Максимка, Толик и каляки-маляки

И вот я и Тёма пошли в магазин, потому что закатывать банки с огурцами мы не умеем. Магазин располагался на окраине дачного посёлка, никаких дорог переходить не надо, поэтому мама отпускала меня и Тёму за хлебом. Мне было девять, а Тёме восемь лет, я уже перешёл в третий класс, а Тёма во второй.

Где-то на полпути к магазину мимо нас пробежал незнакомый пёс. Опередив нас, он неожиданно остановился и стал прислушиваться к чему-то, а потом как помчался, как помчался со всех сил вперёд по дороге, как будто опаздывал на очень важное мероприятие. Пройдя ещё немного, мы услышали лай собак, и чем ближе мы подходили к магазину, тем сильнее становился этот лай, и было понятно, что собак много.

Недалеко от магазина была железнодорожная станция, а рядом дорога со светофором и перекрёстком, мы эти места хорошо знали потому, что отсюда всегда ездили с родителями на электричке домой. Лай собак становился всё громче и громче.

– Чего это вдруг они так разлаялись? – спросил я. – Посмотрим, Тёма?

– Посмотрим, – ответил нерешительно Тёма и взял меня за руку.

Подойдя к светофору, мы увидели такую картину: в обе стороны дороги стояли машины, движение было полностью перекрыто, а на перекрёстке, кувыркаясь, отскакивая и вновь налетая друг на друга дрались две стаи собак; с каждой стороны их было штук по десять, не меньше, и все они лаяли, рычали, и вой стоял просто страшный.

На перекрёстке собрались люди, но перейти дорогу они не могли – стояли и смотрели на дерущихся собак, как будто это цирк какой-нибудь. Потом водители некоторых машин стали гудеть, но собаки не обращали на них внимания и продолжали лаять, кувыркаться и драться.

– Это они территорию делят, – сказал стоящий рядом с нами высокий мужчина в белой кепке, футболке и джинсах.

– Вы правы, – ответила ему молодая женщина в тёмных очках, соломенной шляпке и длинном, цветастом сарафане, – одна стая с этой стороны железной дороги, а другая с противоположной. Мне кажется, я даже знаю некоторых, – женщина сняла очки и начала рассматривать дерущихся собак.

Мне эти её слова «про некоторых» сразу напомнили мою учительницу Софью Михайловну, как она смотрит на меня поверх очков, съехавших на кончик носа, и говорит: «Я вижу, некоторые меня не слушают и заняты на уроке неизвестно чем, придётся вызвать их к доске».

От этого воспоминания я на минуту забылся, а потом услышал, что водители стали гудеть очень громко и дружно. Этот настойчивый и тревожный звук собакам явно не нравился, и они стали разбегаться.

Мы купили буханку чёрного, два батона белого хлеба и шесть больших, мягких, посыпанных маком бубликов. Мама не разрешала нам есть на улице, говорила, что это неприлично, некрасиво, и что руки надо мыть перед едой, но от бубликов шёл такой вкусный и аппетитный запах!

Мы с Тёмой отломили по маленькому кусочку, корочка так приятно хрустела, и мякушка была свежая, тёплая, будто только из печки, а потом откусили ещё и ещё… так мы шли и ели бублики, и уже по целому бублику съели. На улице тепло, солнце светит, птички поют, настроение отличное, вечером пойдем с папой на озеро купаться, мы с Тёмой ещё головастиков будем ловить, их много у берега, мы и сачки приготовили.

Впереди нас шёл пожилой мужчина с сумкой в руке, мы видели его недавно в магазине.

Сумка его была набита продуктами, поверх которых лежал завёрнутый в плотную, коричневую бумагу длинный кусок мяса. Я видел такой кусок мяса у мамы на кухне, она варила из него суп и называла как-то странно – грудинка. Мужчина шёл и размахивал сумкой, отчего грудинка раскачивалась в разные стороны.

