Настоящая сказка

Анастасия Редькина

Настоящая сказка

– Пошевеливайся, лентяйка. Ждать не буду. Холодно, – ворчливо бросила старуха вполоборота, прибавив шагу, и ёжась от ледяного ветра.

   Трехцветная Кошка, неторопливо вышагивающая следом за ней, невозмутимо махнула хвостом, и даже усом не повела. Тогда старуха остановилась посреди аллеи, усыпанной желтыми листьями, и обернулась, нетерпеливо постукивая остроконечным мыском потертой коричневой туфли. Кошка, ничуть не меняя темпа, подошла, и села, подняв на старуху пронзительно-болотные, круглые, как пятаки, глазищи.

– Издеваешься?

   Вопрос, видимо, считался в их паре риторическим. Протяжно вздохнув, старуха плотнее запахнула воротник зелёного, видавшего виды, пальто, и продолжила путь, замедлив, однако, шаг. Какому-то праздному наблюдателю могло показаться, что Кошка, едва заметно, но вполне удовлетворенно, кивнула, встала и пошла рядом, лениво помахивая разноцветным хвостом. Но ему, разумеется, показалось.

   Они жили вместе давно. Хотя, понятие «вместе», в данном случае, плохо отражает истинную суть этой связи. Они продолжались друг в друге, составляя единое целое. Порой, им не нужно было слов, хватало одного взгляда, поворота головы, легкого движения телом. Настоящий кошмар одинокой женщины – старость и Кошка. Но кто бы посмел сказать им это в лицо?

   Старуха никому не доверяла. Мяла скрюченным артритом пальцем свежий хлеб в булочной. Всегда, без исключений, пересчитывала сдачу. Носила свой древний ридикюль, крепко вцепившись в него, словно ожидая, что его в любой момент могут выхватить из ее сухих, покрытых морщинами, рук. Смотрела только прямо перед собой, гордо задрав длинный, с горбинкой, нос. Соседи считали ее сумасшедшей, но боялись. Даже лебезили. Встречая у подъезда, бормотали заискивающе «зрааассти, Ядвига Яновна» глядя в пол. Все знали, как ее зовут, хотя она не могла припомнить случая, чтобы с кем-нибудь знакомилась. Кошку же звали просто Кошка. Но чувства собственного достоинства в ней было ничуть не меньше, чем в хозяйке.

   Никто не помнил, откуда эта парочка взялась. Даже закоренелые старожилы подтверждали – когда бы они не вселились в этот старый, давно нуждающийся в сносе, дом – Ядвига уже жила там. В компании Кошки. Множились и разбегались, передаваясь из жарких уст в напряженные, любопытные уши, слухи. Похоже, что она беглая полячка. Уж, наверное, из королевских – только на осанку посмотрите! Кажется, ей скоро сто лет. Вроде бы, муж погиб. Поговаривают, был сын – да исчез…

   Ни один из слухов не был правдой. Но и откровенной лжи сочинять боялись. И вообще, проходя мимо двери квартиры с номером 6, на всякий случай через плечо плевали – а то и крестились. Кто ее знает, эту бабку.

   Новые соседи в их доме были редкостью. Эти захудалые квартирки на окраине цивилизации трудно продавались, ещё труднее покупались, хоть и стоили, по городским меркам, бесценок. Аварийный дом, неопределенное будущее. Поэтому, когда у первого подъезда остановился грузовик, и весёлые рабочие засновали туда-сюда с коробками и комодами, весь двор замер в нетерпении. Ждать пришлось не долго. Вслед за вещами прикатила старенькая красная машинка с новыми жильцами. Молодая женщина, симпатичная, с грустными, уставшими глазами. Мужчина, высокий, худой, как жердь, и заросший щетиной. А с ними – девчонка лет семи. Такая худенькая, прямо прозрачная. Два синих банта, тоненькие косички, скрученные баранками, застиранное платье в цветочек на плечах, как на вешалке болтается. Коленки сбитые, а на лице одни глаза – огромные, зеленые, с желтыми крапинками. Необыкновенные глаза, такие раз увидишь – не забудешь. Хоть и сама – мышонок серенький, неприметный.

   Соседи оказались тихие, неудобств не доставляли, да и в целом, жили нелюдимо. Мужчина пропадал на работе, приезжал поздно. Женщина же сидела дома, лишь изредка выходила до магазина, крепко держа дочь за руку. Во двор девочку гулять не отпускали, а может, сама не хотела – кто ж знает. Жизнь шла своим чередом.

