— Почему?
— Потому что большинство английских электростанций все ещё работает на угле, включая и те, что снабжают энергией Лондон. Как только иссякнет запас угля на складах, мы с вами будем готовиться к урокам при свечах. Образно говоря, шахтёры держат руку на выключателе.
Мистер Хатчинсон предсказал все правильно. Прошло ещё недели полторы-две, забастовка шахтёров уже шла полным ходом, и у нас дома вдруг погас свет — как раз когда мы сели ужинать. Мама пошла за дядей Глебом, он у нас в доме был за монтёра, но он куда-то уехал вместе со всем семейством. Мы стали ужинать в темноте, почти ощупью, и тут папа звонко шлёпнул себя по лбу.
— Это же не пробки, это забастовка! Писали же в газетах, что в целях экономии угля районы будут поочерёдно отключаться на какое-то время ежедневно.
В последующие дни и недели перебои стали повторяться всё чаще, а промежутки без электричества делались все длиннее. Мы, как и другие семьи в доме, обзавелись свечами и фонарями. Комнаты при таком никогда мною не виданном освещении принимали таинственный вид — по стенам и потолку метались большие чёрные тени, казалось, что все вокруг двигается, перемещается с места на место.
Мама стала готовить обед утром, а не накануне вечером, как прежде, и в магазин за продуктами ходила каждый день: набивать холодильник было глупо при такой нерегулярной подаче электроэнергии. Маме это, конечно, не нравилось. А папа шутил:
— Ничего, ничего, товарищи, надо иметь классовую сознательность. Какие-то у вас, понимаете, мелкобуржуазные настроеньица. И это, Тоня, при твоём сугубо пролетарском происхождении.
— Классовая сознательность у меня есть, — вздохнув, ответила мама, — а вот обедов у вас, кажется, скоро не будет.
— Будем обедать в посольстве, только и всего. Отдохнёшь от кухонных забот.
В посольствах электричество, конечно, не отключалось. Зато уж во всех прочих местах, которые нам время от времени приходилось посещать, нормальная жизнь нарушилась. Собрались мы посмотреть один кинофильм, приехали на площадь Лейстер-сквер, где сосредоточены лучшие кинотеатры, а там всё закрыто, в районе нет электричества. Поехали покупать мне брюки, а в магазине приходится передвигаться, держась за стены: вместо люстр горят свечи в стаканчиках — по пять-шесть на каждом прилавке. Папа вычитал в газете, что для магазинных жуликов наступил настоящий праздник — при таком освещении разве за ними уследишь.
За это газеты тоже ругали шахтёров. Вот, мол, какие эгоисты: им захотелось побольше денег, а страдать должны все англичане.
Папа, читая газету, как-то подумал вслух:
— Ничего, ничего… Ишь, какие гуманисты нашлись!.. Довели подземных рабочих до того, что они меньше почтальонов получают, и ещё обижаться изволят…
— Пап, а почему они получают меньше почтальонов?
— Тут, видишь ли, целый комплекс причин, но основное то, что за последние десятилетия уголь превратился во второстепенное промышленное топливо, главное место заняли нефтепродукты. Самих шахтёров в Англии стало вдвое меньше, чем, скажем, двадцать лет назад, да и они тоже ждали, что многих из них вот-вот сократят за ненадобностью. Вот с ними и делали что хотели, да и профсоюз у них долгое время был ни рыба ни мясо.
— А теперь?
— Профсоюз стал боевым при новом руководстве, а нефти не хватает, кончилась для них дармовая нефть: арабы сами хотят ею распоряжаться. Вот уголёк, стало быть, опять в гору пошёл. Так что шахтёры очень правильно момент для забастовки избрали.
— Значит, они победят?
— Пролетариат, Виктор, всегда побеждает, когда он действует единым кулаком, а не растопыренными пальцами. Историческая истина.
В эту секунду все лампочки опять погасли. А я как раз остановился на том месте «Трёх мушкетёров», где Фелтон явился к герцогу Букингемскому. Так я в тот вечер и не узнал, убил Фелтон, подосланный коварной миледи, её врага, герцога, или нет.
В такие вечера мы с Вовкой устраивались во дворике, если было достаточно тепло, или на лестнице, если было холодно, и тихо беседовали о всякой всячине, пока нас не звали спать.
— Эх, жалко, ты кристмасовскую иллюминацию не увидишь, — посочувствовал он один раз.
— Какую, какую иллюминацию?
Он сказал, что англичане празднуют не Новый год, а рождество, по-ихнему «кристмас», которое бывает 25 декабря. Задолго до него на центральных улицах Риджент-стрит и Оксфорд-стрит зажигаются повешенные поперёк улицы фигурные гирлянды из цветных лампочек. Каждый большой магазин устраивает на своём фасаде собственную световую картинку. На одной Санта-Клаус, английский Дед-Мороз, мчится на санях, запряжённых оленями, на другой какие-нибудь ангелочки с крылышками порхают, на третьей ещё что-нибудь. А на Трафальгарской площади, по соседству с колонной адмирала Нельсона, устанавливают ёлку высотой метров в двадцать. Её каждый год дарят лондонцам норвежцы, это уже тоже традиция. Когда начинает темнеть, ёлка вспыхивает электрическими украшениями, и к ней приходят гулять точно так же, как москвичи ходят гулять к ёлке на Пушкинскую площадь. В этом году ёлку тоже, наверное, привезут, только она уже не засверкает огнями.
Мы с Вовкой говорили между собой: как же это люди жили, когда не было электричества? То есть, значит, без настоящего освещения, без кино, без телефона, без метро, без телевизора, без электроутюгов, без пылесосов и холодильников. Повезло нам всё-таки, что мы живём не тогда, а сейчас.
Но вот приблизился Новый год, и на щитах продавцов газет появилось слово «виктори!». Победа! Шахтёры победили! Папа не ошибся. И мистер Хатчинсон тоже: правительство, сколько ни грозило, так и не посмело двинуть против бастующих войска.
Но понадобилось ещё немало времени, прежде чем огни Лондона совсем перестали гаснуть, а если гасли, то уже действительно потому, что где-то перегорели пробки.
16. ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ПРИ СВЕЧАХ
Один эпизод, происшедший во время шахтёрской забастовки, я сознательно пропустил. Он заслуживает того, чтобы я о нём рассказал особо, не смешивая его ни с чем другим.
Однажды в субботу все старшие классы вместо урока физкультуры погрузились в автобус и поехали в закрытый бассейн. Так бывало через раз: одна суббота нормальная, другая — плавание. Школа арендовала бассейн на целых два часа. Всякий раз у входа мы сталкивались с «красными пиджаками» — с соседней школой.
Так случилось и в ту декабрьскую субботу. Вхожу вместе со всеми и слышу:
— Вик! Вик!
И бросается ко мне Клифф. Протягивает руку и говорит радостно:
— Ух, до чего здорово, что я тебя встретил! А то уж я собирался после школы завернуть к тебе домой. На перемене не мог тебя найти.
— Зачем я тебе так срочно понадобился?
— Понимаешь, Вик, из-за этой забастовки мои родители все колебались, праздновать мой день рождения или нет. А тут неожиданно приехала бабушка, папина мама, и велела обязательно праздновать. Она уже подарок заготовила, и вообще, мол, раньше целые балы в Букингемском дворце устраивали без электричества, свечи в люстрах торчали вместо лампочек. Так что завтра в два часа дня приходи ко мне. Я надеюсь, будет весело.
— А твои родители? — осторожно намекнул я.
— Что — мои родители?
— Они не рассердятся, что ты советского мальчишку пригласил?
— Наоборот! Папа давно хочет с тобой познакомиться.
— Ну да! — не поверил я: чего бы мистеру Дэю-старшему, богатому врачу, знакомиться с обыкновенным советским шестиклассником?
— Честное слово! — сказал Клифф. — Я ему про тебя часто рассказывал, про наши споры у забора.
Он выдернул из тетрадки лист, написал свой адрес и сказал, что это совсем близко от моего дома, и что пусть мой папа только доставит меня, а обратно всех развезёт его папа.
— Что это вы с Клиффом шептались? — спросил Вовка, когда я присоединился к классу.
Я сказал, и он откровенно позавидовал:
— Здорово! Везёт тебе. Я уж сколько здесь живу, а никогда у англичан на дне рождения не был. Папа говорит, что они вообще к себе домой звать не любят, не принято у них. Если зовут, то в кафе или ресторан… А что ты Клиффу подаришь?
Что можно подарить мальчишке, у которого с одной стороны богатый папаша, а с другой — он сам разносит газеты, чтобы заработать себе на велосипед? То ли у него все на свете, кроме велосипеда, есть, то ли ничего нет.
Папа, услыхав о приглашении, прореагировал совсем как Вовка:
— Везёт тебе.
Мама же обеспокоилась:
— В чём же мы его пустим? Рубашки-то, слава богу, есть, а из парадных брюк он вырос. Надо срочно ехать покупать новые. Рубашку наденешь с галстуком, который я тебе подарила.
— Ну да, больно мне надо в галстук наряжаться! — забунтовал я.
— Именно в галстуке и пойдёшь. Или никак.
Папа небольно шлёпнул меня по затылку:
— Не сопротивляйся, Виктор-помидор. Они, может быть, вообще живого советского человека не видали, а ты хочешь в лаптях явиться. И вообще — держи марку.
Пришлось нацепить галстук. С подарком же ломали голову до тех пор, пока мама не вспомнила, что у неё ещё не вынуты из какого-то чемодана советские грампластинки и деревянные расписные матрёшки, среди них одна очень большая. Её-то мне и завернули в специально купленную яркую бумагу, приложив ещё пластинку с «Подмосковными вечерами».
— Вот получит двойку твой Клифф, будет в этой матрёшке прятаться от ремня, — пошутил папа.
В назначенный час он высадил меня у литой фигурной калитки на боковой уличке, по-английски «мьюз», которая действительно находилась от нас в трёх минутах езды. Дом Клиффа, как свойственно старым английским домам, походил на стоявшие рядом — двухэтажный кирпичный коттедж с островерхой крышей из серой черепицы.
Меня впустил сам Клифф, при первом же взгляде на которого я оценил мамину предусмотрительность. На нём был взрослый синий костюм, а на горле переливался, как павлиний хвост, галстук-бабочка. Словом, это был совсем иной Клифф — этакий маленький лорд, принимающий гостей по случаю собственного дня рождения.
Без долгих речей я сунул ему в руки принесённый свёрток. Он опять-таки совсем по-лордовски склонил голову.
— Спасибо, Вик. Я очень рад, что ты смог прийти. Пойдём, ребята сейчас начнут подъезжать, ты первый.
И тотчас же услышали, как перед домом затормозила машина. Потом сразу же вторая, третья, четвёртая. Образовался какой-то автомобильный конвейер у клиффовской двери. Это была та самая английская аккуратность, о которой с восхищением говорил папа. Гости Клиффа съехались одновременно по той причине, что каждый хотел успеть минута в минуту.
Но почему-то никто не звонил в парадную дверь, и мы с Клиффом стояли в прихожей, недоуменно поглядывая друг на друга.
— Это они что-то затеяли, — сказал Клифф наконец, — подвох какой-нибудь. Я их знаю.
— Зачем же они станут затевать подвох на дне рождения?
— Они ещё и не на такое способны, — заверил он меня с непонятной мне гордостью за друзей, способных на любой подвох. — Однажды мы знаешь что устроили…
Тут звонок издал трель.
Клифф с опаской повернул задвижку, быстро распахнул дверь и на всякий случай отскочил назад. И расхохотался, захлопал в ладоши.
В дверном проёме, уцепившись за притолоку, висела живая длиннохвостая обезьянка в красном жилете. Болталась себе преспокойно на двери, и всё, как будто это самое обыкновенное обезьянье дело — кататься на притолоках лондонских домов.
Клифф, сияя, протянул к ней руки, и она охотно к нему пошла.
Он вышел на крыльцо, и снаружи раздалось многоголосое:
Этой короткой весёлой песенкой англичане чествуют друг друга по таким вот особым оказиям. Она состоит из трижды повторяющейся строчки: «Он очень хороший парень», а заканчивается словами: «И этого никто не может отрицать». Только и всего.
Наверняка, я всех друзей Клиффа видел с ним вместе в их школьном дворе, но если так, то я их так же не узнал, как и самого именинника. Откричавшись, они начали чинно входить и, подобно Клиффу, склонять голову, пожимая мне руку. Похоже, их этому учили в школе.
Клифф повторял:
— Спасибо! Большое спасибо! Отлично придумали!
Я, конечно, запутался, кто из них Дик, кто Том, а кто Арчи. Зато они все запомнили, что я — Вик, а потом весь вечер я себя чувствовал кем-то вроде второго именинника. Ребята наперебой расспрашивали меня о том же, о чём расспрашивал Клифф в начале нашего знакомства, и у меня просто язык устал болтать по-английски.
Пример им, я должен заметить, подал отец Клиффа. Когда мы всей гурьбой ввалились в гостиную и Клифф представил меня своим родителям, мистер Дэй-старший, сжав мою ладонь своей ручищей, прорычал:
— Ага, так вон он, этот маленький русский большевик, который подбивает моего сына устроить в Британском королевстве революцию.
Его голос раскатисто ухал, потому я и говорю, что он прорычал. К тому же голова у него обросла гривой, как у льва, только совсем седой. Бросив мне обвинение в подстрекательстве к революции, он грозно нахмурил кустистые брови. Я несколько оробел, мне показалось, что он это всерьёз. Но мистер Дэй трубно хохотнул и довольно увесисто похлопал меня по плечу:
— Не исключено, что ты прав, мой дорогой Вик. Не исключено, что именно в революции мы и нуждаемся, чтобы восстановить нормальное кровообращение в доброй старой Англии. Но мы ещё успеем обсудить этот важный вопрос.
Он меньше всего походил на зубного врача. Скорее на писателя или профессора. Впрочем, Клифф ведь говорил, что его отец увлекается историей, а дантистом ему пришлось стать по наследству.
Миссис Дэй, мать Клиффа, в отличие от своего мужа, точно соответствовала тому «типично английскому» облику, который я привык встречать у Диккенса и Конан-Дойля. Высокая, стройная, неулыбчивая, с очень прямой спиной, одним словом — величественная. Если мистер Дэй сел за праздничный стол в свитере, из-под которого виднелась клетчатая рубашка, то хозяйка встретила нас в переливающемся изумрудном платье, со сверкающими капельками камней в ушах и на пальцах. Слова она произносила врастяжку, как принято у аристократов, — я узнал об этом из телевизионных передач.
Может быть, она и на самом деле происходила из какого-нибудь знатного рода. Наверное, это она захотела, чтобы Клифф учился в «публичной» школе, где носят красные пиджаки с золотым вензелем на кармане.
Подарков Клифф получил всего два: от всех ребят вместе обезьянку и от меня — матрёшку с пластинкой. Родители и бабушка, которая плохо слышала и всё время говорила невпопад, видимо, отдали ему свои подарки раньше. Обезьянка сидела у Клиффа на плече и отнимала у него понравившиеся ей кусочки. А свёрток ему пришлось разворачивать только один — мой.
Вынув матрёшку, он взглянул на меня, как бы спрашивая, что же с ней делать дальше.
— Раскрой её, — подсказал я.
Вторую матрёшку, бывшую внутри первой, встретили дружным смехом. А когда рядом появилась третья, четвёртая, пятая и так далее, ребята пришли в такой восторг, что запрыгали вокруг Клиффа, издавая вопли.
После этого веселье уже не прекращалось ни за столом, ни позже, когда мы играли в «дартс» — оперённые металлические стрелки, которые нужно метать в круглую пробковую мишень, — и в другие игры, которых у Клиффа имелось великое множество.
Перед тем как сесть за стол, миссис Дэй внесла белый торт с горящими свечами и поставила его перед именинником. Он дунул изо всех сил и погасил все свечи — их торчало тринадцать, по числу исполнившихся лет. Все зааплодировали и запели ещё одну обязательную на каждом английском дне рождения песенку:
Что означало: «Счастливого тебе дня рождения, дорогой Клиффорд!»
Едва он погасил свечи на торте, как пришлось зажечь обычные свечи в подсвечниках: шахтёры напоминали, что их забастовка продолжается. Так что большая часть дня рождения Клиффа прошла при свечах.
17. ГЛАГОЛ, КОТОРОГО ЛУЧШЕ БЫ НЕ БЫЛО
При нормальных обстоятельствах замок в Хокхерсте на зимние каникулы тоже превращался в пионерлагерь. Но при таких перебоях с электричеством его организовать не могли, и мы проводили каникулы в Лондоне. Но три январских дня я провёл в другом месте.
В наше посольство часто приходят письма от разных английских организаций: школы, университеты, профсоюзные ячейки, группы молодых англичан, примыкающих к лейбористской, консервативной или либеральной партиям, отделения Общества англо-советской дружбы, объединения ветеранов второй мировой войны просят, чтобы кто-то из советских дипломатов прочёл для них лекцию о Советском Союзе. Все хотят знать, как обстоят у нас дела сегодня и что мы планируем на завтра.
По словам папы, чаще всего такие приглашения присылают члены клуба «Ротари», секции которого есть почти в любом английском городе. Этот клуб объединяет местных чиновников, коммерсантов, промышленников, учителей и профессоров, врачей, то есть не самых бедных граждан Англии.
Почему же они, спрашивается, зовут к себе с лекциями наших посольских работников, да ещё чаще, чем другие?
— Э, братец ты мой, — сказал папа, — теперь эта публика хочет иметь информацию о Советском Союзе из первых рук, а не из своих газет. Всякие там «Дейли» сорок лет их уверяли, что мы лаптем щи хлебаем, сохой на козе пашем, а на сорок первый — хлоп! — вдруг сообщают, что лапотники-то русские первый в мире спутник в космос запустили. Может, газеты у них горят, в частности, и по этой причине.
Поделиться книгой: