснения, Государь приказал выдать ссуду. Ссуда эта была выдана под различные обеспечения. От Рафаловича были взяты все обеспечения, которые он имел.

В это время ко мне явился некто Дуранте, Симферопольский помещик, на дочери которого женился Георгий Рафалович, младший из братьев Рафаловичей, и сказал, чтобы государственный банк выдал большую ссуду, так как ссуды, которая может быть обеспечена (остающимся) имуществом Рафаловича, будет недостаточно, то он также дает в обеспечение все свое имение. Я сказал, что это дело государственного банка, насколько увеличить ссуду, чтобы он обратился к управляющему государственного банка, у которого есть Высочайшее повеление, как поступать.

Государственный банк выдал дополнительную ссуду Рафаловичу, не помню на какую сумму, кажется, от 300–400 тысяч рублей причем, между прочим, взято было в обеспечение и имение Дуранте, так как он, как уже я сказал, делал заявление, что дает все свое имущество под обеспечение ссуды, выдаваемой Рафаловичу.

В это время из-за границы уже вернулся Абаза.

Абаза обыкновенно на летние и осенние месяцы ездил за границу и проводил последние месяцы в Монте-Карло, так как он очень любил азартную игру. Он играл в Монте-Карло, а когда бывал в Париже, то и там в клубах вел весьма азартную игру. Когда я еще был в Киеве, а министр финансов был чуть ли не Рейтерн, Абазу, который был тогда членом совета мин. финансов, послали вести переговоры с банкирской конторой о займе. Он в клубе проиграл очень большую сумму, причем его выручил, заплатив за него эту сумму, Герман Рафалович, брат одесского Рафаловича, который жил в Париже – рантье, так как он нажил уже большое состояние и уже никакими делами не занимался. Он то и выручил Абазу, заплатив за него карточный долг.

Так вот, когда вернулся из-за границы Абаза, он просил Государя его принять, на что Государь не согласился. Так как Абаза был председателем департамента экономии и по возвращении из-за границы должен был являться к Государю, то раз он не был принят Государем, стало ясно, что Александр III оказывает ему неблаговоление.

Между тем, так как Рафалович эту сумму в 900 000 руб. уже внес, то сделалось известным, что несколько месяцев тому назад такая-то сумма внесена в ссудный банк на имя Абазы. Слухи об этой истории с Рафаловичем, конечно, немножко в превратном виде начали все более и более распространяться. Конечно, в то время никто этому верить не хотел; в Государственном Совете говорили, что будто бы я оклеветал Абазу перед Государем, так что, когда я приходил в Государственный Совет, то замечал, что многие члены Государственного Совета – друзья Абазы – как бы от меня отворачиваются на том именно основании, что вот я такого почтенного человека, как Абаза, оклеветал.

Вследствие этого я поехал к Государю, доложил ему обо всем и просил его назначить комиссию, которая вообще все бы это дело рассмотрела и сняла бы с меня это пятно, так как говорят, что будто бы я относительно Абазы неправильно доложил Вам (т. е. Государю).

На это Император Александр III заметил, что Ему решительно все равно, что говорят, так как он мне вполне доверяет, а поэтому, если бы до Него и дошли подобные слухи, то Он на них не обратил бы никакого внимания.

Тогда я сказал Государю:

– Ваше Величество, мне приходится иметь служебные дела с этими членами Государственного Совета, а поэтому, если члены Государственного Совета будут уверены в том, что я оклеветал Абазу, то отношение Государственного Совета ко мне будет ненормальное.

Государь сказал:

– Если вы так настаиваете, то я готов назначить комиссию. Кого же, – говорит, – назначить?

Я говорю, что самое лучшее, если Вы назначите бывшего министра финансов Бунге в качестве председателя комиссии (он был товарищем, когда Абаза был министром финансов). Затем в качестве членов комиссии: члена Государственного Совета Чихачева (бывший морской министр), который тоже был приятелем Абазы, Государственного контролера – Тертия Ивановича Филиппова, который был директором департамента у Абазы, когда Абаза был государственным контролером. Итак, я просил назначить трех лиц. Затем Государь говорит мне:

– Я хочу, чтобы в этом заседании были вы, а также, как обер-прокурор – министр юстиции Муравьев.

