- Знаю, что не видел. Попробовал бы... Скажи тому, кого найдешь в Москве, что мы расстреляли финансистов из полевого банка. И скажи, что до твоего прибытия. Ты в этом убедился. У нас есть человек в Москве, который предупредил, что доллары будут зацарапаны. Зачем нам было тех пятерых кормить? Работать не умели, квелые, годились только деньги считать... Скот пасти или по дому работать не могли. Никто не купил бы их. Словом, застрелили. В назидание. Пусть их начальники найдут предателя и выдадут нам. Разговаривать с нами... Ха! Может, ты его и доставишь, смелый?

- А если предатель здесь? - спросил он.

- Молодец, совсем герой! Правильно думаешь, военный человек. Мы тоже думаем. И догадку проверим... На твоих глазах. Расскажешь в Москве тоже.

- Кому?

- Главному. Пойдешь по цепочке, начнешь с того, кто тебе обещал заплатить за перевозку. Голова есть на плечах? Думай, старайся... А то отлетит. Жжик! - Бешир изобразил рубку шашкой.

Подряд на обратную дорогу вытанцовывался.

- Деньги?

- Две штуки. Капустой, - сказал верзила.

- Поладили, - ответил он. - Куда теперь?

- Надень мешок. Так. Дорогу не запоминай, это жизни стоит, - ответил бешир. - Меня зовут Макшерип Тумгоев. А тебя?

Не задумываясь, он ответил из-под мешковины:

- Милик.

- И все?

- И все.

- Тогда повтори, как зовут меня.

Назвавшийся Миликом повторил.

- Опять молодец. И помни: в Москве мое имя не меняется. В отличие от твоего...

Милик услышал писк электронного набора кода, скрежет бронированной двери. И опять лифт, теперь вниз. На несколько секунд донеслись слабоватые кухонные ароматы, музыка и громкие голоса - вероятнее всего, с киноленты.

Спуск длился дольше. Он насчитал двадцать одну секунду. Ехали только вдвоем. И другой шахтой. Видимо, иногда она выходила из скалы наружу слышались удары и посвист ветра. Даже электромотор гудел по иному.

Непросохшее одеяло на плечах завоняло за это время всю кабину.

Мешок снял Шепа Исмаилов, обогнавший их каким-то другим спуском.

Но перед этим, едва раздвинулись двери кабины, женский голос успел по-русски сказать:

- Ну и вонь... Что за чучело?

- Курьер, сестричка, - сказал Тумгоев. - Тот самый.

Сестричка имела миндалевидные глаза, тоже зеленоватые и рысьи, а об остальном обличье приходилось догадываться. Черный крепдешин кутал лицо и обволакивал туго стянутые, судя по тому, как на голове лежала ткань, волосы. Отделанный бахромой другой конец траурной шали ниспадал на грудь. Черный же хитон, поверх которого внакидку висел шиншилловый свингер, почти закрывал подолом носы лакированных туфель - темно-синих и без пятнышка грязи.

Прилетела на воздусях? На каких же? Или живет здесь?

Удивляло и другое: чеченки лицо не скрывали.

- Как дома? - спросил Тумгоев.

Нет, значит, не живет. Есть вертолетная площадка? Или привезли на машине? Скажем, в американском суперджипе "хаммер"?

- По-старому... Карамчян передает...

- Кругом и вперед, - скомандовал Милику Исмаилов.

- Заходи в лифт, сестричка, пока открыт, - успел услышать курьер. Побудь в моей комнате. Объявлен сбор и...

Дальше он не понял. Бешир закончил фразу по-чеченски. Или по-аварски? А может, на ингушском?

Райский уголок населяли эти люди! Шепа Исмаилов провел его к обрыву. Внизу простирался желто-коричневый лес с редкими пятнами зелени. Опушку срезало пересохшее, серое из-за растаявшего на нем снега речное русло, покрытое галькой вперемешку с песком. Лесу хватило земли, чтобы удержаться корнями, лишь до первого кряжа. Дальше вздымались голые, побеленные снегом клыки второй, третьей и ещё неизвестно скольких гряд, вонзенных в небеса. Там, в синеве, оставленный самолетом белый след распадался теперь на легкие перья.

