- Теперь сделаешь нечто вроде затычки там, где из бутыли с касторкой будет выходить трубка, и к ней, к затычке, прикрепишь стальной провод в два с половиной метра длиной. Затычка должна сидеть плотно. Но если я тяну провод, затычка выходит и масло течет по трубке к насадке на выхлопной трубе. Это понятно?

- Понятно... Завтра?

- Хорошо, только рано, скажем в семь... и, если все будет добротно, сто крон премиальных вот к этим.

Я протянул ему банкноту и клочок от мятой корки авиабилета с черным маслянистым отпечатком кружка выхлопной трубы.

- Внутренний диаметр насадки. Сделай этот... как его...

Этих двух слов на эстонском я не знал.

- Затяжной хомутик, наверное, - сказал умник очень чисто по-русски.

Бесцветные, почти оловянные глазки ничего не выражали.

- Именно, - ответил я на великом могучем и родном для обоих. - А теперь постучи, пожалуйста, аккуратненько молотком по листу, чтобы прогнулся ровнее...

Алюминиевый лист я приставил к спинке водительского сиденья, поверх натянул сразу оба передних чехла. Подогнал кресло под себя, несколько раз сильно, упираясь ногами, вдавил в него спину. В общем, сходило.

Мои швейцарские "Раймон Вэйл", аксессуар, вполне достойный традиционалиста, бонвивана, жуира, баловня судьбы и женщин - пошлейшие слова не мои, а Марины, - показывали одиннадцать десять. Через двадцать минут следовало появиться на перекрестке, где асфальтовый лохусальский проселок вливался в Палдисское шоссе. Мы договорились с Мариной, что встретимся там, когда она повезет Рауля с причала домой в Пирита.

Рауль, зайдя за джип "Рэнглер", спустив джинсы едва ли не до колен, вертел желтую дырку в сугробе, не обращая внимания на проскакивавшие мимо автомобили, в которых женщины, разглядев, в чем дело, не успевали отвернуться, и пьяненько посмеивался. Видно, загрузка товара прошла гладко. И он в очередной раз получил заверения, что она состоялась в последний раз, поэтому легче стало на душе...

Рауль сделал вид, что собирается выпустить остатки на бампер моего "Форда".

- Прыгаю в твой агрегат! - крикнул он. - Марина меня изничтожит за кураж... Действительно!

Она приоткрыла дверь джипа и, улыбаясь, помахала рукой в варежке.

- Езжайте прямиком домой, я заверну в супермаркет!

- Дорогу в Пирита знаешь? - спросил он, крепко пахнув спиртным.

- Через Таллинн или вокруг?

- Давай вокруг, глаза бы мои не смотрели на все эти извивы...

- Как лодка?

- Лодка?

- Ну, да, лодка. "Икс-пять"...

- Действительно! Блеск один, - сказал он. - Даже сортир устроен, не то, что на "ершах"...

- "Ершах"?

- Советские подводные лодки серии ща-триста-три, водоизмещение тринадцать тонн, производство перед войной, разрезали и переплавили в шестидесятых... Едва всплывем, выход наверх - и гнездились, спустив штаны, рядком, повесив жетоны на леер. Жетоны сдавались при возвращении. Невозвращенный означал, что испражнявшегося забыли при погружении... Действительно! Люк полметра. Ветром вдувало назад. Был у нас движок, так он нарочно упустил жетон в море, когда снимал с леера...

- Движок?

