Помоги проекту - поделись книгой:
Раду вручили ружье и пару бутылок с водой на плечи. Его стали толкать за стену, но он упирался, повернувшись к отверстию спиной, разглядывая большие ноздри несущихся на встречу солнцу голов. Над стеной пролетел водонапорный самолет, а затем еще один и еще. Воспользовавшись зазевавшимися ноздрями, Рад присел и прошмыгнул между ног. Около палаток находились велосипеды, раскрашенные в красно-белый.
Медсестры крепили к багажнику раненых, которые могли до велосипедов доползти. Водонапорные самолеты заполоняли небо. Теперь они были взамен облаков. Так что было пасмурно. Не заметив в медсестрах лики Oи, Рад столкнул одну из них с велосипеда и понесся к госпиталю. Некстати на багажнике качался в судорогах раненый,
Рад стал бить потому, что осталось от лица пассажира, но тот не слезал, вцепился в зад Рада, Раду стало больно, на скорости он ногой пытался спихнуть попутчика, но тот боролся до последнего. Боролся за право велосипедиста. Рад резко нажал на рычажок переднего тормоза и перевалился за руль, пассажир следом упал на ядовитый асфальт и незабвенно хрустнул.
Госпиталь располагался в единственном уцелевшем здании – в городской библиотеке. Между книжных полок были поставлены кровати с пассажирами. Мертвые обязательно накрывались томиком беллетристики. Рад не забыл о цветах. Теперь он стоял у абонемента с куском деревянного забора, на котором были нарисованы ромашки. Он расстраивался из-за того, что был в солдатском: вельветовый костюм с него сняли тени паскуд. Он искал взглядом Ою. А когда нашел, понял, что в окне начинает темнеть. Солнце гаснет.
Oя накрывала мертвого Достоевским. Рад подошел к ней и взял за руку.
– А, это ты. Я думала ты на фронте.
– Мне нужно с тобой говорить, Oя.
– Говорить? Некогда, не видишь, велосипедистки привозят читателей. Он взял ее вторую руку.
– На пару слов.
– Хорошо.
Они вышли в курилку, которая находилась в развалинах офиса бухгалтерии. Oя взяла в зубы папиросу и та сама по себе зажглась. Смеркалось с каждой секундой. Заметив Рада в исступлении, Oя спросила: – Ты что-то хотел сказать?
– Да.
– Так говори.
– Я… люблю тебя… Oя.
И тут совсем потемнело. Глаза не привыкали к свету. Не было ни проблеска дыма от папиросы, ничего. Темнота поглотила Рада и Ою. А затем Рад услышал Oин голос.
– Вот ты дебил.
Клен и синица
А в поляне той среди пустой травы и невыразительных цветов стоял клен, одинокий и гордый. Стоял годами, думая о небе и пролетающих янтарных синицах, которые будто звали клен за собой. Взмахни, говорили синицы клену, ветвями, полети вместе с нами. А клен робел, краснел по осени и от удушья спал ровными ночами под теплым сумеречным дождем.
И летела тогда синица янтарная, будто ласковый октябрьский день, будто двадцать два ласковых октябрьских дня над поляною, и остановилась синица отдышаться на ветвях клена. и воспрянул клен, перебивая терпкость ветра, и синица пела и своим пением излучала янтарные волны сияния, отчего клен дрожал в сговоре с землею и с пением синицы. И дождь так темный проходил лесами и ночь, и декабрьский мороз оставляли поляну в распоряжение клена и янтарной синицы.
Но вдруг январем метельным горн беззвучный загудел из-за леса, и синица, потеряв сияние и голову, ринулась с ветвей клена резко-резко и была на горизонте черной точкою упавшей в далекий залесный звук птицы. Клен терял листья, а на лету листья становились сильно желтыми и смешивались с вновь явившимся вихрем снежным, становясь горькой кашею у корней клена. И весной клен не воспрянул, не проснувшись. И до апреля клен сгибался разумным жестом под тяжестью расставания с синицей, и ветви клена трещали от напряжения, дрожью блуждающего в нем. А летом в терпеливо вядшие трещины ветвей проник горн беззвучный, и точка птичья появилась на небосклоне, та самая янтарная точка, та точка ярче всяких гнилых янтарей.