Цепочка разведывательного дозора в открытую, без опаски преодолевала русло со множеством проток. Маскхалаты, обшитые под погодную неустойчивость черными и коричневыми лентами, почти не выделялись на фоне леса. Милик подивился вооруженности. Высший класс: из полутора десятков бойцов две трети тащили гранатометы. Броня для таких четырех, пальнувших вместе, картон. Взвод спецназа после полного залпа - готовая к транспортировке смесь грузов "200" и "300". Имелся и "Шмель", ручной огнемет, - выжигать укрытия, высвечивать позиции и подавать световые сигналы.

Топали, конечно, с ночной вахты. Ступали тяжело. Лоскутное обрамление маскхалатов лохматило ветром.

Сейчас сдадут арсенал, сбросят сбрую и врежут по двести граммов, подумал Милик с завистью. Он всегда считал, что большинство людей рождается именно для войны. Нужен лишь повод, чтобы однажды они догадались об этом. Скажем, как он когда-то. Что проще? Наставил ствол и - взял что приглянулось. Хоть ту глазастую, сестричку долговязого. Или Алену Апину.

- Тихо здесь, - сказал он Исмаилову. - Хорошо. Что за река?

Шепа бросил на землю куртку, которую держал под мышкой.

- Не знаю, - соврал. И добавил: - Садись. Посидим. Скоро начнется.

- Что начнется?

- Чему будешь свидетелем. Тебя за этим привели.

По рассасывающемуся следу, оставленному самолетом, Милик определил, что он находится с противоположной стороны кряжа или горы по отношению к тому месту, где его поднимали на лифте. Это первое. Далее, его вводили в гору с более высокого уровня, поскольку поднимали, скажем, на восемь этажей, а опускали в два раза дольше, допустим, на шестнадцать, если скорость лифтов одинаковая. Почти до реки. Это - второе. В-третьих, он находился на той стороне укрепленного муравейника, где ходят усиленные дозоры. Стало быть, непредвиденного ждут именно здесь.

Но тогда с этим не сходился артиллерийский налет - обстреливали противоположную стороны горы или кряжа, а ведь с того направления никого, кроме их московско-моздокского каравана, не ждали. В чем дело?

Хотелось бы ему пройтись с экскурсией по внутренностям муравейничка... А река, вне сомнения, не Сунжа. Сунжа в Дагестан, к Каспию течет. Эта другая. За гребнями, может, и Чечни-то нет, вообще российская граница, скажем, с Грузией, и артиллерию оттуда не развернешь. Потому и самолет-разведчик в недосягаемой для "гоги" выси над грузинской территорией?

- Теперь смотри, Милик, хорошо смотри! - шепотом прервал Исмаилов его догадки, может, и пустые. И бормотнул самому себе: - На узу билля!

- Велели смотреть, посмотрим... На узу билля, - собезьянничал курьер.

- Молодец, - похвалил боевик. - Знаешь, что это?

- Что же?

- Означает: прибегнем к Аллаху!

Тумгоев в высокой каракулевой папахе и ещё пятеро в таких же рассаживались на желтоватом в коричневых разводах ковре, сноровисто раскатанном убогими лопоухими пареньками - по виду, славянского происхождения. Полусогнувшись, эти пареньки, весьма обтрепанные, трусцой разнесли ещё и по рыжему молитвенному коврику для каждого.

Когда правоверные кланялись, обращенные к небу спины в латаных овчинах походили на панцири морских черепах.

Неожиданным стало появление Кащея. Старикашка совершал вынос "этюдника" в сопровождении двух боевиков, которые тянули ноги и вышагивали наподобие ассистентов при знаменосце. Гребенской приоделся - на нем были кубанка, пиджак размером больше, чем следует, отчего Кащею пришлось засучить рукава, и кавказская гимнастерка с мелкими пуговками. Штанины потертых солдатских брюк, на которых, наверное, из-за набедренных карманов не нашлось места для лампасов, гармошками налезали на грязные, потерявшие цвет кеды без шнурков.

Четверо сели в углах ковра. Двое - Макшерип Тумгоев и широкий в плечах, коренастый блондин с пшеничной бороденкой "под Добролюбова" остались в центре, лицом к лицу на расстоянии в метр-полтора.

Кащей стряхнул кеды, обнажив штопаные носки, встал на колени и пополз к парочке, оставляя борозду на ковровом ворсе. Поставил "этюдник", открыл и отполз назад к своей обувке.

"Этюдник" оказался футляром с бархатной отделкой и выемками для двух пятизарядных револьверов. Крупнее и увесистее "нагана", знакомого Милику. Тушки патронов матово отливали в кожаных петлях, пришитых изнутри крышки.