Таким образом состоялось заседание: присутствовали в качестве председателя – Бунге, а затем в качестве членов: Чихачев, Тертий Иванович Филиппов, я и Муравьев.

Я представил все документы, из которых, конечно, совещание вполне убедилось в том, что я был прав, а именно, что со стороны Абазы это был поступок некорректный, если не сказать больше.

Насколько я помню, журнала не было составлено.

О результатах разбора всего этого дела в комиссии Императору докладывал Бунге. Я помню, что когда я после разбора этого дела в комиссии явился к Императору, то Он улыбаясь мне сказал:

– Вы знаете, у меня был Бунге, он все мне подтвердил, только у него очень странный взгляд. Он говорит так: Вышнеградский играл на понижение рубля за счет казны, а Абаза играл на понижение рубля за свой счет, но он ничего не делал в ущерб государству, потому что государство стремилось к тому, чтобы понизить рубль, и Абаза стремился к этому же. Вот если бы он играл в обратном направлении – тогда другое дело, а то он играл в том же направлении.

Я хотел сказать, что ведь в том то и суть, что Вышнеградский играл за счет казны, следовательно, прибыль и убытки были на счет казны; Абаза же играл на свой счет, наверняка на выигрыш, потому что он был посвящен, как председатель департамента экономии, в этот секрет. Он знал, что Вышнеградский покупает золото с известною определенною целью, с разрешения Государя, и, несомненно, раз такое сильное государство, как Россия, взялось покупать золото и продавать кредитные билеты, то так как оно может фабриковать эти билеты сколько угодно, хоть целыми миллиардами, то разумеется, в конце концов, цель будет достигнута. Вот если бы пришлось играть обратно на повышение рубля, тогда другое дело, это было бы трудно, так как не имелось бы основания в самом экономическом состоянии России. А для того, чтобы играть на понижение рубля, нужно только иметь типографский станок, который бы хорошо работал, и тогда можно наделать сколько угодно билетов.

Государь не дал докончить эти мои объяснения и сказал:

– Я Сам понимаю, Бунге, вероятно, это говорил просто для смеха. Не прошло и двух недель, как снова прихожу я к Императору Александру III в Аничковский дворец, Он, как всегда, мне так благодушно улыбается (я его как сейчас вижу пред собою) и говорит:

– А вы знаете, я получил письмо от Александра Аггеевича Абазы, в котором он мне кается.

Затем Император Александр III вынул это письмо и прочел. В этом письме Абаза сознается, что он действительно увлекся и играл на понижение рубля; Абаза просил прощения у Государя и клялся, что никогда этого больше не будет. Прочтя это письмо, Государь сказал:

– Вот он мне клянется, что никогда больше не будет, Я бы ему поверил, потому что Абаза, в сущности, очень полезный человек, очень умный и толковый; Я бы ему поверил, если бы он мне клялся в первый раз, но теперь Я ему не могу верить, потому что раз меня кто-нибудь обманет, то вторично я ему уже не поверю. А знаете, у меня несколько лет тому назад с Абазой была история: (Действительно, было известно, что Абаза в яхт-клубе кого-то обыграл на очень большую сумму. Было скандальное дело, тот, которого он обыграл, кажется, что-то с собою сделал или во всяком случае жаловался Государю. Тогда Государь обратился к Абазе, но Александр Аггеевич сначала все это отрицал, в конце концов сознался, что это действительно было, но что это было в последний раз и что больше он никогда в жизни играть не будет).

– Оказывается, – продолжал Император, – не прошло и нескольких лет, а он снова играет, причем играет так безобразно, зная государственный секрет, играет на понижение рубля, Я, – говорит, – больше этого никогда ему не прощу.

Итак, вследствие этой истории Абаза должен был оставить место председателя департамента Государственной экономии.

Так как пост председателя департамента Государственной экономии (по прежнему порядку) был очень тесно связан с деятельностью министра финансов, то обыкновенно Государь не назначал председателя департамента, не посоветовавшись с министром.

И вот перед 1 января (председатель департамента экономии и председатель Государственного Совета назначаются 1 января) Государь меня и спрашивает:

– Кого назначить?

