Воспоминания и рассказы

– Да мы его вообще не знаем, – сказал дядя Миша.

– А вы попробуйте договориться, – предложил Николай Иванович.

Мужики нехотя пошли к заправщику, и через некоторое время вернулись.

– Он не хочет заправлять, говорит, что за это его с работы уволят, если узнают, – сообщили они Николаю Ивановичу.

– Да кто узнает? Суббота ведь, вокруг вообще никого нет. Ну предложите ему что-нибудь взамен, – не унимался Николай Иванович, видно уж очень ему хотелось на халяву заправиться.

Мужики опять пошли к заправщику. Было видно, что как они его уговаривают, а он не соглашается.

– Николай Иванович, а давайте завтра съездим в Змиев, и я Вас там заправлю, – предложил я.

Но Николай Иванович был непреклонен, ему хотелось взять «осажденную крепость», и заправиться именно на этой заправке. Минут через сорок заправщик не выдержал осаду и попросил о снисхождении.

– Ну что вы со мной делаете? Чего вы здесь столько времени торчите? Кто ни будь увидит и доложит председателю. Как я потом оправдаюсь, что вас не заправлял? – взмолился он. – Ладно подъезжайте, заправлю, только быстро.

Николай Иванович в этом противостоянии победил, ему удалось заправиться халявным бензином, вот только был ли он халявным для Филиппа Ивановича и дяди Миши, я не уверен, да и неприятный осадок в душе остался, по крайней мере у троих из нас.

На следующий день утром пришел дядя Миша и сказал, что Виталька больше не поедет, у него все тело болит, не собирались ехать и московские гости, поэтому на сенокос мы поехали втроем, Виталькиным мотоциклом с коляской. На второй день я тоже не отставал от ведущих косарей, в обед в одиночку съездил мотоциклом на пруд, искупался, согнал усталость, и без особого напряжения докосил до вечера. В понедельник дело осложнилось, Виталька поехал на работу, и забрал мотоцикл с коляской. Дядя Миша приехал к нам на маленьком двухколесном мотоцикле, забрал Филиппа Ивановича с косами, а мне велел пока идти пешком в сторону сенокоса, он отвезет Филиппа Ивановича, и вернется за мной. На середине пути в Скрипаи он меня и забрал. До обеда я еще пытался не отставать от ведущих косарей, но мне это уже давалось с напряжением, начал болеть левый бок. Купаться в обед я уже не поехал, а лег отдыхать. После обеда бок стал болеть еще сильнее, и я начал отставать. А к вечеру я уже ни рук, ни ног не чувствовал, да и боль в боку давала о себе знать. Домой добирались так же, как и на сенокос, то есть по очереди. Дядя Миша с Филиппом Ивановичем уехали, а я пошел пешком. Обратно дядя Миша очень долго не возвращался, уставший я еле плелся по дороге. Пытался останавливать попутные машины, но никто не остановился, и на меня смотрели как-то подозрительно. Я тоже посмотрел на себя, и все понял, у меня был вид бомжа. Старые рваные кеды, старые вылинявшие спортивные брюки без резинки, висевшие на мне мешком и подвязанные веревкой, чтобы не спадали, и старая мятая рубашка, все что мне нашли на сенокос из старой одежды Галиного брата Володи. Осознав всю трагичность ситуации, я перестал останавливать машины, и, смирившись с судьбой, потихоньку брел домой. Дядя Миша приехал, когда я уже входил в Скрипаи, оказывается, у него мотоцикл сломался. На четвертый день, уже и я не поехал на сенокос, ведущие косари докашивали участок вдвоем. Им было все ни почем, кажется у них ни руки, ни ноги не болели, и они еще столько могли бы выкосить. А может мне так только казалось, может и у них все болело, просто расслабляться времени не было.

Рыбачка

Рыбалка – это увлечение затягивающее. Тот, кто хотя бы раз поймал приличного размера рыбку, уже не может этого забыть. Его снова и снова тянет на рыбалку, и спасения от этого нет. Не зря же рыбаков называют легко помешанными. Но это все же лучше, чем охотник, тех называют буйно помешанными. К счастью, я отношусь к первой группе.

Поскольку сына у меня нет, на рыбалку я частенько ходил с дочерью Лилей. Сначала она просто игралась рядом и смотрела. В Оренбурге мы с ней ходили на озеро, расположенное недалеко от дома, на котором иногда клевали приличные карасики, но поклевки были редкими, две удочки приходилось ставить в разных местах, и Лиля наблюдала за поплавком одной из них. В случае поклевки она звала меня, и я вытаскивал карасика. Лиля от этого была в восторге, ведь это почти она сама поймала рыбу. Когда она училась в первом или во втором классе, находясь в отпуске в Вертиевке, я собрался съездить на рыбалку на небольшой лесной пруд в Барамыки. Лиля попросилась съездить со мной. Я взял две удочки, посадил Лилю на раму велосипеда, и мы поехали. На пруду никого кроме нас не было. Подход к берегу везде прекрасный, деревьев, за которые может зацепиться удочка, поблизости нет, растительности в пруду в меру, в общем идеальные условия для рыбалки. Лиля решила порыбачить сама. Я отдал ей одну удочку, нанизал червя на крючок, и Лиля стала ловить. Начинающим всегда везет, и первую рыбку поймала Лиля.

– Папа, клюет! – закричала она.

– Ну тащи, – ответил я.

Лиля рванула удочку на себя, карасик вылетел из воды, полетел далеко назад, потом вернулся вперед, и снова полетел назад. Наконец-то он остановился перед Лилей. Я помог снять с крючка этого, довольно приличного карасика, и снова нанизал червя. Поимка первой рыбки Лилю очень воодушевила.

– Молодец, – похвалил я, – только не нужно так резко дергать, плавненько подводи к краю пруда, а затем аккуратно вытаскивай.

Следующая поклевка случилась опять у Лили. Этого карасика Лиля вытащила хотя и не совсем аккуратно, но уже получше, чем первого.

