Горацио Хорнблауэр. Рассказы

— Как вам будет угодно, — растерянно проговорил Хорнблоуэр.

— С моей стороны тоже никаких возражений, — заявил Мак-Кул.

Оружейник и оба капрала вынуждены были покинуть помещение из-за тесноты, но Хорнблоуэр счел своим долгом остаться. Он притулился в углу и внимательно следил за всеми действиями Пейна. Тот выполнял свою работу быстро и профессионально. Он предложил Мак-Кулу раздеться догола и тщательно проверил всю его личную одежду. Каждый предмет он внимательно прощупал, уделяя особое внимание подкладке, пуговицам и швам. При этом он сминал материю в кулаке, одновременно прислушиваясь, не зашелестит ли зашитая в одежду бумага. Покончив с этим, Пейн занялся сундуком. Ключ торчал в замке. Пейн повернул его и откинул крышку. Военная форма, рубашки, нижнее белье, перчатки, — вещь за вещью извлекалась из сундука и аккуратно раскладывалась на полу после тщательного исследования. На самом дне сундука оказались две миниатюры с детскими лицами, к которым Пейн проявил особый интерес, так как больше ничего не нашел.

— То, что вы ищите, — подал Мак-Кул голос впервые с начала обыска, — лежит на дне морском. Я избавился от всего задолго до захвата «Эсперансы». Вы не найдете здесь ничего, что поставило бы под удар моих собратьев-патриотов. Ваша работа бесполезна.

— Можете одеться, — бесстрастным тоном объявил Пейн, коротко кивнул Хорнблоуэру и вышел.

— Редкостной вежливости господин, — заметил Мак-Кул, натягивая штаны.

— Я позабочусь о ваших просьбах, — сказал Хорнблоуэр.

Он задержался у входа, чтобы напомнить оружейнику и его капралам о необходимости тщательного соблюдения всех мер предосторожности и неослабного внимания, прежде чем распорядиться относительно обеда для преступника и присылки матраса в камеру.

Когда он вернулся, Мак-Кул ел. Выделенную ему кварту воды он проглотил сразу и теперь пытался всухомятку справиться с жесткой солониной и сухарями.

— Ни вилки, ни ножа, — пожаловался он Хорнблоуэру с притворным возмущением.

— Увы, — ответил Хорнблоуэр без тени сочувствия.

Было как-то странно стоять здесь и смотреть на человека, обреченного на скорую смерть, с жадностью вонзающего крепкие белые зубы в кусок жилистого мяса.

Переборка, на которую опирался Хорнблоуэр, внезапно дрогнула, и до ушей его донесся звук пушечного выстрела. Этот выстрел возвещал о том, что чрезвычайное заседание Военного Трибунала Флота открыто.

— Пора идти? — спросил Мак-Кул. — Да.

— В таком случае я без сожаления оставляю эти деликатесы недоеденными, не вызывая при этом упрека в отсутствии хороших манер.

Конвой с заключенным поднялся на верхнюю палубу. Впереди шли два морских пехотинца с примкнутыми штыками, за ними Мак-Кул и Хорнблоуэр, сзади два капрала и оружейник.

— Прежде я частенько проходил этим путем, хотя и не с такой помпой, — заметил Мак-Кул лейтенанту Хорнблоуэру.

Хорнблоуэр ничего не ответил. Он был начеку: вдруг подконвойный вздумает в этот момент бежать и бросится в море.

Военный трибунал. Золотое шитье капитанских галунов. Накатанная церемония. Краткий допрос свидетелей и подсудимого. Выступление обвинения и защиты. Последнее слово подсудимого.

— Я многое мог бы сказать, — заявил Мак-Кул в своем кратком выступлении, — но вы, прислужники безжалостной тирании, все равно не прислушаетесь к моим словам. Поэтому я умолкаю, а вы, убийцы, делайте свое грязное дело.

Спустя пятнадцать минут все было закончено.

«Барри Игнациус Мак-Кул приговаривается к повешению за шею…» — гласил приговор.

Осужденного поместили в ту же пустую кладовую, которая теперь приобрела официальный статус камеры смертника. Как только Хорнблоуэр вошел туда, на пороге появился запыхавшийся мичман.

