Лисьи байки: современные рассказы

Распрощавшись с хозяйкой и пожелав ей скорейшего выздоровления, жена поэта покинула дом Барышевых, довольная собой.

***

Елизавета Васильевна велела извозчику обождать ее и еще раз сверилась с адресом на бумажке. Потемневший от старости дом в одном из бесчисленных фабричных переулков встретил сыростью и запахом кислятины. Лиза отыскала нужную квартиру, зажимая нос платочком.

Дверь открыл рыжебородый мужчина с таким угрюмым видом, будто на порог к нему сам черт явился, а не миловидная барышня. Когда она спросила о Полине, рыжие брови нахмурились сильнее, но, подумавши, хозяин все же позволил войти. Предупредил, что спустится купить табаку. И очень скоро вернется. Лиза поняла намек.

Полина работала у Барышева на печатной машинке, наборщицей. Или, как модно было называть это в домах важных господ – секретарем. Вот и сейчас она сидела в невысоком кресле, давно потерявшем цвет и начальную форму, окруженная пыльными стопками бумаг, била по клавишам. Пепел из зажатой в зубах папиросы падал на стол.

Наборщица не удивилась вопросам. Догадывалась, что всякое скрытое однажды станет явным.

– Иди, поиграй во двор. Только никуда не уходи, дождись там папку, – бросила она через плечо темненькому мальчугану, который усердно выводил кусочком угля каракули прямо на обшарпанных стенах. – А вы присаживайтесь.

О своих воспоминаниях Полина говорила легко и буднично, не отвлекаясь от работы. По ее словам, Барышев с первого дня не давал проходу девушке: то к стене прижмет да речи жаркие на ухо шепчет, то за ягодицу ухватится чуть ли не у всех на виду, а то и руку до синяков сожмет в порыве страстном. И с каждым разом всё настойчивей, по-хозяйски смело.

– Грубость та меня пугала, признаю. Но не могу сказать, что в отношении ко мне она выходила бы за привычные рамки. Уж точно не грубее, чем с остальными. – Полина щурилась, глядя на отпечатанные литеры, света из заляпанного оконца не хватало. – Петр Сергеевич не терпит отказов, знаете ли.

– Но почему же? Почему они сносили всё молча? И вы тоже! Почему? – не выдержала Лиза, возмущение стальным корсетом сдавливало ребра, мешало дышать.

– Вы боитесь холода? —Впервые Полина оторвалась от своего занятия и посмотрела на гостью.

– Я не люблю…

– Никто не любит, но я спросила иное. Боитесь ли?

– Простите, я не совсем…

– Любой, кому приходилось ночевать на улице, боится холода. Мы боимся последнего куска хлеба, потому что знаем: завтра его может и не быть. Но откуда бы вам знать, барыня?

– Мы говорим о другом.

– Все о том же, моя хорошая, все о том же. Вы продолжаете стоять.

Лиза снова осмотрела комнату. В тесноте она так и не нашла себе места, ей всё казалось, что вонь дешевого табака и плесени пропитал каждый дюйм этого дома.

– Они боялись его денег. Его положения в обществе. – Полина снова застучала по клавишам. – Когда ты входишь в дом к Барышеву, то принадлежишь ему. Были, кто пытался противиться, тогда из грубияна он становился страшным. Но я больше не буду рассказывать о страхе, вам всё равно невдомек.

Наборщица сменила бумагу и продолжила:

– А что касается меня, то я устала сопротивляться, поддалась. И пожалела. Дура баба верит, что мужик особенный только для нее. Особенно если он сам так говорит. Когда Петр Сергеевич узнал о моем положении, выставил из дома без лишних разговоров.

– И даже тогда вы умолчали, – Лиза покачала головой. Догадка пришла следом. – Так значит… тот мальчик?

– Только не вздумайте об этом трепаться! – резко повернулась Полина. – Ванечка принял меня с малышом, но не знает его истории. Пусть так и останется.

– Ну а сейчас что же? Почему даже сейчас от правды бежите?

– А кому прок от правды вашей? Мы вырвались из кошмара, а Петру Сергеевичу пускай черти в котлах воздают.

– Но правосудие…

– Барышев сожрет вас вместе с правосудием и не поморщится. Как вы не понимаете, ей-Богу? Я тут перед вами в откровенность подалась, камень с души сбросила, но к следователям вашим не пойду. И никто не пойдёт, будьте уверены. Нужно дальше жить. У меня сын и мужчина, который меня любит, на большее и не позарилась бы!

Полина откинулась на спинку, разминая затекшие пальцы. Не заметила, как Лиза подошла ближе, легонько оттянула ворот. Совсем свежий синяк багровой лентой тянулся от шеи к плечу и ниже, до самых лопаток. Еще несколько пожелтевших пятен прилипло к локтям и запястьем.

– Такая любовь, значит?

– Это другое!