Тумгоев и блондин взяли по пушке и, разломив, откинули стволы. Выковыряли пальцами из петель по патрону. Вставили в барабаны. Щелкнув стволами, привели револьверы в готовность.

Недлинную фразу, произнесенную в унисон, Тумгоев и "Добролюбов" закончили протяжным:

- Бисмилляхир рахманир рахим...

Подняли вверх револьверы. Сделав по выстрелу, ещё несколько раз нажали на спусковые крючки.

Милик понял: проверили безотказность оружия и прокручивают барабаны в доказательство полного разряжения.

Тумгоев и "Добролюбов" обменялись револьверами. Каждый протянул свой рукоятью вперед. Снова разлом с откидыванием стволов, выброс стреляной гильзы экстрактором, снова выковыривание из футляра по патрону и заряжание. Новый обмен. Прижав полученный револьвер к предплечью, каждый трижды протащил его, вращая барабан с единственным зарядом, вдоль рукава. Опять обмен оружием, после которого без промедления, едва рукояти легли в ладони, Тумгоев и "Добролюбов" приставили стволы к груди - каждый к своему сердцу. Нажали на спусковые крючки. Щелчки бойков прозвучали как один.

Оба вхолостую. Обошлось.

Снова обмен револьверами. Стволы в небо. У Тумгоева выстрел случился сразу же, "Добролюбов" преуспел на третьей попытке.

Самоубийцы встали, сошлись грудью и, полуобнявшись, похлопали друг друга по спинам.

Ни слова. Все разошлись по своим делам.

Божий суд, вот что произошло, подумал Милик. Аллаху ведомо, кто предатель, и, если один из двоих оказался бы им, он знал бы, кого покарать. Самоубийством. Тумгоев и "Добролюбов" не стреляли друг в друга, и, случись одному из них погибнуть в результате этой "чеченской рулетки", он пал бы достойно, от собственной руки и без повода для кровной мести...

- Ах, мудрецы, - сказал Милик возбужденно Кащею. Больше вокруг никого не осталось. Исмаилов тоже исчез.

Старик считал деньги, слюнявя пальцы с фиолетовым трауром под заскорузлыми ногтями. Пачка была толстой, за пользование редкой игрушкой заплатили знатно.

- Посмотрю? - спросил он казака.

Гребенской Кащей, не отводя слезящихся глаз от пятисотрублевых купюр, приостановил шевеление губ, кивнул и сказал без досады:

- Сбился из-за тебя, прости Господи! Да вить и то приятно посчитать по новой-то, а?

Длинноствольная пушка весом под килограмм имела марку "Гассер Патент" на приствольной раме и маленькую коронку с латинской "N" на цевье возле рукояти.

Милик откинул ствол, экстрактором выбросил стреляную гильзу. Она оказалась современной - "магнум" калибра 44, по европейскому стандарту одиннадцать миллиметров. Полголовы снесет, как отрубит. Или выходную дырку с кулак между лопаток проделает...

По пятьсот рублей за патрон, не меньше, принимая во внимание раритет. Старый проходимец продал на стрельбу четыре патрона.

- Почем нынче смерть? Сколько? - спросил Милик.

- Пятьдесят пять тысяч... Да ведь если с дорогой туда и сюда...

- А ты бы хотел, чтобы подороже стрелялись?

Милик положил "Гассер Патент" в гнездо "этюдника", нелепо лежавшего на ковре - крышка покоилась на ворсе, а основание слегка задралось вверх. Крышку не перетянули и два револьвера, она осталась прижатой к ковру. Милик надавил на основание, чтобы "этюдник" лег правильно, но крышка вернула его в исходное положение. Для деревянной она показалась слишком тяжелой.

- Я наводчик темный, на глухаря не хожу, - сказал гребенской казачок, занятый подсчетом купюр. - Мундштук подержать даю, и все...

- Опять дурь несешь? Скажи по-русски.

- Меня вызывают, никого не убиваю, а мундштук - револьвер значит. Наган вот этот.

- Случалось - убивали?

- Ребята здешние про то знают. Мне не нужно. Да и тебе зачем? Пошел бы ты со своими расспросами... в Москву!

Кащей закрыл "этюдник", перекинул его кожаный ремень через плечо и отошел к двери подъемника. Код вызова оператора лифта от него не скрывали. Кабина пришла почти сразу.