Я посоветовал Государю назначить Сольского, бывшего государственного контролера, который оставил этот пост отчасти потому, что с ним был удар, а отчасти потому, что он по политическому направлению подходил больше к направлению Александра II, т. е. был, так называемого, либерального направления. Император же Александр III, в особенности в начале своего царствования, очень не симпатизировал этому направленно по весьма простой причине, потому что, как известно, Александр II погиб 1 марта от рук анархистов. Тогда все приписывали это несчастье либеральному направлению Александра II; говорили, что Император Александр II всеми своими либеральными реформами распустил Россию и что только при этом условии мог случиться этот ужасный акт. Конечно, это объяснение было неверно, но тем не менее, в то время все это объяснение считали правильным.

Но так как пост председателя департамента экономии не требует никакой инициативы, это место, так сказать, для успокоения, для председательствования, а не боевое место, если можно так выразиться, то Александр III и согласился на это место назначить Сольского.

Сольский вообще был человек очень порядочный, очень честный благородный человек, очень культурный и умный, но он представлял собою тип чиновника, который никогда не мог бы ни на что твердо решиться, не мог бы провести в своей жизни никакой реформы. В качестве же председателя – он всегда сглаживал все углы, вносил во все претя спокойствие; лиц, которые обладают характером более или менее боевым, т. е. лиц, которые содержать в себе большую долю инициативы – он умерял и вообще вводил во все дела более умеренное направление.

Что касается до истории с Абазой, то она в конце концов снова выплыла год тому назад при следующих условиях.

После 17 октября во время нашей, так называемой революции, когда забрали громадную силу в России «черносотенцы» (Что, впрочем, продолжается и в настоящее время.), эти архиреакционеры, состоящее большею частью из лиц sans foi ni loi, и образовался, так называемый, союз русского народа, с его различными подотделами, союзом Михаила Архангела и т. д., Дуранте вдруг затеял такого рода историю (он был в то время уже вполне разорившимся и вступил в союз русского народа г. Одессы, главою которого (в Одессе) был граф Коновницын – тоже большой негодяй): Дуранте обещал, что союзу русского народа он даст половину той суммы, которую он хотел получить от казны, уверяя, что, будто бы, то имение, которое было взято в залог под обеспечение ссуды Рафаловичу, было забрано государственным банком и потом продано – незаконно, что вследствие этого он был разорен, что будто бы все это сделал я, вследствие моих каких-то особых отношений к Рафаловичам, если не из каких-нибудь выгод, то, во всяком случае, по моим к ним симпатиям.

Одесский союз русского народа поднял всю эту историю; по этому предмету была составлена громадная записка, конечно, наполненная ложью; эта записка была передана министру финансов Государем.

(Относительно всего этого дела в министерстве финансов находятся все документы, и они ясны, как Божий день.)

Министр финансов, разобрав все это дело, доложил Государю, что все это не так, что все это дело выдумано. Тогда Государь передал разобрать все это дело председателю Государственного Совета Акимову. Акимов, рассмотрев это дело и видя, что, с одной стороны, оно очень грязное, а с другой стороны, не желая говорить, что оно вполне неверно, чтобы не поссориться с союзом русского народа, доложил Государю, что вообще финансовых дел не знает и поэтому все-таки просить передать расследование дела Коковцеву.

В конце концов, относительно этого дела Коковцев представил всеподданнейший доклад и опять-таки, боясь нареканий союза русского народа (который имел такую силу, что мог свою записку прямо представить Государю, и Государь почел необходимым это дело разбирать), просил свой доклад по этому делу рассмотреть в совете министров.

Несмотря на то, что совет министров в большинстве своем состоит из людей, если мне не враждебных, то во всяком случае не симпатизирующих мне, тем не менее он признал, что все это неправда, что, во-первых, ссуду я не выдавал, так как первую ссуду выдал Вышнеградский, а не я.