– Попробуй сама снять, – сказал я ей.

С этой задачей Лиля справилась, и даже червяка сама надела. Рыбалка ей нравилась все больше. А от итогов рыбалки она вообще была в восторге, она поймала на четыре карасика больше, чем я, опытный рыбак. Этого было достаточно, чтобы Лилина душа уже не могла жить без рыбалки.

Когда она немного подросла, и уже могла сама ездить на велосипеде, она ездила со мной почти на все рыбалки. Рыбачили мы с ней и на канаве за Хомино, где ловили карасиков, размером с ладошку, и на находящемся неподалеку пруду, в который колхоз запустил карпов, и организовал платную рыбалку. Однажды я решил показать Лиле еще одно место, про которое я слышал, но где тоже ни разу не был. Есть в Вертиевке пастбище, которое называется «Вэлыка», то есть большая, а на нем большой пруд, где, по слухам, ловились большие караси. До него далеко, он аж за железнодорожной станцией. Но мы с Лилей решили туда съездить. На всякий случай я порекомендовал Лиле взять с собой альбом для рисования, чтобы зря не терять время, если клева не будет. А Лиле на каникулах нужно было нарисовать много рисунков, задание из художественной школы, где она училось. Пруд действительно оказался очень большим, а вот мест, пригодных для рыбалки практически не было. Почти весь берег зарос осокой, до воды метров десять, удочку туда не добросишь. Нашел только одно место, где можно было ловить, это узкая тропа, протоптанная коровами, по которой они заходили на водопой. Забросил вдоль этой тропы резинку с шестью крючками, и стал ждать поклевки, а Лиля села рисовать окружающий пейзаж. Через час первая поклевка, на крючке сидело что-то тяжелое, но вело себя спокойно. Я потихоньку вытаскивал эту рыбину, вот уже и спина ее показалась, карась, не меньше килограмма. Только бы не сошел. Вот он уже в трех метрах, еще чуть-чуть, и он мой. В это время он меня тоже увидел, шарахнулся в сторону, и какой-то из свободных крючков зацепился за осоку. Попытался отпустить леску, чтобы резинка утянула крючки назад, но сил на это у резинки не хватило. А карась лежал в трех метрах от меня и смотрел на меня бешенными глазами. Прыгать в воду в туфлях я не решился, начал лихорадочно снимать туфли и носки, и закатывать брюки. Но карасю видимо надоело меня ждать, он сделал кульбит и ушел под воду. Просидели еще часа два, но поклевок больше не было. Я предложил Лиле съездить за Хомино на платный пруд, где мы когда-то ловили карпов. Хотя туда было и очень далеко, порядка десяти километров, Лиля согласилась ехать. Дорога была трудной, так как часть пути пришлось ехать по песку, Лиля очень устала. А в довершение всего, еще и оказалось, что платной рыбалки там больше нет, остатки пруда сохранились, но рыбы в нем больше не было, все остатки давно бреднями вытаскали. Не солоно хлебавши вернулись домой, а это еще семь километров пути, правда по асфальту. В результате таких перегрузок Лиля два дня вообще ходить не могла, так ноги болели. За издевательство над дочерью мне влетело от всех.

Самой лучшей была рыбалка, которую нам организовал Володя, Галин брат и Лилин дядя. Нас бесплатно пустили на платный пруд, видимо не подозревая о нашей наглости. Поехали Володя, с женой и двумя детьми, я, с женой и Лилей, и Павлик, друг Володи. В шесть часов утра мы были уже на пруду. Пруд был огромный, на берегу растут деревья, а в тени деревьев даже мангал стоит. Удочки у нас самые обычные, без катушки, с двумя крючками, из наживки только черви. Под берегом не клюет, здесь очень мелко. Пришлось раздеваться и по пояс заходить в воду. Начали клевать карпики, от полкило и выше. Лиля тоже сняла брюки, но осталось в спортивной куртке, так как воздух был еще очень прохладным, заходила недалеко, чтобы не намочить куртку. Карпики клевали очень бойко, притом, чем дальше заброс, тем крупнее рыба клюет. Лиля усекла это сразу, и начала заходить глубже, нижняя часть куртки уже оказалась в воде. А тут у Павлика начались поклевки сразу на два крючка, причем довольно крупных рыбин, грамм по семьсот. Лиле тоже захотелось ловить по две рыбины, и она двинулась ближе к Павлику. Когда я это заметил, Лиля уже стояла по подмышки в воде и тоже таскала по два карпа сразу.

– Лиля, ты же не хотела куртку мочить, – напомнил я ей.

– Ну да, вы будете ловить, а я смотреть? Высохнет. – ответила Лиля.

Володя, я и Лиля ловили в общий садок, а Павлик в свой. Часа через три наш садок был полный, и Володя предложил заканчивать рыбалку, мол неудобно, люди нас сюда бесплатно на отдых пустили, а мы столько рыбы выловили. Я с ним в принципе был согласен, хотя и не хотелось прекращать рыбалку при таком клеве. Лиля же была категорически против, она что, зря куртку намочила, у нее только клевать нормально начало. Володя решил не портить настроение племяннице. Чтобы не светиться с наловленной рыбой, он отнес ее в машину, еле дотащив садок до машины, и принес другой садок. Теперь мы уже ловили с чувством и с толком, мелкую рыбу, то есть, все, что меньше килограмма, отпускали, брали только крупную. А на берегу Галя с Олей уже почистили рыбу, развели костер в мангале, и собирались ее жарить на углях. К обеду клев постепенно стал затихать, на каждом забросе уже не клевало, и все рыбаки, кроме Лили, пошли к мангалу на запах жареной рыбы. Через некоторое время и Лиле одной в воде стало скучно, клев почти совсем прекратился, и она тоже вышла на берег. На ее красную куртку страшно было смотреть, она вся была в зеленой тине.