   Однажды вечером, в конце осени, Ядвига Яновна возвращалась домой с ежедневной прогулки. Кошка вальяжно выхаживала чуть позади, помахивая хвостом. Старуха двигалась стремительно, прямая, как струна, глядя строго перед собой, сжимая в узловатых пальцах сумочку, и что-то бормотала себе под нос. В общем, все шло своим чередом. Если бы около входа в подъезд не произошла одна забавная вещь.

– Ой, какая хорошая киска!, – пискнул тоненький голосок.

   Изумленный взгляд кошки мог стать достойной иллюстрацией самого страшного кошачьего кошмара. «Хорошая киска» не успела даже сказать «мяу», как оказалась в объятиях чьих-то хрупких ручонок. Старуха обернулась, поискав глазами неожиданный источник раздражения, и увидела маленькую девочку. Та сидела на корточках возле застывшей, как истукан, от такой фамильярности, Кошки. Обе таращили друг на друга зелёные глазища.

 Ядвига Яновна кашлянула. Потом ещё раз, и ещё. Никакого эффекта не последовало. Никто не бросился врассыпную, как обычно это делали соседские мальчишки-хулиганы. Не отошли в спешке, пряча глаза, как местные кумушки, собирающие про неё сплетни. Не опустили голову, буркнув «Здрасссссти», как спешащие мужики у лифта. Непорядок. Пришлось прояснять ситуацию.

– Ребёнок, отпусти Кошку. Ей неприятно.

Девочка, удивлённо, подняла глаза, не разжав, впрочем, объятий.

– Разве обниматься бывает неприятно?

– Ещё как. Особенно с не знакомыми. Заведи себе хомячка, и с ним хоть облизывайся.

– Так это разве ваша кошка? Я думала, она сама по себе гуляет…

  Тут Кошка скосила глаза на старуху, и любому праздно зевающему прохожему бы померещилось, что взгляд ее торжествовал. Но прохожих рядом не было, а Кошка перевела чуть более благосклонный взгляд на ребёнка. Ядвига хмыкнула неопределённо.

– Сами по себе только блохи заводятся. У тебя, девочка, есть блохи?,– и старуха обвела ребёнка оценивающим взглядом.

– Думаю, нет. Не уверена…, – задумалась девчонка, чем ввергла Кошку в очередной культурный шок.

– Ну вот выясни, для начала, а потом уже обнимайся с посторонними котами. А лучше заведи своего…, – разговор начинал Ядвигу утомлять, хотелось домой. Налить чаю, сесть в любимое, потертое кресло с деревянными подлокотниками…

– Мне мама не разрешает. Ни кота, ни кошку, вообще никого…

– Какая неприятная женщина твоя мама. Кстати, где она! Ребёнок гуляет один, пристает к кому ни попадя…

– Да нет, что вы! Моя мама – очень приятная! Она самая добрая на свете. Мама в магазине гречку купить забыла, вот оставила меня тут, сама обратно побежала. Просто мне животных заводить нельзя…

– Аллергия?, – насмешливо скривилась старуха,– так все родители детям врут, когда не хотят животных заводить.

  Девочка отпустила, наконец, кошку, и поднялась в полный рост, сдвинув на лоб съехавший, ярко красный, явно самодельный, вязаный берет. Она была очень худая, просто прозрачная. Тонкие, с выпирающими косточками, запястья торчали из рукавов давно ставшего маленьким пальтишка. Кончик остренького, как у лисички, носа покраснел, то ли от злости, то ли от смущения. Кошка, пользуясь возможностью, запрыгнула на первую ступеньку перед входом в подъезд, подальше от странной девочки.

– Моя мама никогда не врет! Просто я болею очень редкой болезнью, у меня неправильная кровь. И Мама боится лишних инфекций в доме. Даже гулять мне не позволяет…

  Ядвига Яновна замерла на несколько секунд, уже занеся ногу над ступенькой. Обернулась, осмотрев девочку ещё раз с ног до головы. Затем, равнодушно пожав плечами, устремилась в подъезд, приоткрыв дверь сначала Кошке. Перед тем, как ее захлопнуть, обернулась, поддавшись какому-то неопределённому порыву, и сухо бросила девочке:

– Ну, пока.

  Малышка улыбнулась, и помахала рукой, глядя, конечно, на Кошку, а не на старуху.

   С того самого дня жизнь Ядвиги Яновны изменилась. Точнее, приобрела некоторый странный вектор, отстраненный интерес. Она сама бы никогда себе в этом не призналась. Да что там говорить, старуха плюнула бы презрительно на ботинок тому, кто посмел заподозрил ее в таких глупостях. Но факт остаётся фактом: она стала следить за соседями. Точнее, за девчонкой.

   Утро начиналось обыденно. Ядвига вставала рано, варила себе и Кошке кофе. Себе жгуче чёрный, Кошке – с молоком, в красивое фарфоровое блюдце. Завтракали за кухонным столом. Старинная, явно антикварная чашка и блюдце торжественно ставились на льняные, ручной работы салфетки. Еды к завтраку не полагалось – рано ещё. Пили кофе в тишине, под размеренный стук маятника древних часов с кукушкой, чинно стоявших в углу. Когда нахальная птица выскакивала наружу, оповещая о том, что пробило 7 – обе сожительницы вздрагивали от неожиданности. И Кошка бросала на кукушку такой взгляд, что та, оттарабанив рабочую программу, спешила скрыться подальше, в безопасности часов, от этой маньячки. Ядвига насмешливо цокала языком:

– Даже не надейся.

  Кошка щурила зелёные глазища, и сердито мела хвостом. Мол, посмотрим. Кукушка в часах бесшумно молилась всем своим кукушечьим богам.

   Затем, пушистая хамка запрыгивала на подоконник, и, глядя во двор, нагло оповещала:

– Мяу.

  Ядвига, стараясь скрыть любопытство, уточняла:

– Вышли?

  Кошка задумчиво сужала зрачки в две тоненькие щелочки. Вышли, значит. Старуха подходила к окну, и всматривалась в спину женщины с ребёнком, выходящих из подъезда. Они с кошкой уже знали: идут в поликлинику. Как-то удалось подслушать случайный разговор. Вернутся, значит, около девяти.

    Цепкий взгляд Ядвиги Яновны подмечал все. И старую, поношенную одежду. И потертые ботинки. И усталые, запавшие глаза женщины. И стыдливо заштопанные локти на пальто у девчонки. А особенно – то, как крепко держит мать ее за руку. Не отпуская ни на минуту. От этого в груди разливалось что-то едкое, жгучее, непривычное, от чего хотелось тут же отойти от злосчастного окна. Но ноги не шли. А ладонь тянулась к единственному другу на всем свете – к Кошке, которая такое панибратство, в целом, считала оскорбительным. Но в эти утренние минуты терпеливо сносила короткое, сухое, еле ощутимое прикосновение к своей драгоценной шерсти.

   Когда парочка скрывалась за углом, начинался второй акт утренней пьесы. Мужчина выходил на работу. Это зрелище было забавным, и уже не вызывало болезненной этой жажды. Скорее, типично женское, снисходительное ехидство, присущее всем одиноким и самостоятельным дамам зрелых лет. Вначале он выбегал в одних тапочках на босу ногу, суетливо кутаясь в куртку. Заводил машину, часто не с первого раза. После каждой неудачи наблюдательницы иронично переглядывались. Затем, достигнув успеха, Мужчина возвращался домой. И выходил минут через десять, уже одетый в коротковатые брюки и коричневый свитер. Сверху накинута все та же куртка, на ногах все те же тапочки. Подходил к машине, прикуривал сигаретку.

В эти секунды Ядвига Яновна судорожно начинала шарить по карманам строгого домашнего платья, потом уже вспоминала, что не курит больше. После, Мужчина садился в машину и отъезжал от подъезда, затем лишь, чтобы через минуту вернуться, и, бормоча проклятия, и прожигая взглядом старенькие наручные часы, унестись домой. И выбежать снова, обутым в коричневые ботинки. Затушить недокуренную сигарету, прыгнуть в тарахтящую из последних сил машину, и укатить уже, наконец, на свою неведомую работу. Такой концерт повторялся чуть ли не через день, и утренний наблюдательный пункт, порой, превращался в тотализатор. Ставки делала и принимала Ядвига Яновна. Кошка благосклонно поощряла.

   Своё патологическое любопытство старуха объяснить, конечно, могла. Слишком многие, запекшиеся от времени, но ничуть не затянувшиеся, раны начали кровоточить с того злополучного знакомства. Но делиться своими, покрывшимся плесенью, тайнами, она не собиралась. Отнюдь. Слишком много воды утекло. Слишком много кирпичей потрачено на возведение этой стены, отделяющей мир ее прошлого от мира реального, современного. Но эта девчонка… Такие яркие глаза они с Кошкой за всю свою долгую жизнь встречали один-единственный раз. Ядвига потом специально вглядывалась в соседские. Что у женщины, что у мужчины, такого цвета не наблюдалось. Обычные, ничем не примечателеные, серо-зелёные. А у этой… Пришлось даже достать из пыльной шкатулки старый перстень с огромным изумрудом. Оттенок точь-в-точь. Хоть и воспоминания он будил не радостные, однако Ядвига надела его на привычный, левый безымянный палец, и рука знакомо заныла от такой забытой, за долгие годы, тяжести.

  Шли недели. Осень, протестуя нервными, мокро-снежными, ветреными истериками, все-же, неизбежно, перетекала в зиму. Наблюдение переросло в привычку. Странную, но безобидную. Однажды, сумрачным декабрьским утром, Ядвига стояла у окна, уже без лишнего стеснения поглаживая Кошку. Женщина и девочка вышли из подъезда, взявшись за руки, было видно только их ссутулившиеся, в попытке согреться, спины. Внезапно, порывом ветра, с женщины сорвало и бросило под ноги, в беспощадную, провинциальную кашу из дождя и снега, ее берет. Единственный головной убор, на сколько могла судить невидимая наблюдательница. Женщина замерла, потом медленно отпустила руку дочери, присела на корточки рядом со злосчастной шапкой, и заплакала. Горестно, беззвучно, не вытирая слез. Так плачут, когда наступают на последнюю черту самообладания. Так изливают из себя последние капли мужества и терпения.

   Девочка стояла и ждала, неподвижно, положив матери руку на вздрагивающее от рыданий плечо. Затем обернулась, и, впервые заметив Ядвигу в темноте оконного проема, помедлив, помахала приветственно ладошкой. Возможно, Кошке. Даже, в общем-то, скорее всего. Старуха прикрыла глаза, завернувшись плотнее в пуховый платок, и отошла в глубь кухни. Кошка же продолжала таращить во двор свои проницательные, какие только у Кошек бывают, глаза.

   На следующее утро соседи не вышли из дому. Два приема кофе и даже первый завтрак давно прошли. В поликлинике наступил и закончился обеденный перерыв. Кошка не отходила от окна, Ядвига сохраняла деланное равнодушие, но, то и дело, подходила к подоконнику. То занавеску поправить, то полить засохшую давно герань.

   К вечеру к подъезду подкатила, дребезжа ржавыми внутренностями, районная скорая. У Ядвиги защемило сердце от дурного предчувствия. Неопределённого возраста усталая врач, тяжело вздыхая, вывалилась из кабины и направилась к дому. За ней плёлся санитар с кислой миной. Минуты тянулись томительно. Старуха стояла неподвижно, постукивая узловатыми, сухими пальцами по подоконнику. Из подъезда показался санитар, ещё более недовольный, чем в начале визита. За собой он тащил носилки. Женщина-врач придерживала дверь подъезда с таким видом, будто ее вообще это не касается. Их фигуры загораживали обзор, и было не понятно, кого несут. Когда показался второй носильщик, усталое сердце старухи бухнуло о грудную клетку и замерло, пропуская удар. И ещё удар. Мужчина из соседней квартиры, с красными глазами, хмурый и не бритый, худыми побелевшими пальцами вцепившись в ручки, помогал санитару. Кошка, коротко и вопросительно мяукнув, обернулась на Ядвигу.

– Да не вижу я ничего! Загородили, идиоты!..

 В голосе старухи промелькнуло отчаяние пополам с горечью. Ну зачем, для чего ей вот это сейчас! Когда, казалось, все в прошлом. Когда кошмары, преследовавшие ее каждую ночь, стали чуть менее цветными, как старая кинопленка. Когда злость, ядовитая, желчная, пропитавшая когда-то все ее существо, перестала плескаться, а похожа стала на озерную гладь – иногда покрываясь легкой рябью раздражения, но уже не вздымаясь волнами, не отравляя пенными своими гребнями разум. А теперь, из-за этих чертовых соседей, ее сердце кровоточило, а душа – ведь была же у неё душа! – покрывалась иголками ненависти и бессилия, как и тогда, давным-давно.

   Носилки погрузили в машину, и скорая отъехала, громко скрипя своими натруженными за долгую службу суставами. Мужчина стоял на улице, в дырявых тапках на босу ногу, и смотрел ей вслед. Все стоял и стоял. Его густая, взлохмаченная шевелюра уже побелела, покрываясь тонким слоем снега, сыпавшего сегодня с утра не переставая. А он все стоял, словно мог что-то изменить.

   Ядвига уже ушла в комнату, устав волноваться, когда задребезжал дверной звонок. Кошка и женщина недоуменно переглянулись. Ошибся кто-то? Обе не помнишь случая, чтобы к ним добровольно приходили незнакомцы. Обычно даже почтальон обходил квартиру номер 6 стороной, да и писем сюда не присылали. А надоедливые газетенки и рекламные листовки, неизменно, высыпались из рук, и разлетались по всей лестнице, как только ему приходила мысль предложить их Ядвиге. Почтальон собирал их, то неумело осеняя себя крестом, то чертыхаясь и сплёвывая через плечо. Старуха иногда развлекала себя этим зрелищем через дверной глазок.

   Теперь же звонок звучал настойчиво, требовательно и нервно. Хозяйка пошла открывать. На пороге стоял, смущенный и растерянный, мужчина из соседней квартиры. Ядвига вопросительно посмотрела на него, сохраняя при этом деланное равнодушие. Не смотря на личную заинтересованность, репутация прежде всего.

– Эээ… Добрый день. Вечер. День. Не важно,– с ходу запутался сосед, и мучительно покраснел даже сквозь давнюю небритость.

  Ядвига сдержано кивнула в знак приветствия, на порог мужчину не приглашая, но и дверь не закрыла. Ждала.

– Я тут вот что… Вы извините, Бога ради! Я сосед ваш.

   Ядвига поморщилась при упоминании высших сил, как от зубной боли. Отношения с Богом у неё были специфические, что уж говорить. Мужчина, ещё более смущенный из-за отсутствия хоть какой-то реакции, продолжил:

– У меня беда случилась, понимаете? Нину забрали… Маша осталась! А мне что делать? Пол дня уже и так из зарплаты вычтут… А у Нины лихорадка, сказали – воспаление легких. Увезли! А мне на работу надо… С Машкой что? Не с собой же! Больничный возьму – уволят. Уволят – лекарства не купим, обострение начнётся, рецидив… Господи. Что я вам-то это все… Извините. Правда, извините. Я пойду , до свидания!

  Он уже развернулся, чтобы вернуться к себе, когда старуха обрела дар речи.

– Маша – кто? Нина – где? Извольте выражаться яснее, молодой человек. Иначе мне никак не удастся вам помочь.

Сосед облегченно выдохнул, почувствовав надежду, и затараторил:

– Ниночка, жена, заболела. Всю ночь горела, бредила страшно, утром рано скорую вызвал. После обеда дождались – так она уже без сознания лежала. Ее в больницу увезли! А Машка – дочка, ей 6 лет. Она болеет, но она не заразная. Ей в садик нельзя, там инфекции… Мне на работу нужно, как я ее брошу… Вот я и подумал, что вы… что она… что с вами… В общем, вот...., – выпалил это на одном дыхании, и стоит, ждёт приговора, как провинившийся  мальчишка.

   Дети, какие же они, в сущности, ещё дети… Ядвига стояла молча, тщательно скрывая за суровой маской облегчение, накрывшее ее тёплой, почти болезненной волной после слов мужчины.  Мама, не девочка. Все равно, конечно, беда. Но не ещё один ребёнок. Только не это.

– Хорошо, ведите этого вашего ребёнка. Но не думайте, что я вам тут нянька. Посидеть посижу, но сюсюкаться – увольте…

   Старая добрая, исправно работающая привычка – отстранится, не называть по имени и не прикасаться к чужим детям. Слишком больно, слишком остро потом их отпускать.

– Вы серьезно? Правда? Я сейчас!

   Сосед опрометью бросился в свою квартиру, и через минуту появился вновь, таща за руку уже до каждой веснушки знакомую девчонку. Подвёл к старухе, присел перед дочерью на корточки:

– Машунь… Останься с бабушкой, ладно? Она добрая, у неё вон, киска какая милая! (На этих словах «милая киска», выглядывающая из-за двери, скосила глаза к переносице от возмущения). А мне на работу бежать нужно, потом к маме в больницу, я вечером приеду. Хорошо? Будь умницей!

  И, клюнув дочь в щеку после этого воодушевляющего напутствия, мгновенно унёсся на улицу заводить свою колымагу, словно боялся, что Соседка передумает.

Машенька не выглядела испуганной или растерянной. Она только устало и очень по-взрослому вздохнула, пробормотав себе под нос: «Снова в тапочках ускакал…», чем моментально завоевала расположение и старухи, и Кошки. Обе молча посторонились, впуская девочку в дом.

   Девочка осторожно, почти на цыпочках обходила комнаты. Старуха преследовала ее по пятам, но держась в стороне, наблюдая. Комнат было две – гостиная и спальня. И ещё, конечно, кухня. Вся квартира была заставлена старинной мебелью, поверх которой тут и там лежали кружевные салфеточки и льняные скатерти. Пузатый, с дутыми дверцами комод. Часы с кукушкой. Стулья, высокие, с резными спинками и мягким сиденьями, обтянутыми шелковистой тканью – Маша осторожно, одним пальчиком потрогала и тут же отдернула руку – ещё испачкаются.... Да и в целом, обстановка была вызывающе буржуазная, без советского шика. Даже ковров на стенах, вопреки сомнительной моде, не было, как и телевизора, и даже радио. Девочка мигом обратила на это внимание:

– А почему у вас нет телевизора?

Ядвига хмыкнула, но ответить соизволила:

– А зачем он мне?

– Ну… новости страны узнавать, мира… фильмы смотреть! Мы с мамой всегда вечером смотрим.

– Новости, говоришь… а зачем мне их знать. Я в окно все новости вижу. В магазин иду – и тоже вижу. А остальное – пыль. Что мне нужно, то я и так ведаю, без всяких ваших ящиков бесовских. Хотя, конечно, умеют делать, черти, когда надо мозги запудрить. Даже уважаю.

Девочка помолчала. Потом спросила:

– А вас как зовут?

– Ядвига Яновна.

– А меня – Маша… а почему у вас такое имя необычное? Как из сказки?

 Ядвига и Кошка переглянулись. Вот девка-то…

– Так кто ж его знает. Ладно, пойдём руки мыть и чай пить. Отец-то, поди, и покормить тебя забыл?

   Обедали в тишине. Девочке предложено было молоко, белый хлеб с маслом и какое-то интересное варенье – хозяйка сказала, из сосновых шишек. Сама же она с Кошкой, по обыкновению, пили кофе. Кукушка, выглянув на ежечасную побудку, поперхнулась своим первым же «Куку». Впервые, за всю ее долгую, антикварную жизнь, в этом доме принимали гостей. Чудные дела творятся!

Маша жевала, задумчиво качая под столом тоненькой ножкой. Потом спросила, незаметно перейдя на ты, и звучало это уместно и правильно, как звучит только от очень маленьких детей, разговаривающих с очень-очень взрослыми тетями:

– А у тебя дети есть?

Ядвига сжала фарфоровую чашку в артритных пальцах так, что казалось, та сейчас лопнет.

– Нет, – ответ бросила сухо, как горсть гороха на мерзлую землю.

– А почему?, – не отставала девочка, прихлебывая молоко.

  Кошка от такой наглости просто онемела. Если кошки вообще способны онеметь. Кукушка, подслушивающая за дверцей часов, и вовсе слегла с птичьим инфарктом.

– Не люблю детей. Представь себе. Раздражают.

   Маша нахмурилась, на маленьком личике отразилось недоверие.

– Это же не правда! Ты добрая. Ты каждый день меня в поликлинику из окна провожаешь! Я знаю, я видела. И мама видела! Разве так делают те, кто детей не любит? Мама говорила, что ты, наверное, скучаешь по своему ребеночку. Раз все время на меня смотришь! Но ведь ты уже старенькая… Значит, твой ребёнок уже совсем взрослый! Ты не думай, я не глупая, хоть в школу и не хожу – а жизнь понимаю получше взрослых. Это про меня так Папа говорит, когда думает, что я сплю и не слышу.

   Кошка посмотрела на девочку с таким уважением, словно увидела чудо. Старуха же не удивилась вовсе. Только сидела молча, глядя в удивительно-зелёные глаза этого странного ребёнка. Посланного ей сейчас, в конце такой долгой, такой неприлично долгой жизни, то ли в радость, то ли на беду. И ей было спокойно. Наверное, впервые. Странное чувство… Не нужно прятаться. Не нужно строить ледяную стену холода. Маленькая девочка смотрела внимательно, не отводя взгляда. Ждала ответов на свои вопросы. Ядвига вздохнула, и, осторожно, как будто боясь обжечься, погладила ее по волосам.