- Действительно. Механик значит, молдаванин по имени Дечибал Прока. Классное имя? Он в офицерское общежитие, приманивая хлебцем с солью, завел на третий этаж лошадку. Коридор там был узкий, так что конягу матросики выносили потом задом наперед на руках.... А ещё из ресторана в Палдиски прихватил стул и поставил на автобусной остановке для дамы. У него на такси не осталось деньжат... Страшно гордился, что самый старый лейтенант на подводном флоте, и, когда его вознамерились представить к очередному званию, появился на построении в тапочках. А его приятель, врач, из солидарности срезал со змеиных рюмок, которые на погонах, змей и оставил только рюмки... Еще был адмирал Попов по прозвищу Мишка Квакин, очень походил на хулигана из кино "Тимур и его команда". Прока был вахтенным офицером, замешкался с отдачей рапорта, адмирал заорал: "Ты хоть знаешь, кто я?" Движок на тыканье обиделся и заявил: "Адмирал Квакин!"... Меня разжаловали из капитанов третьего ранга. Потом опять произвели. На совещании вышел спор с одним поплавком, и Квакин подвел итог дискуссии так: "Прав Бургер, потому что он дважды капитан третьего ранга!"

- Что значит поплавок? - спросил я.

- Всякий в надводном составе... Включите фары. Тут так полагается...

Из растянувшейся над морем тучи, напоминавшей крокодила с изогнутым хвостом, порывами посыпались хлопья снега.

- Снежинки - это дождевые капли, которые летают, - сказал Рауль.

- Что?

- А мы... А мы - покинутые птицами деревья. Мы высохли. Никто не взлетает с наших ветвей. Какая гадость, как стыдно... Пьем, профукиваем время!

- И нам по тридцать пять лет, в этом возрасте Наполеон был уже давно генералом, - подхватил я. - И Нельсон, став адмиралом, обесчестил леди Честерфилд...

- Честерфилд - сигареты. Ее звали леди Гамильтон, - сказал Рауль. - А откуда ты это процитировал?

- Пьеса какая-то или кино, не помню. Вроде твоего бреда... Я хотел поддержать тему... Тебе нужно опохмелиться.

- Это не бред, это стихи... мои. Впрочем, все одно!

- Скажи, Рауль, - спросил я, - среди твоих знакомых нет таких, которые приметили бы в городе новичков... скажем так, из мясников. Классных мясников. Мочил, как их теперь называют.

Он повернулся на сиденье всем корпусом.

- Действительно! Вашего генерала в штатском грохнуть, что ли, вознамерились? А почему об этом у меня спрашивается?

Я пожал плечами.

Рауль стащил с головы фетровую кепку и уткнулся в неё лицом.

Круто приняв к обочине и притормозив, я выскочил из "Форда" и обежал машину, чтобы открыть ему дверь. Но Рауль, вывалившись на обочину, уже стоял на коленях, цигейковый воротник его брезентовой куртки сотрясался вслед за спазмами в желудке. Снежинки садились на белобрысый ежик и налитый кровью загривок.

- Минутку, действительно, - шамкнул, преодолевая спазм, Рауль. Отойди...

Я ушел к багажнику, открыл его и прикинул, где закреплять бутыль с касторкой, как протянуть патрубок и стальной проводок. Сумки с инструментами не оказалось, и я подумал, что придется просить дылду из котельной ещё и монтировать устройство. Вспомнил с досадой, что не спросил, как его зовут.

- У тебя есть платок? - спросил Рауль.

- Бумажные салфетки...

Я достал две из пачки, которую принесла накануне вместе с рюмками Марина.

- Поехали, - сказал он. - Слава богу, вся гадость из меня вышла...

- Круто было?

- Действительно, - ответил он. Опустил боковое стекло, поглубже вдохнул и снова поднял.

В зеркале заднего вида выброшенный белый комок салфетки закрутило в снежном вихре и унесло под колеса серого "Фольксвагена Пассата". Его водитель, выжидавший, пока мы останавливались, у обочины, опять пристроился метрах в пятидесяти за нами. Кто-то топорно, не потрудившись использовать хотя бы метель для прикрытия, садился на хвост.

Помолчав, Рауль сказал:

- Про блатных не знаю... А друзья из начальников говорили, что готовится прочесывание по пригородам. Предупредили, чтобы я особенно не шевелился недельку-другую. Поосторожничал с клиентами... Неприкасаемые начальники опасаются, что я кого-то, кто выше их, притяну к причалу, а стало быть и к ним... Сообщаю как другу.

- Информация стоящая?