И пение послышалось клену, и корнями он почувствовал вернувшуюся синицу, летавшую вернувшимся чувством вокруг него. И попытался клен улыбнуться, попытался обрасти листвою, а получалось тщетно и нежелаемо так обидно. Синица летала, летала месяцами и летала вокруг, а клен то и горбился, что не мог принять синицу, не принимая к тому же себя самого. и решил клен и впился навзничь в землю вновь осеннюю, и земля, лапами пустой травы и невыразительных никоим выражением цветов, разверзлась и поглотила впившийся в падении клен. И осталась снаружи одна лишь ветвь ушедшего клена, поникшая, усталая. И синица, покружив над ветвью, присела на нее и просидела на ветви до следующей метели января, пока ветвь не засыпало гремучим снегом.
Проходила зима. Горн все звучал беззвучно за лесами, очередью косых звуковых хромосом. Дымили облака над поляной, успешно посмеиваясь и иногда икая. Солнце становилось все ближе к земле и все ярче палило простынею насыпанные снежные хоромы, которые все исчезали, оставляя солнцу зазеленевшую счастьем землю. И ветвь клена казалась из-под снега, сначала немного, потом все живее. И ветвью клен, оживая и протирая глаза, стремился отыскать в синей дали янтарное пение синицы. Мартом. Апрелем. Маем.
И слышалось пение вдруг, и ветвь кружила то вправо, то влево, задавала вопросы цветам и поникала, когда цветы гордо молчали. И пение то пропадало, то появлялось вновь янтарным сиянием синей дали, и клен своей ветвью видел сиянье. И черную точку – далекую птицу. Увидев, тянулся что есть сил, старался выбраться из цепких лап земли. В отчаянье махал безудержно ветвью в сторону пения птицы, и в итоге сдался, поник над молчаливыми цветами и проходящей по ветру травой. И горько, ненужно заплакал.
Объяснительная записка
Утром тем я два часа, не двигаясь, стоял перед зеркалом и пытался не поверить, а, не поверив, рассмотреть то, как шея становится толще, а ухо уходит на затылок. И стоял бы, не веря и рассматривая, если бы не позвонил начальник ЖЭКа нашего и не пригрозил неаттестацией из-за моего утреннего загула. Поэтому я заторопился, а в снегах на улице вспотел. По прибытию в ЖЭК даже не подмигнул Ирисочке, милой работнице бухгалтерии, которой я делал ласковые знаки два года и семнадцать месяцев. Придумав добросовестное оправдание, я смело оделся в рабочий комбинезон и взял инструмент, а с ним и листочек с доски с адресом утреннего вызова, выданном доске начальником на планерке. А когда я добрался на трамвае до адреса по адресу и забрался на второй этаж в сложносочиненную квартиру, не мог уверовать снова за утро своим глазам. Протечку в трубе чинил какой-то молодой, троеглавый, весназубый дилетант. А рядом с ним, ластясь как кот, вприпрыжку моргал начальник, смеясь оперным мотивом над каждой шуткой молодого. Я разозлился и подумал, что произошла ошибка, но слетевшая с меня кепка в полете шепнула сдвинувшемуся на затылок уху, что никакой ошибки нет. К тому же, дилетант молодой выпрямился в два метра, заметив меня, и, не поздоровавшись, потребовал муфту. Я его сразу не полюбил. На следующий день в зеркале я заметил, что за ночь у меня выпало семнадцать зубов, и язык стал весить больше, отчего рту казалось, что в нем мокрый кирпич. Целый день таскал ящик с инструментами за новеньким. Всюду он «я». Пенсионерам бачки он «сам» и лежаки пилить «без помощи, спасибо». Тьфу! А вечером я заметил, как он зашел в бухгалтерию. Я проследил за ним, забравшись под ковер и под ковром на цыпочках пролежав. Он беседовал с Ирисочкой! А после смены я увидел, как они пошли есть курагу в драмтеатр! На третий день дышать становилось тяжело и тяжело ходить. Кожа, я чувствовал, грубела, а нос расплылся по закопченному лицу и стал издавать неприемлемые звуки. Такие, что даже трамваи от меня шарахались.