И тут, откуда ни возьмись, на дороге появился небольшой пёс, чёрный, с длинными, висячими ушами, вроде соседского спаниеля, но не спаниель, нет, дворняжка похоже.

Вначале он шёл рядом с Тёмой, потом приподнял голову, поводил носом и вскоре пристроился за сумкой мужчины.

Мясо раскачивалось вправо-влево в такт шагов мужчины, а вслед за мясом вправо-влево поворачивалась голова собаки, идущей за сумкой. Я и Тёма идём следом, смотрим и даже забыли про бублик. Наконец, собака не выдержала и прихватила мясо зубами, но видно не сильно, потому что мясо лежало всё также, только едва качнулось. Мужчина, почувствовав что-то, потряс сумкой и пошёл дальше.

Но запах мяса манил собаку, она приблизилась, схватила и потянула его на себя, и мясо стало съезжать вниз, того и гляди упадёт. Зашелестела бумажная обёртка, и пёс, испугавшись, прыгнул в высокую траву на обочине и исчез. Мужчина остановился, поправил съехавший кусок мяса, потом оглянулся, увидел меня и Тёму, погрозил нам пальцем и пошёл дальше.

Идём мы, идём, и тут снова этот пёс – возьми и выскочи из травы. Он ловко подскочил к мясу, схватил его зубами и сильно потянул на себя, мясо шлёп и на земле. Но воришка опять испугался, прыгнул в траву и исчез, будто его и не было. Мужчина остановился, поднял с земли мясо, повернулся к нам и строго сказал:

– Это что же вы делаете, молодые люди? Зачем вы мясо дёргаете, скажите мне!

– Мы не… – замямлил Тёма.

– Это не мы, – сказал я.

– Как же не вы, а кто?

– Фантомас, – вдруг ни с того, ни с сего ответил я.

– Я тебе покажу старшим грубить, – рассердился мужчина, – пойдёмте к родителям, – и он шагнул ко мне.

Мы с Тёмой повернулись и побежали, а когда остановились и оглянулись, то мужчины с сумкой не было, а посреди дороги лежал и смотрел в нашу сторону неудачливый, трусливый воришка – чёрный пёс, похожий на соседского спаниеля.

Мы подошли и погладили его по голове. Тёма говорит:

– Дай лапу! Дай другую!

И пёс даёт то одну лапу, то другую.

Мы с Тёмой дали ему полбублика, он быстро съел. Мы дали ещё и ещё… потом смотрим, в сумке у нас только три бублика осталось.

– Всё, пёсик, – сказал я, – эти бублики для мамы и папы Мы погладили собачку и пошли домой. Мама вышла с дачного участка и ждала нас около калитки – волновалась, и, конечно, отругала нас за то, что мы задержались. Потом мы пили чай со свежим хлебом, бубликами и клубничным вареньем и рассказывали наперебой о драке собак, об остановившемся движении машин на дороге и о смешном воришке-пёсике. Перед открытыми окнами веранды цвёл большой куст шиповника, и мама смотрела на нас и улыбалась.

Новогодний подарок

Павлик лежал под одеялом, закрыв глаза, он знал, что сейчас подойдёт мама, проверить спит ли он, пусть думает, что спит. Вот мама склонилась над кроваткой, её тёплая рука коснулась лба, погладила голову, поправила одеяло, она вздохнула и ушла.

Павлик слышал, как мама, ступая тихо и аккуратно, чтобы не разбудить его, подошла к столу, налила воды в чашку и стала считать – раз, два… десять… тридцать – на тридцати она останавливалась. Послышался тревожный запах, Павлик знал его, так пахли сердечные капли, которые раньше принимала бабушка.

Павлик боялся этого запаха, потому что после капель часто приезжала скорая, чужие люди делали уколы бабушке, она лежала тихая и бледная, а два раза, Павлик помнил, её забирали в больницу. Запах сердечных капель не приносил ничего хорошего, а сейчас эти капли принимала мама – с тех пор, как они поселились в общежитии.