- Прошлым ноябрем вместе отмечали пятую годовщину учреждения Эстонской береговой стражи. Источник высокий... Стража получила распоряжение усилить наблюдение за побережьем. Возможна высадка группы в три-четыре человека с целью совершения то ли диверсии, то ли банковского ограбления, то ли налета на инкассаторов, то ли того, другого и третьего сразу. Так он сказал... Босс стражи.

- Диверсии?

- Вроде этого, так он сказал, не я...

- А эти твои основные клиенты - кто?

- Перекупщики ножек Буша, ха-ха... А что бы ты хотел услышать?

- Извини. Действительно - извини.

Я придавил акселератор. Серая машина, как на привязи, не убавила скорости.

- А по мне, - сказал он, - лучше бы эти российские генералы сидели дома, в Москве, и не совались за границу... У меня на этот счет возникла ещё на флоте своя теория...

В сером "Фольксвагене" был заметен только водитель. Нападение, наверное, исключается.

Я размышлял над тем, как поступить, и, что называется, вполуха слушал изложение теории, вызревавшей в голове офицера, пока он изнывал в подлодке класса "Ерш", лишенной гальюна, в ожидании выхода на поверхность Балтики по нужде.

- Адмиралы и генералы предали собственный генотип... Фуражки с маскарадными тульями словно на арбузы одеты, мундиры на закормленных телесах будто краденые. По умственному развитию - солдаты или матросы из деревенских недомерков. Вместо физических усилий, в результате которых прогорали бы калории, протухают в кабинетах и банях. Жирные ляжки, широченные задницы, торчащие животы, волосатые уши и выскобленные бритвой, отполированные "Шипром" свиные рожи. Ходят в раскорячку будто мешают гениталии. По-русски говорят словно по пьянке. Сразу видно: вот - хозяин жизни... Вышли все из народа, а потому учат народ любить родину, родина же устраивает им юбилеи, дает ордена, заказывает воспоминания, усаживает в президиумах и обеспечивает, помимо дарового солдатского обслуживания, ещё и казенные похороны. А также проводит открытие памятников и награждения в честь побед, одержанных не ими, да к тому же ещё и более полувека назад. Других-то не случилось...

Теория мне нравилась, потому что давала возможность, слушая и не отвечая, сосредоточиться на игре в кошки-мышки с водителем серого "Фольксвагена". Я выжидал, когда игра начнет его раздражать. Противник не казался профи, школы не чувствовалось, просто ловко рулил и выставлялся излишне самоуверенным. А поэтому неизбежно подставится.

- И ты сам такое придумал или твой этот... как его... Дебил Прокопий?

- Дечибал Прока. Так его зовут. Действительно! Придумал не сам, конечно, по радио слышал кое-что, - вздохнул Рауль. - А хотелось бы самому...

- С похмелья всем хочется стать авторами какой-нибудь теории, - сказал я. - Хотя бы в том смысле, что следует начать новую жизнь с понедельника.

Спидометр "Форда" показывал едва пятьдесят километров в час.

- Действительно, давай ехать медленно, - сказал Рауль. - Чего приезжать раньше Марины, сидеть без закуски. Да и обедать скоро пора. Действительно... Полюбуемся природой! Какая красота! Эти ели, и сосны, и дубы! И белые от снега ветви...

- И кедры ливанские, и пальмы, и кокосы, и пампасы, и урюки, и кок-сагызы, и уздени, и кунаки, потом крыжовники и липы, а также родные осины и березы, которые не спят, - поддержал я его.

"Фольксваген Пассат" начинал рывок.

- И все это имелось в эпоху неолита или палеолита... Это - рай! И чего этим генералам сюда соваться? Эстонцам есть теперь с чем сравнивать. Жлоб в мундире, слизанном с заграничного, в картузе, который уносит ветром, нищий при российском бюджете или подтянутый англичанин, не лезущий в душу со стаканом водки... Что лучше?

- И что же лучше? - попросил я уточнить.