И ночь не спал я, вертелся все в постели, да горько представлял Ирисочку с… молодым, стройным… им. Решительно я разозлился и будто конский паровоз вломился в ЖЭК, а при входе в нем стояли молодой, Ирисочка и начальник, стояли и смеялись, пуская дым в гранитный потолок. Заметив меня, мой главный враг помахал и выкрикнул, улыбаясь в тридцать с небольшим зуба, он предложил выпить сегодня по поводу отсутствия вызовов на районе, а также поблагодарил меня за опыт, который я ему, якобы, передал. Но вместо того, чтобы расцеловать невиновного, я накричал на его волосы: «Так ты еще и опыт у меня украл, негодяй!». И начал бить и бить его руками, которые тут же превращались в грубые толстые трехпалые лапы. Одежда рвалась на мне, а пуговицы летели и в глаза начальнику, и в пупок любимой и нелюбимой Ирисочке и в уже не стройного, уже запуганного и зажатого врага. А когда пол задрожал под моим упавшим туловищем, я услышал возглас вахтерши: «Смотрите, бегемот!». Услышав возглас, я в остывшем порыве злости нащупал нервами большой, как мне казалось, палец левой, как мне казалось, руки, засунул его в пасть и стал надувать себя изнутри. А вскоре взлетел, пробил двухэтажный жЭк насквозь и от яркого солнца ослеп. Так я, скорее всего, оказался на крыше вашего отделения милиции, товарищ капитан. Прошу меня извинить.
Сладкие вафли
У заводской проходной стоял толстый лысый мужичок в усах, стоял и плакал. Три минуты назад он, еще счастливый, ехал в грузовом лифте на этаж в кабинет начальника цеха, а сейчас, тля да без работы, жевал носовые платки, один за другим.
Палящее майское солнце вскоре совсем высушило его слезы, а он, как ни старался, плакать вновь не мог.
– Глупое солнце! Жарко, очень жарко и скудно! – заныл толстяк, его белая рубашка стала промокать от пота, а затем стремительно сохнуть от солнца. – Пыль в глаза лезет, – продолжал он, тяжело дыша и сопя. – Шум от проезжающих машин бьет по ушам. Кошмарно! Какое же я ничтожество, даже погода так велит.
Постоял он так, подумал, чем еще пожаловаться, да стал снова жевать носовые платки. Вдруг за нос его защекотал зеленый запах. – Откуда это дурно так несет!– вскипел толстяк, зашевелив усами – Вот еще незадача! Мало увольнения тебе, что ли, Господи!– показал он кулаком на солнце.
Солнце вместо ответа блеснуло прямо на соседний через дорогу тротуар, на котором стояла и грелась синяя тоненькая, но фигуристая как ваза под окурки, барышня, а струйка зеленого запаха элегантно сочилась сквозь редкий как лес на воде поток машин к мужичку у проходной. – Эй-эй, незадача! Из рекламы духов, чудовище, видимо!
Он, было, отвернулся и забыл про барышню, стал нашептывать круги про начальника цеха и несправедливость за долгие года службы охранником узких кладовых, но запах все сбивал его с волны самобичевания и тянул к себе. Минутами погодя, толстяк уже рассматривал барышню как голое тело в восковом музее. – А шейка у нее ничего! Как у моей первой учительницы, шейка-то.
А чтобы запах не мешал, толстяк сунул носовые платки в ноздри, в нос. – Вот бы с ней узнакомиться! – замечтал толстяк и тут же остепенился. – Только эти, такие вот, Клары Тимофеевны, не заведут разговор с таким, как я. Посмотреть вот на мое пузо! Ужасное пузо! Из-за него я уже сто лет не видывал кончика своего кроссовка. Эх, бедный я, бедный. Безработная муха, утомительно бьющаяся в стекло и то больше пользы научному обществу приносит! Эх!
Еще несколько платков он застарался в рот засунуть да пожевать, но они не жевались, не суясь. То и дело толстяк пытался пробормотать что-то про полуденный зной, про мелкие проникающие мимо автомашины, но все мысли у него стали ведомы барышней. Тут он заметил, что и платков уже в ноздрях нет, и что запах стал не просто привычным, зеленым, а очень даже приятным, зеленым. И на момент, да на следующий момент, он взял, да и поверил вдруг в свои силы.
Решился толстяк и что есть мочи стал вдыхать пары зеленого. Барышня напротив зашевелилась, проснулась от отогревания и неудобно для себя сонно заклевала: «Что происходит? Куда… Kaк?»
Не по воле своей, а по толстяка воле, барышня засеменила через проезжую часть, а толстяк вдыхал-вдыхал, сопел, плевался слюнями, которые тут же в воздухе испарялись восвояси. Пот шел с него градом, рожа его покраснела.
Ни с того ни с сего, редкий автомобиль ворвался в дорогу, засигналил панически. Толстяк остановился вдыхать и понял, что авто несется в барышню. Он опешил, что есть мочи неуклюже поскакал, дрыгая пузом, но успел и автомобиль врезался в него. – Oй, – пискнул толстяк и посмотрел на ошарашенную барышню, скромно размещенную неподалеку от аварийного автомобиля. – Я акробат, – заулыбался толстяк барышне. Она заулыбалась в ответ: «Вы спасли меня!»