Затем, во-вторых, что касается Дуранте, то при выдаче второй ссуды (выдача второй ссуды была неизбежна, раз выдали первую) он сам в обеспечение ее предложил свое имение, иначе Рафаловичу не выдали бы столь большую сумму, как это было сделано при вторичной ссуде, что выдали, кажется, около 400 000 рублей только потому, что Дуранте предложил в залог свое имение. Следовательно, относительно Дуранте поступлено вполне правильно и законно. Дело это уже разбиралось в комиссии под председательством Сольского, причем комиссия признала все действия государственного банка безусловно правильными и совет министров остается при этом мнении.

Таким образом, это клеветническое дело, поднятое союзом русского народа, осталось без последствий.

Но тем не менее, ведь Государь Император все-таки поверил этому союзу русского народа и дал это дело на расследование, это дело проходило через совет министров, такое дело, возбужденное таким господином, господином в сущности столь непорядочным, что от него никакого прошения по настоящему Государем передано быть не могло.

Затем в прошлом году я видел Рафаловича, он мне объяснил, что раньше чем подавать Государю, Дуранте его шантажировал, все требовал денег и бегал за ним с револьвером, несмотря на то, что для того, чтобы Дуранте не погиб, Рафаловичи дали ему какое то место в Бессарабском банке, в котором Рафаловичи до сих пор главенствуют; Дуранте получает там, кажется, 200 рублей.

Когда Дуранте предъявил к Рафаловичам такие претензии, то, так как это дело семейное, был назначен третейский суд, где и было выяснено следующее (Относительно этого дела Рафалович показывал мне документы.): что, в сущности, имение Дуранте купил на деньги Рафаловичей.

Когда Рафаловичи еще были богаты и сын Рафаловича Георгий решился жениться на дочери Дуранте, то этому последнему дали ссуду, чтобы он купил это имение, так что Дуранте купил имение за счет Рафаловича.

Таким образом естественно, что когда надо было дать в залог имущество, чтобы получить деньги из государственного банка, то Дуранте и отдал свое имение. Конечно, Дуранте человек такой низкой нравственности, что, если бы он знал, что имение это будет потеряно, то он может быть его бы и не дал, но во всяком случае Дуранте ничего не потерял, так как он ничего не имел. Когда Дуранте согласился с решением третейского суда, то чтобы дать ему средства к жизни, Рафаловичи предоставили ему место в Бессарабском банке.

Когда дело разбиралось в Совете, Дуранте приезжал сюда в Петербург и писал самые возмутительный статьи по поводу меня в «Русском Знамени», что будто бы я ограбил Дуранте, что будто бы я выдал все эти ссуды и вообще затеял это дело, когда в действительности все это произошло при Вышнеградском и шло помимо меня.

Дуранте даже все время писал мне анонимные письма, писал, что когда меня встретит, будет в меня стрелять.

Я обыкновенно имею осторожность, когда выхожу гулять, беру с собою револьвер, но несмотря на то, что Дуранте написал мне несколько подобных писем, мне никогда не приходилось из этого револьвера стрелять, так как я никогда не встречал Дуранте.

Когда я сделался директором департамента железнодорожных дел, то первое время все железнодорожные общества относились ко мне враждебно, так как мне приходилось водворять в существовавшем в то время тарифном хаосе – порядок, а водворение порядка этого было связано с ограничением прав и практики железнодорожных обществ. Жел. дор. общества, как я говорил ранее, были в тарифном деле вполне неограниченными хозяевами: делали, что хотели, друг с другом конкурируя, страшно понижали тарифы, устанавливали тайные, так называемые, рефакционные тарифы, и вообще в то время тарифное дело представляло собою полнейший хаос, и так как, с одной стороны, я сам был специалистом по тарифному делу и пользовался между всеми железнодорожниками авторитетом, а с другой стороны, так как общества скоро заметили, что от водворения порядка в железнодорожных тарифах в общем они только выигрывают, а не проигрывают, то мне скоро удалось установить в тарифном деле определенное начало и значительно повысить доходность железных дорог.

Тот дефицит, который был в железнодорожном деле и который простирался до 48 милл. руб., в течение того времени, когда я был директором департамента жел. дор. дел, а потом министром путей сообщения и министром финансов – был совсем уничтожен. Так что все тарифное дело было приведено в порядок теми началами, которые я установил, будучи директором департамента железнодорожных дел и вместе с тем председателем тарифного комитета (Так как председатель тарифного комитета обязательно должен быть вместе с тем и директором департамента железнодорожных дел.).