Хлопнула дверь, вернулся рыжебородый. Мужчина недовольно крякнул, увидев Лизу, и ушел греметь на кухню.

– Я прошу вас уйти.

Лиза почувствовала боль в скулах. Развернулась на каблуках, скрипнула половицами. Повернулась уже в проходе.

– Такая она вот, доля бабская? Бьет – значит, любит, да? Ну и правильно, баба – она ведь что для мужика? Удобство. Баба стерпит! Слезами подавится, а смолчит, что та собака, хозяина не покусает. Такая она. Баба! Может, я не знаю, каково это – спать на улице. Но ясно вижу разницу между бабой и женщиной.

Она почти кричала. Знала, что ее слышат – и мужик за стеной, и, вероятно, соседи. Хотела, чтобы слышали.

– Куда едем, сударыня? – осведомился извозчик, когда Лиза вернулась в экипаж.

– Обожди чуток, милый человек. Дай отдышаться.

Елизавета Васильевна две недели бегала по адресам из домовой книги Барышевых. Отыскала едва ли больше половины: кто-то разъехался по родным деревням, так что не сыщешь концов, кто-то устроился в дома к новым хозяевам. Остальные отнеслись к расспросам с недоверием. Стоило упомянуть Барышева, и девушки менялись в лице, поджимали губы, у кого-то на глаза наворачивались слезы. Если прислугу удавалось разговорить, то Лиза выслушивала очередную жуткую историю, подобную предыдущим. Пальцы, сжимающие бумажку с именами, холодели от мысли: возможно, каждая из списка могла стать жертвой.

Имя Полины стояло последним. И, сама того не зная, она оказалась права: никто не осмелился свидетельствовать против бывшего господина.

– Трогай! – Лиза сглотнула застрявший в горле ком и назвала извозчику адрес.

***

– Елизавета Васильевна, голубушка, проходите-проходите, располагайтесь. – Бибиков вился ужиком, и за локоток проведет, и дверь придержит, и стул придвинет. – Удобно? Вот и славненько. Польщен, весьма польщен таким визитом. Изволите напитков?

– Спасибо, не утруждайтесь. – Лиза осмотрела просторный кабинет главного редактора.

Как и в комнатушке Полины, здесь повсюду возвышались стопки бумаг, но само помещение казалось гораздо светлее. И чище.

– Уж не серчайте за беспорядок, Елизавета Васильевна, коли б знал, что такая гостья пожалует, непременно б…

Когда-то Павел Андреевич подрабатывал тем, что писал статьи для газеты Бибикова. С тех пор редактор стал частым гостем и другом семьи. Лизу иногда смущало, с какой пылкостью он одаривал ее вниманием, но жена поэта списывала то на природную душевность и добрый нрав.

– Как поживает любезнейший Пал Андреич? Здоров ли? В добрых ли отношениях с Музой?

– Благодарю, у него всё хорошо, – Лиза улыбнулась.

– Чудесно! Слышал, скоро выходит его большой сборник поэзии?

– В будущем месяце.

– Бальзам на душу. Очень уж уважаю творчество вашего милейшего супруга. Талант, нет. Атлант!

Елизавета Васильевна устала благодарить и решила перейти к сути.

– А я к вам по делу, милый друг.

– Весь внимание, душенька.

Она на миг зажмурилась и глубоко вздохнула.

– Как вы смотрите, чтобы я написала статью для вашей газеты? Возможно ли это? – выпалила без передышки.

– Эм-м… – Бибиков сел, положил локти на стол. Морщины на широком лбе мужчины сложились гармошкой. – Я, м-м-м.. Гхм, прошу извинить. А почему вы, собственно…

– Решила попробовать свои силы в журналистике. Наслушалась от супруга, как это интересно и как ему нравилось с вами работать.

– Я-я…

– А вы – известный мастер словесности! Под вашим руководством, уверена, у меня может недурно получиться. Не находите?

Лицо Лизы светилось, обжигая несчастного Бибикова.

– Ну да-а. А о чем, позвольте узнать, вам бы хотелось писать?

– Я уже все придумала! Как говорит один мой знакомый: “литература – это всегда о наболевшем”. О том и напишу.

Редактор облизнул пересохшие губы.

– Хорошо! – решился он и для убедительности хлопнул себя по коленям. – Как напишите, несите прямо мне на стол. Посмотрим, поправим, опубликуем. Только и у меня к вам будет просьба, дорогая Елизавета Васильевна.

– Всё, что угодно.

– Супруг ваш нынче вхож в узкие круга и знакомство водит с серьезными литераторами. Я понимаю, птица иного полета! Но не мог бы он изредка присылать свои стихи и в нашу газетенку? Всего колоночку… ах, как бы мне потеплело на душе.

– Я обязательно с ним поговорю! – Лиза поднялась. – И спасибо, что услышали мою просьбу, для меня это очень важно. Никогда вам не забуду!