Из авто выбежал атлетического искусства парень и стал помогать барышне подняться, с придыханием спрашиваясь о ее самочувствии. – Нет! – завопил толстяк. – Ты не будешь антагонистом, нет!
Парень удивленно отошел назад, сел в авто, через раскорячки завелся, уехал на вокзал, снял последние деньги с банкомата, выпил чашку чая, уехал в столицу, заказал самый дорогой номер в отеле, одел халат, разрисовал лицо помадой и повесился.
Teм временем, барышня уже поднялась и стала разглядывать своего героя. – Вы меня прямо поразили, ваша светлость.
Толстяк зашевелил уже седыми усами, застеснялся и зашаркал ножкой по асфальту.
– Обнимемся? – замямлил он.
Барышня отодвинулась. – Я бы с радостью, мой герой, но вы… вы такой акробат.
Она стала чертить круги пальцем вокруг его пуза. Только услышав это, толстяк решил: «А почему бы, собственно, и нет? Жены у него не было с начальной школы, с работы любимой уволили, тем более он сможет отныне защищать свое перфектум сокровище от атлетов своими акробатическими ужимками». И он нагло схватил барышню и обнял. В руках его барышня стала хихикать от щекотки, как сквозь масло, она стала просачиваться сквозь пузо толстяка, пока ее голова не оказалась на одном уровне с его головой. А она, собственно, не оказалась в его теле.
И тут же голова барышня нахмурилась: – Глупое солнце! Жарко, очень жарко и скудно! Пыль в глаза лезет, шум от проезжающей вдалеке автострады бьет по ушам. Кошмарно!
Голова толстяка ее перебила. – Дорогая, давай отведаем сладких вафель! Тут неподалеку есть прекрасная столовая!
– Давай, – успокоилась голова барышни и нащупала где-то внутри носовые платки.
Tëтя
Прошел тот месяц, когда утки в городском пруду выходили на берег и крякали на прохожих, а иногда отрывали от себя ломоть перьев, стряпали ком и бросали в тех же прохожих. Тётя на работу пришла раньше на полчаса и теперь сидела, беззаботно замерзая, в полудреме на скамье возле ярко-серого сарая с выцветшим кирпичным словом «Оборудование». Мимо проходило, видимо опаздывая на небо и в спешке насвистывая, облако и нечаянно лягнуло Тётю за подбородок, отчего Тётя заёрзала и громко чихнула. Сама испугалась и испугала рядом сидящего мило похрапывающего накануне начальника с огромным золотым ключиком в руках.
– Опоздание! – радостно захихикал начальник. – На моих часах, Тётенька, ровно девять ноль пять! А что это значит? – Это значит…, – подхватила его Тётя, – Это значит, что смена моя кончится в пять ноль пять, а не в пять.
– Да-а-а, – заулыбался начальник.
Тётя вздохнула и отобрала у начальника золотой ключик. Перекинула свою черную сумку через правый толстый бок и увидела у пруда стаю лысеньких девочек, играющих друг с другом в балет. У нее заурчало в животе.
– Волосы привезти должны сегодня, – заметив девочек, сказал начальник. – Тебе на новую метлу как раз.
– И на старой еще остались волосы, – ответила Тётя. – Куда мне новую?
Она открыла ключиком сарай, и оттуда выбежали ярко-желтые лучи, заполняя все вокруг. – Эт-то что? – удивилась Тётя.
– А-а-а, это новые ведра ночью привезли! Уборщице в здание. Новые-то.
– А чего эти ведра заслоняют мой угол? У этой уборщицы свой угол есть!
– Сейчас схожу в здание, приведу мужиков. Они ведра переставят.
И начальник усеменил вдаль. Тётя достала из сумки дворничью накидку. Накрасила в маленькое зеркало с трещиной на ржавой стене губы, напевая лейтмотив кульминации Лебединого Озера.
В сквере было пасмурно и пусто. За дообеденный час тётя обошла всю свою территорию, не нашла никакого мусора, лишь немного помела облезлой метлой асфальт. Туда-сюда. Устала от ничегонеделания, поэтому сходила в киоск и купила пирожок со сладкой ватой. А перед тем как сесть на скамью у пруда, встала на носки и потянулась высоко-высоко, достав кончиком пальцев до облака, которое тут же возмутилось и испарилось. Да и пальцы ног у Тёти стали дрожать от пота и ныть. – Тунеядцы, – прошептала Тётя пальцам и села на скамью.