Зажаренная на углях рыба была очень вкусной, особенно под коньячок, который захватил на рыбалку Володя. Пить нельзя было только детям и Павлику, который был за рулем, но он крепился, не показывая вида, что ему тоже хочется праздника. Отдохнули на славу. После обеда рыбачить уже не пошли, и так уже килограмм шестьдесят поймали, пора и совесть иметь. Отдыхали и загорали на берегу, но здесь тоже нужно было меру знать, первый садок рыбы ведь уже лежал в машине, она могла и протухнуть. Как ни хорошо было на природе, нужно было ехать домой.

Дома рыбу раздавали всем соседям. Бабушка Паша еще рыбы на сковородке нажарила и поставила на стол, праздник продолжался. Лиля отломила себе голову самого большого карпа.

– Лилечка, зачем ты ее берешь? – спросила баба Паша. Давай я ее выброшу курам.

– Вы что, бабушка? В жаренном карпе самое вкусное – это голова. – удивила всех Лиля.

Моя наука, я тоже все головы до последней косточки разбираю. Настоящая рыбачка выросла.

Володя еще несколько раз организовывал нам рыбалку на платных прудах, но уже на других, хозяин которых, как я понимаю, был его знакомым. Один раз я этого знакомого видел, это типичный русский, пардон, украинский медведь. У него было три, расположенных каскадом пруда. В два нижних он запускал карпа, а в верхнем жил дикий карась, но довольно крупный, от полкило до килограмма. Вот в этом верхнем пруду он и разрешал нам рыбачить. Первый раз я туда приехал вместе с Лилей и Павликом. Лиля была уже взрослая, она закончила школу, училась на вечернем отделении в институте и работала в военном училище. Клев был не шибко хороший, но килограмма по четыре мы наловили, у Лили клев был тоже не хуже, чем у нас с Павликом.

– А мы здесь уже были с дядей Володей и Майей, – сказала мне Лиля, – я здесь полбутылки коньяка на кукурузу поймала. Майя – это ее подруга.

– Как? – не понял я.

– У меня здесь хорошо клевали карасики, а у мужиков, которые сидели недалеко, ничего не клевало. Они подошли ко мне и спросили, на что я ловлю. Я пошутила, и сказала, что это будет очень дорого стоить. Тогда один из них сбегал к себе, и принес полбутылки коньяка. Я отдала его дяде Володе, а им отсыпала консервированной кукурузы из банки. И у них тоже стало клевать.

В этот раз рыбалку пришлось заканчивать досрочно, так как пошел дождь и дорогу быстро размывало. Павлику, на его Запорожце, с большим трудом с пятого или шестого раза удалось выехать на бугор из оврага, в котором были пруды.

Через недельку Павлик привез нас на этот же пруд, выгрузил, и уехал по своим делам, а мы с Лилей начали ловить рыбу. Клев был плохой, поэтому я перемещался вдоль берега в поисках клевого места. Неожиданно приехала милиция, с каким-то медведе подобным мужиком.

– А вы здесь что делаете, – неприязненно спросил он меня.

– Филенко по поводу нашей рыбалки с хозяином договорился, – сказал я.

– Я и есть хозяин. Что-то припоминаю, – буркнул он, и они пошли дальше.

Метров за тридцать от того места, где я ловил, милиционеры разделись и зашли в воду. Я подумал, что они приехали отдохнуть и покупаться, но они вытащили на берег сеть, а в сети запутавшегося утопленника. Вот это подарок для наших с Лилей глаз. А мы здесь ловили, и ничего не подозревали. Милиционеры забрали утопленника вместе с сетями, и уехали, а хозяин подошел к нам и пояснил, что к нему ловить рыбу сетями повадился местный алкаш, и больше всего хозяина возмущало то, что ловил он не для себя, а на продажу. И вот теперь, этот алкаш запутался в собственных сетях, и утонул. Я посмотрел на внушительную фигуру хозяина и подумал, что скорее всего этот алкаш не сам утонул, но это лишь мои догадки, абсолютно не обоснованные. Интерес к рыбалке у нас пропал, и как только приехал Павлик, мы уехали домой.

Теперь мы с Лилей и ее мужем Сергеем ходим на рыбалку на Оку, где неплохо ловим. Я на закидушки, а они на спиннинги. Я на спиннинг ловить не научился, старенькой стал, уже спина болит от спиннинга, а у Лили с Сережей неплохие уловы. У Лили полностью рыбацкая семья получилась, хотя моя жена и говорит, что два рыбака на одну семью, это слишком много.

Ява

В данном случае, Ява – это мотоцикл. Его мой брат Виктор купил после того, как отслужил в армии и вернулся домой бравым старшиной. После армии немножко отдохнул, погулял, пора уже было и о женитьбе подумать, но старшинского звания для этого было недостаточно. Для этого обязательно нужен был мотоцикл. Все парни с селе старались до женитьбы купить мотоцикл. Ну что это за жених, пусть даже в звании старшины, который приходит на свидание к девушке пешком? Другое дело лихо подкатить к ее дому на мотоцикле. Тогда и покатать девушку можно на мотоцикле. А ведь это так здорово, катать девушку на мотоцикле, она вроде бы и рядышком, но где-то там, за спиной, не нужно думать, о чем с ней разговаривать, сказал ей в ответ несколько слов, и достаточно. Ну а если прийти пешком? Тогда ломай голову, ищи темы для беседы, думай, о чем с ней разговаривать. Нет, мотоцикл – это вещь, его как будто специально для женихов придумали. Обязательно нужно было покупать, загвоздка была только в том, что у него денег на такую покупку еще не было, а у родителей таких денег вообще никогда не было. Но в этом деле главное, чтобы цель была поставлена, будет цель – будет и ее реализация, и через некоторое время мотоцикл был приобретен, красивый, красный, с никелированными накладками на баке. Красавец, как раз под стать жениху. Я на нем один раз прокатился до Хомино. Идет хорошо, скорость быстро набирает, в общем езда на нем мне понравилась. Заехал в Хомино и начал разворачиваться, улочка узкая, скорость маленькая, поэтому, чтобы не упасть, ноги опустил на землю. Даже при минимальном радиусе разворота развернуться не получалось, мотоцикл ехал на сложенные на улице бревна. Поскольку ноги были уже на земле, выжал сцепление и нажал на ручной тормоз. К моему удивлению, мотоцикл не остановился, а уткнулся передним колесом в эти бревна, я, по инерции, уткнулся шлемом в лобовое стекло. Послышался треск, и лобовое стекло отвалилось, на мое счастье это стекло было пластмассовым. Домой привез его на баке, чем очень расстроил Виктора. Брат пояснил мне, что на двухколесных мотоциклах ручной тормоз специально регулируется на минимальное торможение, чтобы при торможении им, не перелететь вместе с мотоциклом через переднее колесо. Я этого конечно не знал. Лобовое стекло Виктор установил на место, но оно стало ниже на пять сантиметров и не защищало глаза от мошек, езда на мотоцикле стала менее комфортной, чтобы защититься от мошек, теперь нужно было наклоняться ближе к рулю. Чувствуя свою вину я больше не пользовался мотоциклом брата.