— Капитан просит вас, сэр, подняться для беседы в его каюту, — выпалил он, не успев перевести дыхание.

— Хорошо, — невозмутимо сказал Хорнблоуэр.

— Там с ним сам адмирал, сэр, — добавил мичман шепотом.

Адмирал — достопочтенный сэр Уильям Корнуоллис — и в самом деле оказался в капитанской каюте вместе с уже знакомым Хорнблоуэру лейтенантом Пейном и капитаном «Славы» Сойером. Адмирал после представления ему Хорнблоуэра сразу же перешел к делу.

— Вы отвечаете за подготовку и проведение казни? — спросил он.

— Так точно, сэр.

— Тогда слушай, сынок…

Корнуоллис пользовался во флоте огромной популярностью. Он был строг, но всегда справедлив, и отличался незлопамятностью. О его личной храбрости и высочайшем профессионализме ходили легенды. Под прозвищем Синий Билли он был героем неисчислимых анекдотов и песенок. Сейчас, однако, он находился в явном затруднении, не имея подходящих слов их высказать.

Хорнблоуэр терпеливо ждал продолжения.

— Слушай сюда, — повторил адмирал, — нам надо, чтобы этот рыжий черт не начал распинаться перед тем, как его подвесят.

— Так точно, сэр, — ответил Хорнблоуэр, не ожидавший такого поворота.

— Четверть матросов на этом корабле — ирландцы, — продолжал развивать мысль Корнуоллис. — Безопасней закурить в крюйт-камере, чем позволить этому пройдохе трепать перед ними своим языком.

— Понятно, сэр, — отозвался Хорнблоуэр. Согласно уставу и обычаю, имевшему свои корни в незапамятных временах, приговоренному к повешению по его желанию предоставлялось последнее слово, с которым он мог обратиться ко всем присутствующим.

— Когда мы его повесим, — снова заговорил адмирал, — это послужит хорошим уроком всем смутьянам и наглядно покажет им, что ожидает дезертиров. Но стоит только позволить ему открыть рот… У этого парня язык без костей. Если он поговорит хотя бы пять минут, мы потом его дерьмо и за полгода не расхлебаем.

— Так точно, сэр.

— Вот видишь, сынок, теперь и тебе все понятно. Делай, что хочешь. Можешь влить ему в глотку бочку рома, чтобы он ничего не соображал. Но помни одно: если он заговорит… — мне будет жаль тебя, сынок.

— Так точно, сэр.

Пейн последовал за Хорнблоуэром, когда тот вышел из каюты.

— Можно забить ему рот паклей, — посоветовал он. — Со связанными за спиной руками он никак не сможет от нее избавиться.

— Да, конечно, — ответил Хорнблоуэр, внутренне холодея от одной мысли о подобной процедуре.

— Я нашел ему католического священника, — продолжал Пейн, — но он тоже ирландец и вряд ли захочет или сумеет убедить Мак-Кула молчать.

— Да, конечно, — повторил Хорнблоуэр.

— Мак-Кул чертовски хитер. Жаль, что он успел выбросить за борт все улики, прежде чем мы его зацапали.

— А что он намеревался предпринять?

— Высадиться в Ирландии и заварить там новую кашу. Нам крупно повезло, что удалось его перехватить. Не будь он дезертиром, нам даже не в чем было бы его обвинить.

— Понятно, — сказал Хорнблоуэр.

— И не вздумайте накачивать его ромом, — сказал Пейн, — хотя Синий Билли советовал вам поступить именно так. У этих ирландцев луженые глотки и бездонные желудки, А в пьяном виде они еще красноречивей, чем в трезвом. Прислушайтесь лучше к моему совету.

— Благодарю вас, сэр, — сказал Хорнблоуэр, с трудом скрывая пробежавшую по телу дрожь.

В камеру он вошел, чувствуя себя приговоренным в не меньшей, если не в большей степени, чем Мак-Кул. Осужденный удобно устроился на соломенном матрасе, доставленном в кладовую по приказу Хорнблоуэра. Оба капрала сидели по углам и не сводили с него глаз.

— Авот и мои ангел-хранитель! — приветствовал Мак-Кул появление Хорнблоуэра с притворной веселостью, которая, однако, вполне могла бы обмануть менее внимательного наблюдателя.

Хорнблоуэр решил сразу взять быка за рога.

— Завтра… — начал он.

— Что — завтра? — тут же спросил Мак-Кул.

— Завтра вы не должны произносить никаких речей, — твердо сказал Хорнблоуэр.

— Никаких! Я что же, не имею даже права попрощаться перед смертью с земляками?

— Вот именно.

— Вы собираетесь лишить приговоренного его законной привилегии?

— Я получил приказ, — сказал Хорнблоуэр.

— И вы намерены выполнить его любой ценой?

— Да.

— Могу я поинтересоваться, каким образом? — вкрадчиво спросил Мак-Кул.

— Я могу затолкать вам в рот моток пакли, — грубо, но откровенно ответил Хорнблоуэр.

Мак-Кул бросил взгляд на его побледневшее, но решительное лицо.

— Для палача им следовало бы выбрать более подходящего человека, — сказал он и тут же добавил, словно в голову ему пришла свежая мысль: — А что вы скажете, если я добровольно избавлю вас от хлопот?

— Каким образом?

— Я мог бы дать вам честное слово, что буду молчать.

Хорнблоуэр попытался скрыть охватившие его сомнения относительно того, можно ли доверять честному слову мятежника и изменника, но это ему, видимо, удалось плохо, потому что Мак-Кул заговорил снова, и на этот раз в голосе его отчетливо прозвучали нотки раздражения и обиды.

— О, я прекрасно понимаю, что ни один здравомыслящий человек не поверит теперь честному слову Мак-Кула, поэтому я предлагаю вам сделку. Вы вольны не выполнить вашу часть сделки, если я не выполню предварительно свою.

— Сделка?

— Совершенно верно. Я прошу немногого. Позвольте мне написать письмо моей вдове и обещайте отослать это письмо и мой сундук бедной женщине. Вы сами видели, что в сундуке нет ничего ценного или запрещенного, а ей он будет напоминать обо мне. А я обещаю не произнести ни единого слова вплоть до… до… — тут даже крепкие нервы Мак-Кула не выдержали, и голос его сорвался; после короткой паузы он снова заговорил обычным тоном: — Я достаточно ясно высказал свое предложение?

— Ну… — неуверенно начал Хорнблоуэр.

— Вы можете прочитать письмо, — перебил его Мак-Кул. — И вы были свидетелем весьма скрупулезного обыска, которому тот вежливый джентльмен подверг мой сундук и мою скромную персону. Вы можете смело отправить все мои вещи в Дублин, не сомневаясь ни в чем. Если желаете, можете еще раз лично убедиться, что там нет ничего, что называется «запрещенным».

— Я должен прочитать письмо, прежде чем дать согласие, — сказал Хорнблоуэр после некоторого раздумья.

Предложение Мак-Кула сулило неожиданный выход из тяжелой ситуации. Отослать письмо и вещи не составляло труда — достаточно было передать их на попутное каботажное судно, которое за несколько шиллингов доставит их по месту назначения…

— Я пришлю вам бумагу и письменные принадлежности, — пообещал Хорнблоуэр.

Настало время заняться неприятными, но необходимыми обязанностями. Предстояло закрепить веревку на ноке фок-мачты, проследить, чтобы она хорошо скользила, позаботиться о противовесе и отметить то место на палубе, где должен встать осужденный. Еще надо было распорядиться, чтобы веревку хорошенько намылили, договориться с Баклендом о выделении десяти человек, которым предстояло тянуть за свободный конец, когда наступит страшный момент. Все это Хорнблоуэр проделал, двигаясь как лунатик и ощущая внутри себя страшную пустоту.

Когда он вернулся в камеру, Мак-Кул был бледен и неспокоен, но приветствовал Хорнблоуэра с улыбкой.

— Как видите, м-р Хорнблоуэр, служенье музам дается не так-то просто, — сказал он.

У его ног валялись два листа бумаги, небрежно скомканные, но Хорнблоуэр разглядел на одном из них, как ему показалось, стихотворные строфы, испещренные помарками и исправлениями.