Все правила и начала, установленные мною, без больших видоизменений практикуются и до настоящего времени. Формы действия все остались до настоящего времени совершенно в том же виде, в каком они были установлены мною.

В это время мне приходилось сталкиваться, как со многими помещиками, так и с лицами торгово-промышленных сфер.

Так как устройство и построение всех новых железных дорог, уставы железных дорог, железнодорожные кондиции, на основании которых передавалась постройка железных дорог – все имело громадное влияние на общее финансовое положение железных дорог, то все эти части железнодорожного дела постепенно сосредоточились в министерстве финансов и в департаменте железнодорожных дел. В этом департаменте, следовательно, сосредоточились все вопросы о построении новых железных дорог. Этот порядок существует в общем и до настоящего времени; всем этим до настоящего времени владеет министерство финансов.

Когда после 1905 года я сделался председателем совета министров, то, так как в мое время министерство финансов чрезвычайно разрослось и так как в нем сосредоточилось не только все, что непосредственно касается до министерства финансов, но и вся торговля и промышленность, а также, можно сказать, вся суть железнодорожного дела, т. е. все железнодорожное дело за исключением технической части, – то я и увидел, что один человек – министр – справиться с этим делом не может, если, конечно, он не будет лицом более или менее исключительными. Вследствие этого я поднес на утверждение Его Императорского Величества указ об образовании министерства торговли и промышленности.

Вследствие этого указа все, что касается торговли и промышленности, было выделено из министерства финансов, а, следовательно, был выделен и департамент железнодорожных дел.

Министром торговли и промышленности в то время был сделан Тимирязев, который был назначен по моему выбору.

Но сразу же, как только департамент железнодорожных дел, собственно не сам департамент, а тарифная часть департамента железнодорожных дел была передана министерству торговли, я заметил всю опасность нахождения директора департамента железнодорожных дел в министерстве торговли и промышленности.

Дело в том, что, когда я был министром финансов, то наша железнодорожная сеть в последние годы опять начала постепенно давать дефицит. Произошло это вследствие постройки массы политических и стратегических дорог; некоторые из этих дорог в первые десятки лет, во всяком случае, в первые годы не могут давать дохода. Главным образом это относится к тем чисто стратегическим дорогам, которые идут к западной границе, также Сибирская железная дорога и вообще весь великий Сибирский путь, идущий до самого Владивостока.

Дефицит железных дорог в 1905 году достиг опять цифры около 100 милл. рубл.

Таким образом, когда я сделался директором департамента жел. дор. – дефицит был около 48 милл. рубл., постепенно мною он был уничтожен, так что почти дефицита совсем не было, но потом опять получился дефицит, отчасти вследствие постройки этих стратегических и политических дорог, а отчасти вследствие дурного управления жел. дорогами министерством путей сообщения; дефицит этот вырос, как мною уже было сказано, до 100 милл. рубл.

И вот, как я говорил, когда была передана тарифная часть департамента жел. дор. дел министерству торговли и промышленности, я сразу заметил, что министр Тимирязев склонен делать по различным ходатайствам из торгово-промышленных сфер постоянное понижение тарифов жел. дор.

Хотя понижениями тарифов иногда и достигаются очень хорошие результаты, но такие понижения очень опасны, когда железнодорожная сеть дает дефицит.

Я испугался, что дефицит этот начнет опять значительно увеличиваться, а поэтому департамент железнодорожных дел (еще пока я не покидал место председателя совета министров), с согласия совета министров, Высочайшим указом снова был передан в министерство финансов.

Так как все финансовое строительство было сосредоточено в министерстве финансов, то ко мне довольно часто обращались различные лица петербургской знати, которые были заинтересованы в проведении той или другой железной дороги.

Вот в это время, когда я был министром финансов, я узнал, что такое большинство из этих знатных особ и семей петербургского света. Они отличаются от обыкновенных людей не столько большими положительными качествами, как большими качествами отрицательными.