Вскорости брат женился. Письмо, которым он пригласил меня на свадьбу, я получил только через месяц после свадьбы. Не получив ответа на письмо, он догадался прислать еще и телеграмму, но поздновато, в пятницу вечером, а свадьба на субботу назначена. В академии, где я тогда учился, получить отпускной билет уже было невозможно, а ехать без документов было очень рискованно. После смерти нашего дорогого Леонида Ильича генсеком стал Андропов, и в стране как раз наводили порядок. Люди в штатском проверяли законность нахождения населения в кинотеатре или ресторане в рабочее время, законность поездок в поездах в рабочие дни, причем проверяли всех, как гражданских, так и военных. Ехать без отпускного билета я не рискнул.

В субботу мы с Галей и Лилей поехали покупать свадебный подарок. Чтобы деньги не вытащили, пятьдесят рублей одной бумажкой, Галя положила в пистончик своих джинсовых брюк. В метро к нам подошла какая-то женщина.

– Девушка, – сказала она, обращаясь к Гале, – у вас пятьдесят рублей выпали, – и протянула Гале деньги.

– Это не мои, – ответила Галя, – мои не могут выпасть.

– Ну значит я ошиблась, – сказала женщина и ушла.

– Ты бы хоть проверила, прежде чем отказываться, – сказал я жене.

– Может она как раз и хотела посмотреть, где у меня деньги лежат, – резонно ответила Галя.

– Может все-таки проверишь? – продолжал я настаивать.

Галя проверила и побледнела, денег не было. Бросилась искать подходившую женщину, но уже было слишком поздно, этой доброй женщины уже нигде не было. Пришлось возвращаться домой без покупки, купить свадебный подарок теперь мы могли только со следующей зарплаты.

Позже Виктор в письме попросил меня купить для Явы цилиндры и поршня, так как у них запчастей к Яве не было. Я был рад хоть как-то реабилитироваться за снесенное мной лобовое стекло, поехал в автомагазин, располагавшийся недалеко от нашего дома, на проспекте Жукова.

– А Вам к старой Яве, или к новой? – спросил меня продавец.

Этого я не знал, в письме об этом ничего не было, а я даже не подозревал, что их две. Попытался проанализировать ситуацию. Мотоцикл брат купил недавно, но если уже нужно менять цилиндры и поршня, то у него большой пробег, следовательно, купил он его с рук, тогда, скорее всего, Ява старая. Купил запчасти для старой Яве и отправил посылкой в Вертиевку. Я не угадал, нужно было к новой.

В очередной раз мы с Лилей приехали в отпуск в Вертиевку, Галя с нами не поехала, сказала, что у нее, и свои родственники есть. Прежде всего, я решил велосипедом съездить на разведку, и посмотреть, где в этом сезоне можно ловить рыбу.

– А у тебя права с собой? – спросил брат.

– С собой, – ответил я.

– Подожди, я тебе мотоцикл настрою, – расщедрился Виктор. – Я правда на нем я давно не ездил, теперь все на УАЗике. Но у меня есть сухозаряженный новый аккумулятор, сейчас залью электролитом, и через пол часика он будет готов.

Чтобы не крутить педали два десятка километров, следовало подождать. Виктор теперь работал главным инженером совхоза, поэтому имел свою служебную машину и мотоцикл ему был без надобности, возможно и на рыбалку мы потом на нем будем ездить вместе с Лилей. Через пол часа мотоцикл был готов, и я поехал, взяв с собой одну телескопическую удочку.

Прежде всего, заехал на новый пруд на Тванях. Побродил с часик с удочкой по берегу, поклевок нигде не было. Съездил на небольшой заросший пруд на окраине Хомино, больше похожий на болото. Здесь когда-то ловились карасики до полкило весом, а рядам была ферма, где в старом навозе можно было накопать крупных красных червей, которых так любили эти карасики. Теперь воды здесь было совсем мало, одна грязь, даже удочку закинуть было некуда. Снова завел мотоцикл и поехал на канаву, за Хомино. Здесь всегда было порядка метра глубины, а вода была абсолютно прозрачной, поэтому прекрасно были видны небольшие стайки плавающих в ней карасиков. Интересно было наблюдать, как к наживке подплывает один карасик, несколько раз ее толкает, и уплывает, что-то ему не понравилось. Потом подплывает другой, тоже толкает наживку, и опять ее не берет. Наконец подплывает какой-то неосторожный карасик и сразу хватает наживку. Здесь на поправок можно было вообще не смотреть, и так все видно. На рыбалку на этой канаве, соединяющей нашу речку Крутоносовку с Десной, я больше всего и рассчитывал. Воды было даже больше, чем я ожидал, и была она абсолютно прозрачной, но вот стаек рыб я не видел. Прошел вдоль канавы с километр, но стаек рыб нигде не обнаружил. Очень странная ситуация, раньше рыба здесь всегда была. Вернулся обратно к мотоциклу. И на обратном пути ни одной стайки не увидел. Оставался только пруд, куда когда-то запускали карпов. Карпов там конечно не будет, но может утки икру карасиков занесли. Поехал на пруд.