"Фольксваген Пассат" вплотную уткнулся в багажник "Форда". Кошка посчитала, что пора запустить когти в вялую мышку. "Фольксваген" почти подпихивал меня в бампер. Водителю не терпелось закончить порученную ему прогулку за никчемным пижоном. Раза три мигнул дальним светом. Подхлестывал.

- Вот что я тебе скажу. Если у тебя есть власть, посоветуй-ка ты своим отменить этот приезд, - сказал Рауль. - Ведь над русаками смеются.

Ладно, подумал я, ладно. Доживем до понедельника, когда начнется новая жизнь.

"Фольксваген", вильнув на встречную полосу, поравнялся и ехал рядом, аккуратно отжимая меня к обочине. Впереди и сзади никого. И на том спасибо.

- Нет у меня власти, - сказал я Раулю и дернул подбородком водителю "Фольксвагена": в чем дело?

Мы одновременно опустили боковые стекла. Ему не пришлось, как мне, крутить ручку, он вжал кнопку электрического стеклоподъемника.

- Вроде в Эстонии не вернулись к левостороннему движению! - крикнул я в окно.

- Да ладно, пижон! В гробу я тебя! - ответил черный человек с короткой стильной щетиной на длинной физиономии. - Эй, Рауль! Рауль!

- Действительно! - сказал Рауль. - Остановись. Это Прока, легок на помине. Что-то сказать хочет. Давай, давай, делай, как я сказал...

Дечибал оказался на голову выше меня. И лет на двадцать моложе. Из-под распахнутой на груди куртки-пилота высовывалась подвешенная на толстой цепочке серебряная фигурка распятого человека с торчащим в боку копьем. Не Христос, а разбойник, казненный за компанию на Голгофе.

- Это - кто? - спросил человек из легенды о флотских нравах, глядя поверх меня на стройные ели. Неосмотрительно и непрофессионально.

Когда он свалился, я вытащил из нагрудного кармана его джинсовой рубашки мобильный "Эрикссон", довольно дешевый - А1018s, сдвинул крышку блока питания и стряхнул батарею в карман своего пиджака. Трубку сунул на место.

- Приложи, пожалуйста, снежку на затылочек другу, - попросил я Рауля, застывшего в удивлении.

Оружия на Проке не нашлось.

- Что он тебе сделал? Ты - что? Ты - что? Действительно...

Я открыл дверцу "Фольксвагена Пассата". Подумать только! Орелик слушал Гершвина: "Американец в Париже". И, судя по коробке от пленки, брошенной над панелью приборов, не пиратскую копию.

Заглушив мотор, я вытащил ключи зажигания и нанизал кольцо брелка на указательный палец левой руки. Правая могла понадобится.

Так и вышло.

- Ну, ты, московская сука...

Я повторил, правда, легче. Умник Рауль, наконец, сообразил, что происходящее его не касается.

- Вот что, Дебил, я постарше, а стало быть, следует обращаться ко мне на вы. Договорились? Теперь дальше... Твой позор, вызванный опрометчивой заносчивостью, начальники не переживут. Тебе что велели? Посмотреть и выведать, с кем и куда это выгребает Рауль Бургер. Сделать это аккуратненько, вежливенько. Правильно? А ты - что? Обленился, решил кончить с заданием побыстрее, халтурно, время пиво пить подошло, так ведь? Конец твоей карьере, музыкальный ты мой фан.

- Ты, русская свинья, ещё поползешь...

Он напрашивался на бесчеловечное обращение, запрещенное в отношении пленных Женевской конвенцией. Но, с другой стороны, поругание личного достоинства на почве этнической принадлежности строго возбраняется при любых обстоятельствах согласно хартии ООН о правах человека. Пришлось ударить опять. Думаю, с такой манерой бить он раньше не сталкивался. Три раза достаточно. Это проверено на настоящих военнопленных во времена моей нежной молодости, когда жестокий Легион в лице потомственного дворянина и взводного Румянцева-Рума лишал меня правовых иллюзий насчет недопустимости пыток.

- Рауль! - позвал я. Он подошел.