Павлик вспомнил бабушку и еле сдержался, чтобы не заплакать, но нельзя расстраивать маму. «Где бабушка?» – думал Павлик.

Но мама почему-то не говорила, и когда он спрашивал, она сразу отворачивалась, опускала голову и старалась уйти, и Павлик понимал, что случилось страшное, а он ведь уже не маленький – ему скоро пять лет.

Когда-то они жили в большом и красивом городе все вместе – мама, папа, бабушка и Павлик, а потом началась война, и папа ушёл воевать потому, что был офицер – так он сказал в последний день. Павлик не очень помнил подвалы, где в войну они жили с соседями по дому, все дни слились у него в одну тёмную, страшную и холодную картину. Однажды была особенно ужасная бомбёжка и очень сильный взрыв. Павлик с мамой отделались поверхностными ранами, а многих знакомых после этого он больше не видел.

Как и свою бабушку.

Потом Павлик с мамой прятались от бомбёжки в церкви, и там он увидел иконы, горящие свечи и запомнил батюшку с крестом на шее, который помогал беженцам всем, чем мог.

От папы приходили редкие письма, война не кончалась, и пришло время, когда Павлик и мама сели в автобус с надписью «Дети», и этот автобус доехал до самой Москвы.

В Москве маме и Павлику дали комнату в общежитии, и мама сразу начала работать, а Павлик стал ходить в детский сад.

Он уже знал буквы, немного умел складывать их в слова и любил книжки, особенно одну – «Мойдодыр». Наверное, он так сильно любил её, потому что это была одна из первых его книг, и потому что её всегда читал ему перед сном папа.

Павлик рассматривал красивые картинки в книге, а папа пояснял:

– Вот мальчик, который не любит умываться по утрам и вечерам, поэтому от него, посмотри, «одеяло убежало, улетела простыня», и ещё «утюги за сапогами, сапоги за пирогами, кочерга за кушаком – всё вертится, и кружится, и несётся кувырком». Нельзя быть грязнулей, сынок, ай-яй-яй! – и папа, улыбаясь, грозил пальцем.

– Яй-яй-яй, – повторял за папой маленький Павлик и старательно грозил пальчиком, ему было тогда два годика.

Шло время, появлялись новые книжки, некоторые в стихах Павлик знал наизусть, но самой любимой его книгой все равно оставался «Мойдодыр».

Вечером папа приходил с работы, Павлик со всех ног бежал к нему, сильные руки подхватывали его, подбрасывали:

– Ай-яй-яй!

– Яй-яй-яй, – смеялся вместе с папой Павлик, прижимаясь лицом к родной, колючей щеке.

… Павлик заплакал: «Где папа?»

Он заворочался в постели, подошла мама:

– Ты что, сынок? Не заболел? – она губами потрогала лоб.

– Не плачь, мой маленький, скоро Новый год, завтра будете писать письма Деду Морозу, Вера Ивановна сказала.

– Знаю.

– Давай молочка тёплого с мёдом тебе дам? И уснешь быстро.

– Не хочу, посиди, – Павлик взял в ладони мамину руку, повернулся на бок и быстро заснул.

– Дети, сейчас вы ответите мне, кто какой подарок хотел бы получить на Новый год от Деда Мороза, – сказала воспитательница Вера Ивановна – Ты, Леночка, что?

– Белые коньки… в цветочек.

– Разве бывают такие?

– Не знаю, мне приснились в цветочек.

– А ты, Толя?

– Вертолёт на пульте управления.

– Оленька, что?

– Попугайчика жёлтого волнистого, я его Кешей назову.

– А я… я хочу щеночка.

– Хорошо, Слава. А Павлик что хотел бы получить?

– Книжку «Мойдодыр».

– А теперь, ребята, нарисуйте ваши пожелания на открытках, их получит Дед Мороз.

Павлик в тот день нарисовал книгу, на обложке которой была большая, красная щётка и жёлтое мыло, которое: «Моет, моет трубочиста чисто, чисто, чисто, чисто», – он знал «Мойдодыр» почти наизусть.

Вечером мама сообщила Павлику, что завтра он не пойдёт в детский сад, а они вместе пойдут…

– Куда? – спросил Павлик. Мама не ответила, но улыбнулась так светло и хорошо!

На следующий день Павлик и мама приехали в военный госпиталь, их встретил врач, на маму накинули белый халат, и они пошли по длинному коридору.

Павлику не нравился запах больницы, он вспомнил бабушку, вспомнил мамины капли, и ему стало тревожно, но тревога смешивалась с каким-то радостным предчувствием.

Неужели?

Они вошли в большую палату, и Павлик увидел папу! Он лежал бледный и похудевший, голова его была перевязана, через бинты проступала кровь, одна рука в гипсе.

Но это был папа! Павлик бросился к нему.

– Осторожно! – закричал врач, но Павлик уже подбежал и крепко обнимал папу.

На его тумбочке у кровати лежала книга «Мойдодыр».

Лягушка вот-вот

Никто не заметил, когда залив реки с чистыми, холодными, подземными ключами, с весёлыми мальками на мелководье, с лилиями и кувшинками, с шумной, озорной детворой на берегу стал печальным болотом.

Во времена залива над поверхностью воды летали чайки, а вдоль берегов, среди осоки и камыша жили лягушки. Лягушки, разговаривая между собой, выражая недовольство, радость или беспокойство, квакали. И только одна из них, странная, одинокая лягушка, жившая в стороне от других, говорила «вот-вот» вместо «ква-ква». Мало кто понимал, что значит «вот-вот» – хорошо это или плохо, или вообще всё равно.

– Ква-ква, – предупреждали лягушки, когда зоркие чайки кружились у берега, – лягушата-малышата, убегайте поскорее, не то острый клюв схватит вас.

– Ква-ква, – пищали малыши, прячась по норкам вместе с родителями.

Одна странная лягушка оставалась на месте и, глядя на чайку из-под большого, зелёного листа, говорила:

– Вот-вот, вот-вот.

– Ква-ква, – беспокоились лягушки, видя, как браконьеры натягивают сеть с одного берега залива до другого, – ква-ква, нехорошо, в сеть попадёт много разной рыбы, и большой, и маленькой – окуни с окуньками, плотва с плотвичками и щука со щурятами, и пескари, и лещи с подлещиками, ква-ква, уходите прочь.

Но браконьеры не слушали кваканья и расставляли сети, а утром вытаскивали из неё пойманную рыбу, и все лягушки от страха замолкали, кроме той, которая говорила «вот-вот».

Однажды на зелёной поляне у залива собралась большая компания, люди ели и пили, и смеялись, и всё бы ничего, но весь мусор после себя они бросили в залив, и снова бросили, и снова, снова.

– Вот-вот, вот-вот, – одиноко звучал голос странной лягушки.

Как-то раз приехал мусоровоз – большая, страшная, красного цвета машина, и, подъехав к самому берегу, свалила весь мусор в залив.

Лягушки и лягушата даже не пытались квакать, они хотели поскорее убежать и спрятаться от лавины грязи. Среди грохота, запаха бензина и мусора слышалось:

– Вот-вот, вот-вот…

После этого случая хор квакающих лягушек заметно поредел.

Залив становился другим. Поверхность воды покрывалась сплошной, зелёной плёнкой мелких водорослей, дно становилось илистым и вязким, залив всё больше мелел, уменьшаясь в размерах – на его берегах с невиданной силой разрастались кустарники и борщевик, и уже не пели, как раньше, соловьи в весенних черёмуховых рощах.