С дороги воду не видно было, наверно сильно обмелел. Оставил на дороге мотоцикл, и пошел к пруду. Какой кошмар, в большущей чаше пруда не было ни капли воды. Побродил по дну пруда. Здесь уже небольшие березки выросли, видимо воды давно нет. На одном из берегов торчали трубы, наверно по ним раньше в пруд закачивалась вода. Подошел к ним ближе, и трубы, и стоящая рядом насосная еще целые, на двери насосной висит замок, через окошко видно, что насосы тоже целые, подходящая к насосной канава тоже полностью заполнена водой, вот только подходившие к насосной электрические провода уже сняли, пролетов пять, то ли совхоз снял, то ли неравнодушные к чужому добру люди. Грустно было на все это смотреть, ловить здесь больше нечего. Но поскольку уж я так далеко забрался, решил посмотреть, нет ли в лесу грибов. Завел мотоцикл, и поехал в лес. В этом лесу грибов не было, проехал еще в один, но грибов и там не было. Делать здесь больше было нечего, снова завел мотоцикл, и поехал домой. Еще можно было заехать на пруд бывшего колхоза им. Ленина, расположенный возле четвертой школы, но это уже в селе.

Вот уже, и окраина Хомино, за этим поворотом, где я когда-то сломал лобовое стекло мотоцикла, уже прямая асфальтированная дорога на Вертиевку. На повороте максимально сбросил скорость и убрал газ, тихонько повернул, и мотоцикл неожиданно заглох. Пришлось слезать и заводить по новой. Но мотоцикл не заводился. Скорее всего разрядился аккумулятор, ведь Виктор его не заряжал, а только залил электролитом. Нужно было заводить с толчка, но это не проблема, с толчка я запросто в одиночку заводил свой тяжелющий Урал с коляской, а тут всего лишь легкая Ява. На мое счастье, ближайший участок дороги был как раз с уклоном вниз, я включил вторую скорость, как делал на своем Урале, выжал сцепление, разогнал мотоцикл, и отпустил сцепление. К моему удивлению мотоцикл не завелся, а остановился, как вкопанный. Видимо на Яве нужно включать первую скорость, а не вторую, догадался я. К сожалению спуск закончился. Затащил мотоцикл на следующую горку, на этот раз включил уже первую скорость, разогнался с горки и отпустил сцепление, но мотоцикл снова не завелся. Наверно нужно бежать быстрее, решил я. Затащил мотоцикл еще на одну горку. Уже устал и весь вспотел. С этой горки я уже бежал на предельной скорости, но этот гад опять не завелся. А ведь свой мотоцикл я заводил даже на ровной дороге. Вот проклятые буржуи, даже мотоцикл не могут нормально сделать, насколько лучше наши Урал сделали. Хотя, какие буржуи? Это ведь наши братья, чехи, или словаки, такую уродину сделали. Пот с меня тек ручьями, а до дома было еще километров пять. И хотя бы одна машина проехала, чтобы передать Виктору, что я застрял на дороге. Затащил мотоцикл на очередную горку, и вот радость, навстречу шли два мужика, уж с их то помощью мы точно заведем мотоцикл. Не стал тратить силы и подождал, пока они подойдут, попросил подтолкнуть. Бежали мы вниз очень быстро, но мотоцикл не завелся, удалось уговорить мужиков попробовать еще с одной горки, бежали еще быстрее, но этот гад все равно не завелся. Мужики ушли, а я потащил мотоцикл дальше, не оставляя попыток завести его с очередной горки. Вот уже и Куцый плав, болото с открытой водой, куда мы в детстве пригоняли скот на водопой. Все возможности завести мотоцикл исчерпаны, так как впереди только бесконечный подъем, никаких спусков больше нет. Носовой платок от пота у меня уже давно был мокрый, последнее время вытирал пот с лица краем рубашки, но теперь и она вся была мокрая.

Протащил на горку мотоцикл еще километра два, и оказался в селе. Дальше уже должно было быть легче, подъем на горку закончился, но и сил уже совсем не осталось. У какого-то встречного мужика спросил, нет ли у кого здесь зарядного устройства. Мне повезло, мужик назвал номер дома, в котором есть зарядное устройство, но до него было еще полкилометра. Оставалось тащить мотоцикл дальше, и молиться, чтобы хозяин, проживающий по указанному адресу, оказался дома. И мне опять повезло, хозяин был дома. Пока мой аккумулятор заряжался, я отдыхал. Мужик интересовался, кто я, и откуда. Оказалось, что он знает моих одноклассников, сказал, что одна из моих одноклассниц, живет напротив его дома, Валя, но он не помнил ее девичью фамилию, а я не мог понять, о ком идет речь. Наконец он вспомнил ее прозвище, Черногуз. Это была Валя Легейда, она действительно была самой черненькой в классе, как цыганка. Пока едет зарядка аккумулятора, я решил сходить к ней в гости.

– Не вздумай, у нее муж очень ревнивый, – сказал мужик. – Он ее убьет, если узнает.

Визит пришлось отменить. Через час аккумулятор подзарядился, я завел мотоцикл, поблагодарил мужика за помощь, и поехал домой.

– Дядя Володя, а вы что, в одежде купались? – спросил племянник Саша, увидев меня.

Пришлось рассказать о своих приключениях. Виктор объяснил мне, бестолковому, что в отличие от Урала, на Яве стоит высоко оборотистый двигатель, чтобы завести ее с толчка, нужно бежать быстрее, чем на стометровке, поэтому с толчка ее никогда не заводят.

Бикус и Верзилов

Когда я приехал в Бершеть, в дивизии еще служили два участника Великой Отечественной войны, начальник тыла дивизии полковник Бикус и комендант гарнизона майор Верзилов. Оба заслуженные люди, орденоносцы. Оба неординарные личности.

Майор Верзилов представлял собой образец строевого офицера, опрятный, подтянутый, практически всегда в сапогах и при портупее. Весь его внешний вид казалось говорил: «Делай как я». Это был до мозга костей преданный службе офицер. В его подчинении находился комендантский взвод, солдаты которого несли службу на двух въездных контрольно-пропускных пунктах и в патрулях, и гауптвахта. В комендантский взвод он набирал исключительно выходцев из Средней Азии, считая, что они более добросовестные и более преданные, чем выходцы из других республик. И они всегда оправдывали его надежды, честно выполняли свои обязанности, по-моему, их даже не нужно было контролировать, они сами контролировали и друг друга, и назначаемых для руководства ими офицеров – начальников патрулей. Я убедился в этом на личном примере, когда первый раз был назначен начальником патруля на автомобиле. Патрулирование я закончил в дальней точке маршрута и немного не рассчитал со временем, если возвращаться в комендатуру по маршруту, то я опоздаю к установленному сроку, а автомобиль нужен для следующего патруля. Дал команду водителю возвращаться более коротким путем. Мои патрульные меня тут же предупредили: «Товарищ лейтенант, у Вас будут неприятности. Майор Верзилов не любит, когда патруль ездит не по маршруту». Пришлось возвращаться по маршруту. Я понял, что о всех моих действиях во время патрулирования будет подробно доложено коменданту гарнизона, рисковать не стоило, лучше опоздать.

Особой гордостью в нашем гарнизоне была гауптвахта, она была образцово-показательной. Все было организовано строго по уставу, от подъема до отбоя. Ни одно нарушение, даже самое маленькое не проходило мимо внимания коменданта, и за каждое нарушение сидельцам добавлялся срок, как минимум еще на трое суток. Редко кому, получившему трое суток ареста, удавалось выйти через пятнадцать суток, большинство выходило только через месяц. Майор Верзилов всеми доступными ему способами старался перевоспитать нарушителей дисциплины, чтобы запомнили и больше дисциплину не нарушали.

Приказом Министра Обороны СССР майору Верзилову, как участнику войны, было присвоено звание «подполковник», на один ранг выше занимаемой должности, но майор отказался надеть подполковничьи погоны.

– Я еще не навел должный порядок в гарнизоне, – сказал он командиру дивизии, – надену погоны подполковника, когда наведу порядок.

И начал исполнять свои служебные обязанности с еще большим рвением, меры воздействия на нарушителей дисциплины стали еще более строгими. Гауптвахты солдаты и сержанты боялись как огня. Только через год майор Верзилов надел погоны подполковника, видимо посчитав, что нужный порядок в гарнизоне наведен.

Еще через год на квартиру к подполковнику Верзилову приехала группа солдат-строителей. Дома была только жена, комендант уехал автобусом в Пермь по личным делам. Ей строители и сообщили, что у них дембельский аккорд, подполковник приказал им за один день перестелить пол в большой комнате. На ее возражения, что он ей ничего не говорил, ее успокоили, к его приезду они все закончат. За дело взялись очень дружно, быстро перетащили всю мебель в маленькую комнату, быстро сняли старые доски и лаги. Сделали все буквально за пару часов, обещали так же быстро и новый пол настелить. Погрузили весь старый хлам в грузовик и уехали, пообещав после обеда привезти новые доски и лаги. Больше они не приехали, так как после обеда они уехали домой на дембель. Это была их маленькая месть коменданту гарнизона за порядки на гауптвахте. Восстанавливать пол коменданту пришлось за свой счет.

Через некоторое время подполковник Верзилов тихо и незаметно уволился в запас. Несмотря на все кажущиеся странности, комендант был честным и добросовестным офицером, который искренне верил в справедливость того, что делал.

С начальником тыла я долгое время вообще не сталкивался. Впервые я побывал в его кабинете, когда он проводил инструктаж комиссии, в которую был назначен и я, по проверке продовольственной службы дивизии. Проверка прошла нормально, существенных нарушений выявлено не было, вскрыто было только странное списание двух с половиной тонн рыбы. В акте на списание было записано, что эта рыба протухла, в головах завелись черви, поэтому ее списали и скормили свиньям на подсобном хозяйстве. Чтобы сравнить вес полученной и списанной рыбы подняли накладную, в которой было записано: «рыба без голов». Вот такой небольшой казус. О результатах проверки доложили полковнику Бикусу и все об этом забыли. Второй раз я попал в его кабинет уже будучи старшим лейтенантом, начальником отделения регламентных работ и параметрического контроля, пытаясь решить вопрос нормального питания своих солдат и сержантов. А перед этим в пермской газете появился фельетон «Иван на вертолете», в котором описывался подвиг одного высокопоставленного полковника, который, будучи вооруженным только одним автоматом, с вертолета охотился на целое стадо лосей, и, благодаря своим высоким профессиональным навыкам легко с ними справился. Наши вертолетчики сказали, что этот фельетон про Бикуса, это он с вертолета на лосей охотился.

Наше отделение занималось проведением регламентов и устранением неисправностей на средствах связи во всех полках дивизии. Почти каждый день один или два расчета выезжали на устранение неисправностей, обычно выезжали после завтрака и возвращались к ужину, а обедали в том полку, в который выезжали. В полках кормили не только солдат, но и нас, офицеров. Потом вышел приказ Министра Обороны, запрещающий кормить тех, которые не стоят на довольствии в данной части, и в полках нас кормить перестали. Сначала я пытался брать с собой чай и бутерброды на ту группы, с которой выезжал, обычно это водитель и два специалиста, но скоро понял, что мой семейный бюджет такие расходы не потянет. Поскольку устранение неисправностей, это работа всегда не плановая, то планово поставить на довольствие нужное количество солдат в нужный полк было невозможно. В результате введения в действие этого приказа мои солдаты и сержанты в обед оставались голодными, некоторые были голодными каждый день. Терпеть такое я не мог, и обратился к своему непосредственному начальнику майору Транину, но тот не знал, что делать в этой ситуации. Я попросил разрешения обратиться с этим вопросом к полковнику Бикусу. И вот я опять в кабинете начальника тыла дивизии. Полковник тоже сказал, что он не может нарушать приказ Министра Обороны и никакого выхода их создавшейся ситуации не видит. Я попросил выдавать нам на выезды так называемый дополнительный паек, состоящий обычно из буханки хлеба и куска сала, но и на это получил отказ, ведь выдавать нужно будет каждый день и не одному расчету, это слишком большой расход. Тогда я предложил на выезжающих в столовой продукты в котел на обед не закладывать, а вместо них выдавать нам сухой паек. Предложение также не прошло, снимать солдат с довольствия можно только на сутки, только на обед нельзя, но если снимать на сутки, то некоторые из моих солдат вообще без горячей пищи останутся. Полковник Бикус меня понимал, и всячески сочувствовал, но помочь ничем не мог, ну не мог же он нарушить приказ Министра Обороны.

Бедным моим солдатам пришлось мучиться без обедов еще с полгода. Иногда мне удавалось уговорить командира дежурных сил полка покормить моих солдат хотя бы первым, но чаще приходилось делиться с ними своими бутербродами и чаем. Однажды у нас в дивизии проводил партийную конференцию Член военного совета армии генерал Зеленов, и я присутствовал на этой конференции как секретарь партийной организации. Я решил воспользоваться своим правом обращаться в вышестоящие партийные органы без разрешения на то командира, в отличие от обращения к вышестоящим командирам, к которым я мог обратиться только с разрешения командира. После конференции я подошел к генералу, попросил у него помощи, каким-либо образом решить вопрос, чтобы моих солдат в обед кормили на выездах. Присутствующий при разговоре наш начальник политотдела начал наступать мне на ногу, намекая, чтобы я замолчал.

– Он хотел сказать, что это офицеров не кормят на выездах, солдат у нас всегда кормят, – пытался он увести разговор в сторону.

– Да нет, товарищ генерал, – возразил я, – нам выезды я беру с собой чай с бутербродами, и мне этого достаточно. Не кормят именно моих солдат, и они каждый день в обед остаются голодными.

– Ну если речь идет о солдатах, то это полное безобразие, – сказал генерал начальнику политотдела, – немедленно найдите выход из этой ситуации и мне доложите.

Выход нашли уже на следующий день. Майор Транин стал каждый день снимать с довольствия четыре человека, и на них получать сухой паек. Эти сухие пайки и стали выдавать солдатам на выезды. Оказалось, что в подразделении, где питается 120 человек, можно запросто прокормить еще четверых, не стоящих на довольствии.

А тем временем полковнику Бикусу пришло время увольняться в запас, в честь этого события на плацу была построена вся дивизия. Все было очень торжественно, вынесли боевое знамя дивизии, полковник встал на колено и прощаясь со знаменем поцеловал его, потом попрощался и со всем личным составом. К отъезду он готовился тщательно. С контейнерами он не стал заморачиваться, на шестой площадке он загрузил два крытых железнодорожных вагона. В основном там были стройматериалы, личные вещи из квартиры и некоторые дефицитные вещи из военторга, типа ковров. Когда командиру дивизии генералу Друкареву доложили об этих двух вагонах, он сначала не поверил, и поехал на шестую площадку, чтобы самому в этом убедиться. Осмотрев груз, приказал выгрузить две двухсот литровые бочки спирта, не положено по мерам пожарной безопасности. На все остальное махнул рукой.

– Оно ему все боком вылезет, – сказал он с досадой.

И полковник Бикус уехал, куда-то под Харьков.

Через пару лет мы с женой встретили его в Харькове, странным для меня было то, что он не только узнал меня, но даже фамилию помнил, видно сильно я тогда достал его с вопросом обедов для солдат. Он поинтересовался делами в дивизии и моими лично, сказал, что у него тоже все хорошо, имеет трехкомнатную квартиру в Харькове.

А еще через пару лет в дивизии прошел слух, что полковника Бикуса посадили, дали семь лет с конфискацией имущества. Говорили, что он под Харьковом купил себе дачу за 75 тысяч рублей, и этой покупкой заинтересовалось КГБ, где подсчитали, что честным трудом они с женой даже за две жизни не смогли бы скопить такую сумму, в итоге семь лет за воровство в крупных размерах, от более строгого наказания полковника спасло только то, что он был ветераном войны. Генерал Друкарев оказался прав, все наворованное вылезло ему боком.

Идентичные разъемы

Я со своим расчетом проводил очередной регламент на командном пункте четвертого полка. На второй день регламента случилось одно неприятное событие – нарушение мер безопасности, которое могло привести к гибели двух солдат. Радиоприемники тогда были еще ламповые, и для обеспечения заданных для них параметров во время регламента нужно было контролировать параметры всех радиоламп, что мы и делали с помощью прибора Л1-3. Два солдата, одним из которых был очень опытный старослужащий солдат Янченко, с этим прибором расположились на небольшом деревянном помосте, который располагался в коридоре между труб сантехнических систем, перед входом в главный зал. Поскольку прибор также был ламповым и сильно грелся, нужно было во время работы открывать для проветривания две боковые крышки, что они и сделали. А вот с заземлением прибора они схалтурили, штатного провода заземления по длине не хватило, нужно было с помощью болта с гайкой соединить два таких провода заземления, но они пошли по пути наименьшего сопротивления и заземлили прибор двумя кроссировочными проводами небольшого диаметра. Во время работы с прибором в нем произошел пробой напряжения 220 В на корпус прибора. Такой пробой произошел единственный раз в моей практике, хотя теоретически о возможности такого пробоя я знал. Кроссировочные провода, приспособленные для заземления, сгорели моментально, одна из открытых боковых крышек, которая касалась трубы, к ней приварилась, после чего выбило автомат защиты и свет в коридоре погас. Нас всех спасла, меня от тюрьмы, а солдат от поражения током, эта приварившаяся к трубе крышка, которую потом пришлось отпиливать от трубы ножовкой.