Пирожок был недожарен, но Тётя все равно доела его, хоть и с конечной неохотой. Мимо проходили рабочие мужики с повозкой с резной клеткой, в которой сидел Медведь в малиновой шляпе. Заметив тётю, Медведь шляпу снял и поклонился. А Тётя обратилась к мужикам: – Вам чего же, начальник не сказал прийти в склад и переставить ведра?
Мужики пожали плечами и один из них, высокий и хамоватый на вид запищал как комар:
– A медведя мы куда денем?
– Можете здесь оставить, но ведра переставьте!
Писклявый эхнул, бросил парик на землю и зашагал к складу. Второй оторопел и поставленным в обсерватории голосом обратился к тёте: – Просим прощения, мы сейчас же переставим ведра и вернемся за медведем.
– Парик забери! Мусорят здесь еще!
– Просим прощения, – сказал гуманитарий и по дороге подхватил с полу парик.
Прошло два часа неловкого молчания. Тётя смотрела на играющих в водное поло уток в пруду. Счет между командами был равный. Медведь вздохнул. Тётя обернулась: – И куда тебя везут это?
– Стричь везут. На ковры, – после долгого молчания ответил Медведь.
– Худо тебе.
– Вовсе нет. Я подумал, что, если буду гол, то смогу принять участие в зимнем циркопредставлении! Кастинг в следующем месяце.
– A как же спячка?
– Какая спячка, если все так хорошо? Смотри.
Медведь достал из-под хвоста тpи мягких шарика и начал жонглировать. – Два дня тренировался! – похвастался он.
– Здорово получилось! – похвалила его Тётя и заплакала.
– Ты чего плачешь?– забеспокоился медведь.
Из мутного далека, ковыряясь в носу, прибежал начальник в желтом обмундировании, но сняв шляпу, на всякий случай.
– Слушайте, меня тут мужики выдрали с боул… совещания. Вы чего не работаете, а? Тётя!?
– Hо…
Начальник оторвал свой нос и бросил на землю. – Что это? Кто это будет убирать? Я?
Тётя вытерла слезы платком, а начальник оторвал свое пузо и стал на нем прыгать. – Кто? Это? Будет? Убирать?!
– Сейчас уберу, – сказала тётя.
– Не нужно мне ваше «Уберу»! Пошла вон! Мало того, что опаздывает, мало того, что из-за нее меня с совещаний уводят, так еще и «Уберу!».
– Ну, ты и дурак, – сказал Медведь.
– Молчи, ковер, – сказал начальник и ушел.
– Вторую неделю выгоняет, – прошептала Тётя. – Я уже крысиного яду купила, чтобы его, это.
– Да ну ты брось! Другими способами надо уходить от проблем.
– Какими это, нету больше способов.
– Пойдем со мной в цирк, а? – предложил Медведь и лапами забарабанил по изогнутым в разные фигуры прутья.
– Да какой цирк. Я лишь в балетной школе занималась в детстве. И все.
– Как хочешь. Да и если ты кончишь начальника, на его место придет другой начальник и начнется все по новой и совершенно так же, – присел Медведь.
По дороге домой Тётя зашла в киоск и купила несколько пирожков со сладкой ватой.
Стемнело. Тётя сидела на кухне, слушала радио и пила чай. За окном пускали красный фейерверк. Это праздновали свадьбу.
Тётя сняла с себя футболку с детским рисунком улыбающегося цветка, которую всегда носила дома, и порвала ее на тряпки. На одну из тряпок она смачно харкнула и протерла ею замерзшее стекло, которое хихикало от щекотных прикосновений Тёти.
Она села за стол и стала смотреть на прыгающих по лужам людей, празднующих свадьбу. И засмеялась,
По радио стали передавать какой-то скучный спектакль с некрасивыми голосами. За окном люди кричали: «Горько! Горько! Горько!».
Тётя вздохнула, почесала свой правый толстый бок и полезла в чулан, откуда достала коробочку от масла с сияющим светло-зеленым куском белого фосфора. Она взяла нож и отрезала ломтик фосфора. Намазала его на порезанный пополам пирожок со сладкой ватой.
Пирожок теперь тоже стал светиться, как если бы северным сиянием был бутерброд с маслом. Тётя откусила сей бутерброд, запила чаем и стала вслушиваться в радиоспектакль.
Сверчки
Поделиться книгой: