Внезапно случилось то, чего никогда еще не случалось С Шабо, но чего он уже давно боялся, хотя и не верил, что это когда-либо произойдет: автоматизм несрабатывал.

Это длилось, вероятно, так же недолго, как приступ панического страха на лестнице, то есть всего несколько секунд; вдруг изо всех пор у него брызнул пот и заструился по лицу.

Он сознавал, что случился срыв, сбой; он выпал из действия, из ритма, и мадам Рош сразу почувствовала неладное и подняла голову, устремив на него недоуменный и тревожный взгляд:

– Что случилось? Я сделала что-нибудь не так?

– Напротив, вы все делаете как надо! Все очень хорошо. Ну, еще последнее усилие... Вдохните!..

Всю свою силу, всю волю напряг он, чтобы опять слиться с нею в одно:

– Задержите!

И снова он заколебался, не сразу вспомнив словосигнал, которого она ждала от него и которое он произносил столько раз...

– Тужьтесь! – вскричал он наконец с облегчением.

На этот раз он полностью овладел собой, обрел точность жестов, связанных чуть ли не математической последовательностью. Но мадам Дуэ заметила его нерешительность. Поняла ли она, что с ним происходит?

Высвободилась головка. Дальше уже было просто, но у него не проходило беспокойство, в голову лезли мысли о возможных и невозможных осложнениях.

– Еще раз... Глотните немного кислорода... Готовы? Вдохните... Задержите... Тужьтесь!..

Он держал в ладонях головку ребенка, бережно высвобождал плечики и повторял, напрягаясь вместе с нею:

– Тужьтесь... Сожмите кулаки... Еще... Еще...

Он раздвоился. Какой-то своей частью он продолжал работу, выполнял ритуальные жесты, и в то же время его одолевали тревожные мысли. Он был уверен, что забыл сделать что-то необходимое, и перебирал последовательно в уме все свои действия, даже усомнился, мыл ли он руки до локтя с мылом. Ему так и не удалось вспомнить, мыл или нет. Ну конечно же, он вымыл их и проделал все, что полагается. Да и мадмуазель Бланш, которая была рядом с ним, когда он готовился к приему родов, непременно бы ему напомнила, если б он что-нибудь забыл.

И к тому же перчатки рвутся редко...

Только что, в несколько минут, он потерял уверенность в себе – профессиональную уверенность. Руки женщины, сжимающие никелированные ручки, были мертвенно бледны. Стиснув зубы, она упорно смотрела на врача.

– Не тужьтесь больше...

Она не осмеливалась расслабиться и, пытая его взглядом, пробормотала:

– Вы его держите? Он живой?..

Он выпрямился, держа за ножки маленького мокрого человечка, и показал его матери.

– Это мальчик, профессор?

– Мальчик, и крупный... Вы же сами предсказали, что будет мальчик, разве не так?

Он перерезал пуповину и передал ребенка мадам Лашер, и мать попросила ее:

– Постарайтесь сделать ему хорошенький пупок, а то у моей девочки такой некрасивый!

Наступил перерыв – ждали, когда выйдет плацента. Ждать пришлось недолго, после чего сразу приступили к туалету роженицы. Напряженность спала. Младенец на весах заливался первым криком.

– Сколько он весит?

– Три килограмма восемьсот шестьдесят граммов... Вы уже знаете, как его назовете?

– Анри, в честь моего второго деверя, который живет на Антильских островах.

Мадам Рош посмотрела на врача, и взгляд ее омрачился:

– Вы ведь чего-то опасались, правда? Был миг, когда я почувствовала, что все идет не так, как вам хотелось... Теперь-то вы можете сказать мне правду... Что вас испугало?

– Ничего, уверяю вас...

– Я думаю, что...

Она замолчала.

– Ну, так что же вы думаете?

– Даже не знаю... Даже не смею этого выразить... Несколько минут мне казалось, что все мои усилия напрасны, что ребенок не живой... Я почти отчаялась... Покажите-ка мне его еще раз, мадам Лашер...

Наступила реакция, и она заплакала, а Шабо держал ее за руку и не знал, что ей сказать.

* * *

Выйдя из клиники, он застал последний солнечный луч, синеватую дымку над Булонским лесом и Вивиану, которая садилась за руль машины.

– Похоже, что вы недовольны. Но ведь все прошло хорошо, и мадам Рош оказалась права, предсказав, что родит мальчика...

Он согласно кивнул. Слова тут не имели значения. Годами страшился он того, что произошло с ним сегодня. Пожалуй, он думал об этом, даже принимая первые роды, еще будучи экстерном в больнице Брока.

– А вдруг я забуду все, чему учился?

Такое бывало с другими, например на экзаменах, особенно если к ним слишком усердно готовились. В какойто миг вдруг оказываешься в пустоте, и чем больше упорствуешь, тем больше мутится в голове.

Он слыхал, что подобный срыв бывает и у актеров, перед сотнями зрителей, даже если они десятилетиями выступали на подмостках. Иные в таких случаях не могли сдержать слез. Другие сжимали кулаки и с ненавистью смотрели в зал.

Хотя он быстро овладел собой, все же у него осталось убеждение, что никогда больше мадам Рош не войдет в клинику со своей обычной беззаботностью. Он вынудил ее усомниться в себе, тогда как ей следовало усомниться в нем.

Он виновен в том, что злоупотребил доверием пациентки, и он чуть было не велел Вивиане вернуться, чтобы пойти к мадам Рош и открыть ей правду.

Но и это было невозможно. Он успокоил бы свою совесть, но принес бы пациентке не пользу, а вред, потому что она перестала бы верить ему, а может быть, и вообще врачам.

Сестры-ассистентки, мадам Дуэ и мадам Лашер, запомнят этот случай, уж от них-то ничто не укрылось, и отныне они будут с беспокойством следить за всеми его движениями и поступками.

– А что, вы действительно не можете найти себе замену хотя бы на несколько дней и поехать куда-нибудь отдохнуть, в горы например?

Ему случалось вместе с Вивианой ненадолго уезжать в горы. И на Лазурный Берег. Уже три года семья Шабо не выезжала на отдых в полном составе – каждый отдыхал сам по себе.

У него не было никакого желания очутиться в горах вместе со своей секретаршей, еще меньше ему хотелось болтаться там в одиночестве, в каком-нибудь отеле или пансионе, под внимательными взглядами иностранцев, путешествующих парами.

В этот миг он почти уверился, что если согласится на предложение Вивианы, то никогда уже не вернется обратно. Он уже представил себе, как выходит из отеля, идет в лес, выбирает удобное место...

Он будет совершенно спокоен, может быть, даже на лице его застынет улыбка. Ему особенно нравилось представлять себе эту улыбку. Новость появится сначала в местном листке. Полицейские опросят персонал отеля. Затем им займутся парижские газеты:

"Известный врач... "

Как поступит с клиникой жена? Ее брат Филипп имеет долю в дохода с клиники и, вероятно, возьмет на себя административное управление, что, конечно, очень обрадует его.

У Одэна нет ни веса, ни достаточно солидной репутации, чтобы получить должность главного врача. Значит, кандидатуру станут подыскивать среди его коллег, и он мысленно представил себе список известных ему имен, вычеркивая одни, вписывая другие.

Домой он вернулся без десяти пять. В консультационном кабинете Вивиана спросила, имея в виду миссис Маркхэм, которая вот-вот могла появиться:

– Вы ей сделаете подкожное впрыскивание?

– Да.

– Пять кубиков?

Должно быть, он подтвердил, потому что она подготовила шприц, положила перед ним карточку пациентки и зашла в комнатку у самого входа – там она обычно работала.

Он терпеливо выслушал объяснения англичанки, употреблявшей самые неожиданные слова, задавал ей вопросы, делал заметки, затем, уже в соседнем кабинете, провел ее за занавеску, чтобы она могла спокойно подготовиться к процедуре, надел белый халат и разложил инструменты.

Выслушивание. Измерение артериального давления. Вагинальный осмотр. Измерения. Взвешивание... Бутылочка, которую она приносит полной в картонной коробке; пустая бутылочка, которую она почти всегда забывает, и Вивиане приходится выбегать за ней в сад. На седьмом месяце... Пятнадцатилетний сын от первого брака... Если ее визит приходился на четверг, сын ждал ее в приемной...

Наконец, молоденькая мадам Салиган, дочь бывшего министра, жена инспектора по финансам. На пятом месяце. Примерно та же рутина, разве что мадам Салиган не закрывает рта и даже уходя, на пороге, требует дополнительных объяснений и задает новые вопросы.

Теперь одна Вивиана нарушала покой его кабинета:

– Вы будете диктовать письма?

– Не сегодня.

Она никогда не спрашивала:

– Пообедаем вместе?

Нет, она говорила:

– Какие у вас планы?

Планов не было.

Он почувствовал, что она огорчилась; в конце концов, она, вероятно, и вправду обеспокоена его состоянием.

– Вы не собираетесь сегодня уходить? Может быть, поставить машину в гараж?

– Не стоит.

Было без четверти семь. Он редко освобождался к этому часу.

– Не забудьте принять лекарство через сорок пять минут.

– Спасибо.

– До свиданья, профессор.

– До свиданья.

Она еще шла садом, когда зазвонил телефон. Он узнал голос жены:

– Я не помешала? У тебя клиентка?

– Я один.

– Извини за настойчивость. Ты уверен, что действительно не можешь прийти к Филиппу на обед? Я у них. Филипп требует, чтобы я тебе позвонила.

Он уже отказался от этого обеда, когда она заговорила о нем несколько дней назад.

– Послушай, Жан. Я все-таки думаю, если ты, конечно, не слишком устал, что тебе следовало бы зайти ненадолго, хотя бы на кофе. Между нами, у Филиппа есть причины настаивать на твоем приходе. Его тесть хочет попросить тебя о какой-то важной услуге.

– Передай Филиппу, что я постараюсь прийти.

– Ты обедаешь дома?

– Еще не знаю.

– Дети вернулись?

– Я никого из них не видел.

– Ну, до скорого. Отдыхай.

Все как сговорились – отдохни да отдохни! Что бы с ними со всеми было, если б он все эти двадцать лет не трудился как каторжный, вернее он трудился всю свою жизнь, начиная с детства и юности, когда упорно добивался стипендий!

И что с ними станется, если он вдруг остановится? Все рухнет, все пойдет прахом – и дом на Анри-Мартэн, и клиника, и уютные существованьица, пристроившиеся к нему.

Кристине, как и Вивиане, не хватает психологической проницательности. Ни одна из них так и не поняла, что вне своей профессиональной деятельности он просто перестал существовать. Кристина, возможно, винит его за то, что он от нее отдалился, не интересуется ее жизнью, не отвечает на ее законные супружеские притязания. А Вивиана, хотя бы сегодня вечером, вероятно, думает примерно то же самое на свой счет.

Им даже не приходит в голову, что они сами упустили его. Никто и никогда не позаботился о том, чтобы дать ему... Дать – что? Он мучительно подыскивал нужное слово, но вдруг понял, что никакого дополнения здесь не требуется. Дать – и все. Принести ему хоть что-то в дар.

Для них, как и для всех остальных, он был самый сильный – мужчина, профессор, исповедник, податель физического и морального благополучия, его главная обязанность – внушать доверие.

Каждый приходил к нему и рассказывал о своих бедах, а он должен был всех утешить. Он преуспел. Он приобрел ученые звания, репутацию, почести, и сверх того он зарабатывал много денег.

На что же он жаловался? Чего ему не хватало?

Филипп, его шурин, которому так хотелось видеть его у себя в этот вечер, был всего лишь мальчишкой, когда Шабо встретил Кристину. Семья жила в пригороде, в Вильнев-Сен-Жорж, где отец Кристины занимал должность директора в филиале банка.