Еще меня во время этого регламента напрягало то, что вместо моего штатного специалиста по ЗАС сержанта Зуева, который находился в краткосрочном отпуске, на регламенте был специалист из другого расчета сержант Филиппов, моральные устои которого были мне неизвестны. Все дело в том, что для промывки контактов аппаратуры я выдавал своим подчиненным спирт. Его расходование теми, кто работал в главном зале я мог контролировать, а вот расходование спирта специалистом ЗАС, который, кстати получал его больше всех вместе взятых, по 200 г на каждый комплект аппаратуры, контролировать я не мог, во-первых, он работал в соседнем с командным пунктом сооружении, а во-вторых, у меня не было допуска к этой аппаратуре, и я вообще не мог контролировать работу специалистов ЗАС. Я опасался, чтобы Филиппов не хлебнул во время работы этого спирта и в пьяном виде куда ни будь не влез под напряжение. Раньше я уже обращался к старшему помощнику начальника связи дивизии по ЗАС майору Семенову с просьбой разрешить мне контролировать работу специалистов ЗАС, но он мне в этом отказал, не положено. Он их сам лично инструктирует, поэтому я могу не волноваться, все будет нормально, сказал он мне.

Но не зря говорится, что беда одна не приходит, в последний день регламента сгорел второй комплект аппаратуры ЗАС. Как мне объяснил Филиппов, он перепутал разъемы. Как позже выяснилось, эта аппаратура запитывалась от двух напряжений, 220 В, и 24 В, два абсолютно одинаковых разъема располагались, рядом. Филиппов отстыковал их оба сразу и промыл спиртом, чего вообще не нужно было делать, разъемы силовых кабелей спиртом никогда не промывали, тем более под напряжением, как он сделал, могло ведь и убить. Вот и личный инструктаж майора Семенова. После того как разъемы высохли, Филиппов их пристыковал обратно, но при этом перепутал, напряжение 220 В попало туда, где должно было быть 24 В, в итоге после включения аппаратуры с нее пошел дым. Налицо было нарушение конструктивных требований к аппаратуре, допущенное еще на этапе ее проектирования, ведь запрещено ставить рядом идентичные разъемы, при перепутывании которых может случиться авария или выход аппаратуры со строя. Но нам от этого было не легче, аппаратуру нужно было ремонтировать.

На следующий день мы с Филипповым поехали в полк ремонтировать аппаратуру. Поскольку у меня не было допуска к аппаратуре ЗАС, то Филиппов вместе с таким же специалистом из полка пытались ее отремонтировать, а я весь день просидел в главном зале командного пункта, разговаривая со старым, как мне тогда казалось, подполковником, командиром дежурных сил полка, который поведал мне по секрету одну жуткую историю, которая случилась в ракетных войсках лет пять назад, как раз из-за подобного конструкторского нарушения. Но об этом чуть позже, а сейчас о ремонте. В первый день два крупных специалиста по ЗАС найти неисправность не смогли, о чем вечером и было доложено майору Семенову. Было понятно, что сами эти специалисты ничего не найдут, я предложил майору Семенову оформить на меня допуск к этой аппаратуре. Два дня мы никуда не ездили, а в понедельник Семенов вручил мне небольшой лист бумаги за подписью начальника штаба дивизии, на котором было написано, что я имею право входа в спецаппаратные ЗАС всех полков дивизии для ремонта аппаратуры и контроля за проведением регламента. Мы с Филипповым приступили к ремонту, прежде всего мне нужно было изучить эту аппаратуру, так как раньше я ее в глаза не видел, поэтому первый день ушел на ее изучение, и еще пять дней на ее ремонт. В итоге мы заменили порядка пятнадцати сгоревших модулей, находили один, заменяли на исправный, потом искали следующий и опять заменяли. Причем аппаратура оказалась устаревшей конструкции, модули не вставлялись в разъем, как в современной аппаратуре, а запаивались, причем на каждом модуле было около сорока контактов, которые сначала нужно было распаять, а потом запаять на новый модуль. Поэтому я искал неисправные модули, а Филиппов их перепаивал, вот так неделю и провозились, пока устраняли эту неисправность.

История, рассказанная старым подполковником

Пять лет назад в дивизии случилось ЧП, в одном из полков во время регламента запустились двигатели ракеты, и она на остатках топлива вышла из шахтной пусковой установки, поднялась метров на сто, завалилась на бок и упала возле ограждения пусковой установки. Головная часть ракеты перед регламентом была отстыкована, а топливо слито, слава богу никто не пострадал. ЧП случилось во время обеденного перерыва, поэтому в оголовке шахты никого не было, кроме одного сержанта, который случайно там задержался.

Для разбора ЧП в дивизию выехал сам Главнокомандующий РВСН маршал Советского Союза, Николай Иванович Крылов. Все командование дивизии на вертолете вылетело его встречать в аэропорт города Перми, но затянули с согласованием посадки вертолета в аэропорту, поэтому вылетели с небольшим опозданием. Приземлившись в аэропорту Перми, и видя, что его никто не встречает, маршал Крылов попросил машину у начальника аэропорта, и на его волге поехал в дивизию. На въездном КПП находились только два солдата-контролера, один из них уже спал, а второй был очень бдительным, но плохо говорил на русском. Он попросил маршала показать ему пропуск, которого у маршала естественно не было, и солдат маршала не пропустил.

– Я самый главный ваш начальник, – убеждал маршал солдата, – ты должен меня пропустить.