Часы, которые не отобрали при обыске, показывали десять с небольшим. Заметно потеплело. Милик сбросил камуфляжную куртку, сложил вдвое и, постелив на кремнистую землю, уселся. Уткнулся лицом в колени. Не кормили со вчерашнего. Может быть, поэтому не удавалось задремать, даже пригревшись на солнышке.

Положение складывалось хуже губернаторского. Он чувствовал себя дерьмом, спущенным на Раменском аэродроме в некую канализационную систему без конца и начала во времени и пространстве. Напутствовавший его очкарик в кожаном реглане, все эти проводники, цинки с мечеными долларами, "чеченская рулетка", орава боевиков-идиотов, таинственная гора-муравейник, предстоящие гнусные розыски в Москве и даже самолет, который он видел в небе, представлялись дикими, совершенно чуждыми его заботам и интересам. Его вере, наконец. Да и не только его, наверное...

В казино "Чехов" на своей охранной должности он ещё мог считать себя подобием уборщика при общественном туалете - он убрал, ему заплатили, а остальное - по поговорке конторского служаки: ушел - забыл, пришел вспомнил. Всякий труд почетен.

Теперь же он превращался в живой придаток кавказского сортира. Он и испугаться-то не успел Тумгоева. Не боится и теперь. Бабки, только бабки... Жадность лишила права говорить про свой труд, что это - труд. Отныне и далее - понурое подчинение приказам предавать, выслеживать и доносить. Для начала за две тысячи зелеными. В банду, конечно, его не включат. Застрянет на подхватах. Как убогонькие. А впереди, когда завязнет поглубже, выше ноздрей, когда и кровью замажут, - рабство опущенного?

Аспирантура в институте, служба в казино "Чехов", московские знакомства и само будущее, на которое он рассчитывал после выпуска из Краснодарского высшего военного Краснознаменного ордена Октябрьской революции училища имени генерала армии Штеменко по подготовке офицеров специальной службы, казались теперь лишенными смысла. Его уже мяло и ломало между частями и колесиками какой-то большой машины, которая крутилась усилиями тысяч людей, перетягивающих друг у друга с переменным успехом деньги и власть... Все оказались при блате. Он-то думал, что выживет в одиночку, без блата. И вот - подобрал себе наилучший.

Чем он отличается от Кащея?

Гребенской казачок даже ловчее. Как он сказал про себя: наводчик темный? А он - соучастник полный.

Решение одно: набрать побольше воздуха в легкие и плыть в дерьме до развязки. Будь что будет. Отмолит и этот грех.

Видимо, следовало не расслабляться и сосредоточиться на текучке. Определенно, его ждет допрос по всей форме. Бешир Тумгоев - оперативник, не дознаватель. Аллах засвидетельствовал: подозреваемые в предательстве Тумгоев и "Добролюбов" - оправданы. Аллах акбар, как говорится! Но предательство-то и после этого, прости Господи, суда существовать не перестало. Спектакль устраивался на потребу кретинам вроде Шепы Исмаилова. Предатель продолжает работу...

Смысл, который очкарик вкладывал в слова "овеществленная правда", говоря о долларовых купюрах, оказавшихся мечеными, стал предельно ясен.

Дураков и у чеченцев нет. Они вполне поняли: их, что называется, сделали по-крупному. Стопроцентное доказательство унижения предъявлено в двух цинках. И здесь, в горе или на горе, Бог ведает как лучше сказать, не знают - кто и как предал. А очкастый в Москве знает. Но не шумит.

Может, и предательства-то нет? Может, очкастый желает в долю?

Итак...

Итак, очкастому в Раменском он не присягал. Спросят про него расскажет. Только если спросят, конечно.

Менеджерша по безопасности казино "Чехов" здесь, определенно, известна. Лица кавказской национальности играли отчаянней всех: кто покруче, вроде Тумгоева, - те в рулетку, мелкота калибра Исмаилова - с "безрукими обиралами", на автоматах. Крутая интеллигентка-менеджерша присматривала за ними. Горцы, проигрывая, артачились, грубили охране, состоявшей из офицеров. Армейских, исключительно армейских. Менеджерша предпочитала их потому, что они, как правило, скрывали от командования стыдную подработку. Бывшие же из ФСБ и МВД могли использовать свое положение в темную, ибо, как известно, бывшие фээсбэшники и эмвэдэшники становятся бывшими только после прощального залпа над могилой. В их структурах вход - рубль, а выход - два, и никто себе в убыток расчета не даст и не возьмет.