— Это только черновики, — сказал Мак-Кул, заметив направление его взгляда, — а вот и окончательный вариант.

Он протянул Хорнблоуэру лист бумаги.

«Моя нежно любимая жена, — начиналось письмо. — Мне так трудно подыскать слова, чтобы навсегда попрощаться с тобой, любовь моя…»

Хорнблоуэр с трудом заставил себя дочитать до конца это интимное послание. Ему приходилось то и дело протирать глаза, перед которыми постоянно возникал какой-то туман. В результате он прочитал послание дважды, но не обнаружил в нем ничего, кроме прощальных слов любящего отца и супруга, адресованных тем, кого он больше никогда уже не увидит. С этой точки зрения в письме не было ничего инкриминирующего. В конце письма содержалась небольшая приписка:

«К этому прощальному письму я присовокупляю небольшое стихотворение, перечитывая которое в грядущие годы, ты будешь вспоминать меня, моя дорогая. А теперь прощай, моя единственная любовь, до встречи на Небесах.

Твой любящий и верный cynpyг Барри Игнациус Мак-Кул».

За подписью следовали стихотворные строфы:

О силы Неба, помогите мне! Беда взмывает ввысь перед глазами И крутится в зловещей тишине. Могила вдруг разверзлась под ногами. Архангел пал на землю. Два крыла Воспряли и упали над святыней, Но завертелись ураганом духи зла, Лев поднял голову и зарычал в гордыне.

Хорнблоуэр прочитал напыщенные строки и несколько удивился их бессвязности. Но поскольку сам он был не в состоянии зарифмовать и двух строк, то отнес это на счет естественного душевного волнения автора перед завтрашней казнью. Хорнблоуэру, окажись он на его месте, уж точно не пришло бы в голову писать стихи накануне такого события.

— Адрес на другой стороне, — сказал Мак-Кул. Хорнблоуэр перевернул лист. На обратной стороне было написано: «Вдове Мак-Кул, Дублин…»

— Ну что, теперь вы готовы довериться моему честному слову? — спросил осужденный.

Да, — коротко ответил Хорнблоуэр.

Жуткий церемониал свершился на рассвете, в серые предутренние часы.

— Построить экипаж! — прозвучала команда капитана.

Засвистели боцманские дудки, ударили барабаны. Экипаж выстроился на шкафуте[1] и сделал равнение на середину. Морские пехотинцы в своих красных мундирах построились вдоль палубы. Когда Хорнблоуэр поднялся на палубу вместе с конвоем, первое, что он увидел, было море человеческих лиц, бледных и напряженных в ожидании роковой минуты. Глухой ропот прокатился по рядам при появлении Мак-Кула. Вокруг «Славы» расположились многочисленные шлюпки с других кораблей эскадры, наполненные матросами и офицерами. Их прислали для наблюдения за казнью, а также для вмешательства в случае возникновения беспорядков на борту.

Мак-Кул ступил в очерченный мелом круг. Выпалила сигнальная пушка. Десять отобранных матросов заняли свои места по ту сторону мачты. Забили барабаны, натянулась веревка, горло захлестнула намыленная петля, и Мак-Кул умер, не произнеся ни единого слова, как и обещал.

В бухте Торбей по-прежнему было неспокойно, отчего тело на нок-рее сильно раскачивалось. Оно было обречено висеть так до наступления темноты, согласно существующим правилам.

Хорнблоуэр, бледный и больной от всего этого кошмара, занялся поисками какого-нибудь берегового судна, которому можно было бы поручить доставку письма и сундука покойного по указанному адресу. Теперь, когда все было позади, Хорнблоуэр не видел причин отказываться от выполнения своей половины заключенной сделки. Но, как это часто бывает, ему не удалось ничего сделать по обстоятельствам, от него не зависящим. Поэтому и тело повешенного не провисело и половины назначенного ему срока.

Ветер стал заметно стихать и изменил направление с западного на северное. Если западный ветер не давал возможности французам выйти из Бреста, то северный, наоборот, этому благоприятствовал. Эскадра должна была торопиться снова занять покинутые блокадные позиции. На нок-рее флагмана появился сигнал к отплытию.