***

– Бибиков подлец! А еще другом звался. Никогда ему этого не забуду. – Павел Андреевич злобно жевал папиросу и зыркал на жену. – Сдавай, Мишаня.

– Карты мне наскучили, Паша, – один из игроков откинулся в кресле и пригладил черную, как смоль, бороду. – А вот разговор наш обретает интересный оборот. Извольте, Елизавета Васильевна, поведайте нам, отчего вдруг решили податься в журналисты?

Лиза напряглась. Пашин друг частенько хаживал к ним в дом, чтобы перекинуться в партейку-другую, и компания та никогда не чуралась общества дамы. Но в последнее время жена поэта всё чаще слышала язвительные комментарии, затеянные не смеха ради.

– До журналиста мне ещё далеко, – ответила она буднично.

– Но позвольте, скромность вам не к лицу. Ваша статья произвела фурор! Меньше и не скажешь. Мне вот только непонятно, отчего ж вы так господина Барышева невзлюбили? Зачем на человека наговариваете?

Лиза посмотрела на него так, что едва не прожгла дыру в залысине.

– О чем вы, любезный? – голос ее пел, внутри гремело. – В моей работе нет никаких имен.

– Полно вам, – поморщился Миша. – Читатель – он не дурак, понимаете ли. Он меж строк зрит. Писатель, известный человек, насилует прислугу! И так же описали вашего героя без имени, так рассказали о нем подробно… Действительно, а кто бы это мог быть?

– Написала все по правде, – твердо ответила Лиза.

Правду эту общество переварило и отхаркнуло смердящей жижей. И фурор тот аукнулся семье поэта. Стоило выйти на люди, и за спиной шептались, мол, Елизавета Васильевна клеветница, и, что хуже, больна фантазией. Светская жизнь угасла вместе с доверием бывших друзей, растворилась в ядовитых плевках.

– Свет рассудил иначе, – Миша развел руками.

– Уж не хотите ли назвать меня лгуньей в моем доме? – Лиза не отвела взгляда.

– Помилуйте, Елизавета Васильевна, и в мыслях не держу! И жажду господина Барышева до молодой прислуги я тоже допускаю. Но заметьте, однобокая она какая-то получается, правда ваша. Давеча шурин поведал мне, как вы к нему о жалобе справиться заходили, а он отправил вас искать свидетелей. Но давайте взглянем с другой стороны на их историю. Известно, что столичная прислуга глубоко и почти поголовно развращена. Выросшая в деревне, в одной избе с телятами и курами, женская и по большей части незамужняя молодежь массами прибывает в город и поступает в услужение к господам, где бесповоротно вовлекается в разврат бесчисленными, бесцеремонными ловеласами, начиная от барина и лакея, кончая конюхами и гвардейскими солдатами. Разве закаленная в целомудрии душа ее в силах устоять против такого разнородного и беспрерывного соблазна? Можно положительно сказать, что большей частью женская прислуга в Петербурге сплошь проститутки со стороны поведения!

– Что вы хотите этим сказать?

– Лишь то, что нет веры их словам.

Лиза глазами обратилась к супругу, ища поддержки. Но Павел Андреевич продолжал молча кусать костяшки пальцев и глядел на нее так, будто не узнавал жену.

– За восемь… или десять рублей они переступают порог нашего дома и становятся нашей собственностью, – сказала Лиза тихо. – Их день и ночь принадлежат нам. Но обязательно сыщется мерзавец, который воспользуется этим из самых низких побуждений. Вы ставите в один ряд соблазн и принуждение.

– Слова, слова! —Миша лениво поправил сюртук. – А доказательства, Елизавета Васильевна? Факты?

– Я их достану! – упрямо ответила она.

Павел Андреевич утопил лицо в ладонях.

– Ли-и-иза… – простонал он. – Прекрати, прошу.

Она зыркнула свирепой кошкой. Продолжила ему назло, выдавила с жаром:

– И дело вовсе не в господине Барышеве, таких Барышевых, почитай, в каждом втором доме. Один прислугу насилует, другой недоплачивает, за скотину держит. Третий жену отлупит, изведет. Еще один на балу прижмет в пьяном угаре, так, что и не вырваться, жаркими речами ухо обслюнявит, до смерти перепугав молодую барышню. И все они, Барышевы эти, высмеют, в спину тыкнут, лишь рот открой. О кого ноги вытер? О бабу? А, пустое! Он же Барышев! Ему все нипочем.

Миша не перебивал. Переводил взгляд с одного супруга на другого.

– Позвольте узнать, уж не вступили ли вы в столь популярные нынче женские объединения? – спросил он, чуть погодя.

– Я могу говорить за себя сама. Тем не менее не разделяю вашей насмешки. Разве они борются не за правое дело? Маркс…

– Вы читали Маркса? – гость округлил глаза.

– Маркс – это об угнетенных и угнетателях, как ни глянь. И немцу стоило бы выделить женщину в отдельный класс.