На свете, конечно, много есть алчных людей, даже большинство людей алчно, так как это чувство до известной степени есть закон природы, это есть самозащита – у знати же чувство это во сто раз больше, чем у обыкновенных людей. Если обыкновенный человек эгоистичен и алчен, то он эгоистичен и алчен вследствие сознания, что ему нужно жить, что иначе он, а если не он, то его семейство – умрет, что нужно обеспечить жизнь своего семейства; у знати же алчность очень часто является из-за любви к богатству, из-за любви к роскоши, из-за любви к власти, и в особенности к власти внешней, которую это богатство дает…

Мне приходилось видеть таких знатных лиц, которые при различных Высочайших выходах, Высочайших балах держали себя так важно, что со стороны кажется, что к ним добраться нельзя, а между тем эти же самые лица в моем кабинете из-за какой-нибудь денежной выгоды, из-за десяти тысяч или ста тысяч рублей готовы были ползать чуть ли не на коленях, оказывали мне всякое ухаживание и проявляли всякое подобострастие.

Я не говорю это по отношению всех знатных лиц; между ними, конечно, есть много лиц и семейств в высокой степени порядочных, благородных и честных, вполне достойных того высокого имени, которое они носят, но многие из них величайшие лицемеры, а, в особенности, жадны бесконечно.

Я не хотел бы назвать этих лиц поименно; многие из них теперь, да и при Императоре Александре III, занимали самые высокие придворные должности и были самыми близкими к царской семье, по крайней мере в ее внешних проявлениях, т. е. во внешних проявлениях царской семьи.

Мне вспомнился один старик, человек другого порядка, но который тоже представляет собою, так сказать, продукт петербургского мира, а именно генерал-лейтенант Маврин. Он часто приходил ко мне и постоянно надоедал, приставая с различными мелкими железнодорожными делами; о том или другом тарифе или об устройстве ж. д. станции близ какого-нибудь имения и т. п. Все это он делал по наущению и настоянию сына. Сам же старик был человек очень почтенный и довольно забавный.

Я помню, как-то раз пришел он ко мне и рассказывал, что вчера он был на параде дежурным генерал-адъютантом и несколько часов сряду должен был ездить с Государем Императором в Красном Селе при объезде войск. Ему было уже за 84 года. Я его спросил:

– А что же вы, ваше высокопревосходительство, не устали несколько часов ездить верхом?

– Нет, говорит, я совсем не устал, хотя должен сказать откровенно, что вот последний год я чувствую, что ко мне пришла маленькая старость.

Я очень удивился и спросил:

– В чем же она выражается?

Он мне говорит:

– Видите ли, я до прошлого года очень любил постоянно ухаживать за дамами, а вот уже целый год (это он мне сказал с большою грустью) я, – говорит, – потерял охоту этим заниматься. Меня подобное признание, конечно, очень удивило со стороны человека, которому было 84 года.

Глава двенадцатая. Назначение меня министром путей сообщения

Я уже говорил, что после катастрофы в Борках министр путей сообщения генерал-адъютант адмирал Посьет должен был подать в отставку, и вместо него был назначен военный инженер генерал-лейтенант Паукер.

Посьет был очень честный, прямой, прямолинейный человек, но очень ограниченный. Он был назначен на пост министра путей сообщения, потому что был воспитателем и вместе с тем и руководителем Великого Князя Алексея Александровича.

Когда Великий Князь Алексей Александрович совершал кругосветное путешествие, то Посьет был командиром того фрегата, на котором плавал Великий Князь. Вообще, Посьет обучал Великого Князя морскому делу. Но, однажды, командуя фрегатом, на котором находился Великий Князь, Посьет на Немецком Море столкнулся с другим кораблем.

По закону его судили, но так как Посьет был генерал-адъютант, занимал такое высокое положение, то хотя его и признали до некоторой степени виновным, но тем не менее карьера его от этого нисколько не пострадала. Напротив, так как он удалился от морского дела, и его не могли назначить морским министром, то Император Александр II, очень его любивший, назначил Посьета министром путей сообщения.

Когда Посьет сделался министром путей сообщения – он был всеми уважаем, как человек честный и прямолинейный, но все знали, что он человек чрезвычайно ограниченный.

И вот, когда Посьет ездил иногда по железным дорогам для ревизии, то я знаю, что когда он приезжал, то на Юго-Зап. жел. дор. делалось распоряжение, чтобы были очищены и приведены в полный порядок особые места, которые существуют на станциях – с надписью: «для мужчин» и «для женщин». Это было единственным приготовлением, которое делалось для его встречи, потому что у Посьета была следующая слабость: когда он приезжал на станцию, то прежде всего ходил осматривать эти места, в порядке ли они, чисты ли. Если находил непорядок в них, то происходили большие истории, он требовал взысканий; а если эти места он находил в полном порядке, то на все остальное он обращал очень мало внимания (вероятно, потому, что в остальном он ничего и не понимал). Почему он считал себя специалистом именно по этой части – я не знаю.

Я помню, однажды, с Посьетом был такой случай: как-то раз, когда я служил на Одесской дороге, проезжал Посьет, который ехал с юга (с Одесской ж.д.) на север. С ним по обыкновению, ехал и инспектор железных дорог барон Шерваль. Я попросил, чтобы они взяли меня с собою, так как мне нужно было ехать в Москву и с ними я мог гораздо удобнее доехать.

И вот на Московско-Курской жел. дор., выехав с одной из станции, мы вдруг встретились с другим поездом, идущим нам навстречу (а в то время Московско-Курская ж. д. была однопутная), но это было во время замечено, и поезда были остановлены. Тот поезд, (товарный) который шел нам навстречу, был пущен обратно, тихонько задним ходом, а мы подвигались за ним и таким образом приехали на станцию.

Выйдя из вагона, Посьет велел позвать начальника станции и начал его распекать. Начальник станции все время стоял и молчал. Вероятно, это молчание еще более разозлило Посьета, если бы хоть что-нибудь ответил, то, вероятно, у него отлегло бы от сердца, а так как начальник станции все время молчал, то Посьет все более и более сердился и наконец сказал:

– Что же вы все молчите, вы бы мне хоть что-нибудь ответили.

Тот ему и ответил:

– Ваше высокопревосходительство, вот вы мне все изволите говорить, что не можете понять, до какой степени небрежности надо дойти и пустить один поезд на другой, чтобы эти поезда встретились. Конечно, – говорит, – это ошибка, но ведь ваше высокопревосходительство, путь то один. Если с одной стороны пустить поезд и с другой, то неизбежно, раз сделана эта ошибка – они должны встретиться. А вот, – говорит, – когда идет в мор один корабль и другой, где кажется много места, чтоб разойтись, – вот, когда они (корабли) сталкиваются, то это гораздо более удивительно. Вы, ваше высокопревосходительство, удивляетесь, когда встречаются два поезда на жел. дор., а ведь вы сами видели, как корабли в море встречаются, вы сами, ваше высокопревосходительство, командовали фрегатом, когда это случилось.

Посьет страшно рассердился, потребовал, чтобы этого начальника станции уволили. Затем мы поехали далее.

Посьет, если бы не случай в Борках, еще долго занимал бы пост министра путей сообщения, потому что Император Александр III, вероятно, вследствие любви к своему брату Алексею, очень к нему благоволил; вероятно, Император еще и в молодости встречал этого почтенного адмирала.

И вот, когда после истории в Борках, Посьет оставил службу и сделался членом Государственного Совета, то вместо него был назначен генерал-лейтенант Паукер.

Когда было заседание в комиссии Сольского, о чем я рассказывал, и когда в департаменте жел. дор. и в совете по тарифным делам рассматривали составленный мною проект, то Паукер, который тогда был только что назначен министром путей сообщения, присутствовал уже на этом заседании и на все соглашался. Конечно, он соглашался потому, что был в большой дружбе с Вышнеградским. Если бы в заседании присутствовал другой министр путей сообщения, не Паукер, то, конечно, никогда не согласился бы отдать все тарифное дело, все финансовое железнодорожное дело, т. е. можно сказать, самую душу железнодорожного дела из министерства путей сообщения в руки другого министра.

Паукер был недолго министром путей сообщения, потому что вскоре он заболел и умер. Он был очень старый, почтенный человек.