— Видите ли, печка…

Мадам Плантель, почтенная старая дама в митенках, которые, несомненно, носит из-за пятен на коже, ожидала гостей в столовой. Она одна не проронила ни слова за весь вечер.

— Его надо поместить у нас, — объявила тетя Элуа. — Я сейчас позвоню дочерям.

— Зачем? Он переночует здесь, в комнате для гостей. Не забудьте, Жерардина, что, согласно завещанию, он должен поселиться в доме на набережной Урсулинок.

— С этой женщиной?

— Разве вы сами не знаете?

— И зачем только Боба понесло в Париж! Он был бы так счастлив помочь ему!

— Но Жан-то здесь.

Жиля ни о чем не спрашивали. Им просто распоряжались. За него строили планы, при нем намекали на вещи, которых он не понимал и которые никто не давал себе труда объяснить. Зато ему усердно подливали.

Накладывая себе рыбу, Жиль опрокинул свой бокал, растерялся и так сконфузился, что на добрых четверть часа перестал что-нибудь видеть, не замечал даже, что ест и пьет.

Бум-бум-бум! Бум-бум-бум!

Звонок. Шум в кухне. Шаги в коридоре, дребезжание фарфора. Видимо, в чью-то спальню подают на подносе завтрак. Несколькими комнатами дальше напускают воду в ванную. Похоже, час уже не ранний.

В голове у Жиля стреляет то справа, то слева, точь-в-точь как плохо закрепленный груз перекатывается в трюме. Где-то рядом должен быть графин с водой. Жиль протянул руку, но нащупал лишь стену. И тихо простонал:

— Папа!

Ему хотелось плакать. Раньше он не замечал за собою такой чувствительности. И странное дело: ему все время вспоминался отец. Почему не мать? Он понимал, что это несправедливо. Ведь это она вырастила его в невероятно трудных условиях, в лишенных удобств гостиничных номерах. Она так часто грустила, выглядела такой озабоченной.

Отец, напротив, всегда делал вид, что у него хорошее настроение, всегда был как-то странно, трагически невозмутим.

— Утром нашли что поесть. Вечером тоже найдем. Чего еще требовать?

Вечером во фраке, этой униформе фокусника, с длинными крашеными усами… А ведь он так мечтал стать выдающимся музыкантом!

Жилю почудилось, что кто-то в домашних туфлях прошел по коридору и остановился, прислушиваясь, у его двери, но он не пошевелился.

Он еще не считает их всех, включая тетушку Жерардину, своими врагами, но кое-какие мелочи все же подметил. Впрочем, он, может быть, и преувеличивает, потому что был пьян.

Как они смотрели на него после обеда в курительной, куда снова подали напитки! У них был вид сообщников, которые хоть и не доверяют друг другу, но все заодно и вместе подстерегают жертву. У тети Элуа очень крупные зубы, поэтому, улыбаясь, — а улыбается она безостановочно и беспричинно: вероятно, без улыбки лицо у нее чересчур злое, — она выглядела так, словно запускает их во что-то невидимое.

Бабен посматривал на Плантеля с циничной безмятежностью, как будто говоря: «Хоть ты и великий Плантель из фирмы „Басс и Плантель“, а я, Рауль Бабен, тебя все же обвел».

Отказавшись от предложенной хозяином «гаваны», он вынул из кармана и раскурил очень крепкую сигару. Жерардина задымила сигаретой.

— Прямо с утра займись нашим другом Жилем, — сказал сыну Плантель.

Тут ведь есть еще одно обстоятельство: Жиль плохо одет. Они стыдились его черного шевиотового пиджака с чужого плеча, длинного почти как сюртук. И его смущения в те минуты, когда широкомордый метрдотель подавал ему незнакомые кушанья. Все они заметили! Шпионили за ним! Прятали в глазах улыбку! Молча перебрасывались насмешливыми, взглядами!

Его, видите ли, намерены приодеть! Что он сам думает — это неважно. Затем его водворят в дом на набережной Урсулинок. Они даже не удосужились рассказать, что представляет собой эта его тетка, с которой, согласно завещанию, ему отныне придется делить кров.

Выбрав подходящий момент, Плантель отвел Жиля в угол курительной. Жилю уже было нехорошо. Голова у него кружилась. Тем не менее подробности он запомнил.

— Скажите, друг мой, как вы очутились у Армандины? Вы же не знакомы с нею.

Жиль не лгал еще ни разу в жизни.

— Она сама узнала меня, когда я выходил с кладбища.

— Как она могла вас узнать, если никогда не видела?

— Я похож на отца и на дядю.

— Во-первых, она не знала вашего отца, потому что всего лет пять-шесть как приехала в Ла-Рошель. Что касается вашего дяди, я покажу вам его фотографию. Вы нисколько на него не похожи. Впрочем, я понимаю… Позже я вам объясню. Видите ли, мой юный друг, вам следует остерегаться Бабена и вообще всех, кто…

Пока они говорили, Бабен издали наблюдал за ними, словно понимая каждое их слово.

— Я полагаю, месье, сегодня мне лучше возвратиться в гостиницу, где я оставил вещи.

Жилю хотелось увидать Жажа, вернуться в свою комнатушку.

— Вещи уже здесь. Я послал за ними слугу.

На стенах висели огромные портреты людей в старинных нарядах, и один из них, нечто вроде мушкетера, следил глазами за Жилем, куда бы тот ни шел. Прямо наваждение!

— Выпейте-ка рюмочку этого старого коньяку. Он вас подкрепит, а утром…

При мысли о том, что он проведет ночь в чужом доме, где каждый закоулок дышит издевательской враждебностью, Жиль так перепугался, что покорно выпил.

Тут глаза у него полезли на лоб. Он понял, что это катастрофа. К глотке его подкатил ком. Он не успел выйти, рыдания перехватили ему горло, и его вырвало на великолепный персидский ковер.

— Зачем вы напоили его, Плантель! — вздохнула Жерардина. — Бедный мальчик!

Жиль видел все как в тумане — в глазах у него стояли слезы. Кто-то держал его за плечи.

— Воды, Жан!

— Ни в коем случае. Лучше нашатырю.

— Извините меня! Пожалуйста, извините!

— Бабен, позвоните Патрису, прошу вас!

Как ему ни было худо, Жиль успел запомнить имя этого метрдотеля с чересчур широкой рожей.

— Не угодно ли месье пройти со мной?

— Можно?

Хотя голова у Жиля по-прежнему раскалывалась от боли, он уже оделся. Плантеля-младшего, которому отец поручил с утра заняться гостем, еще в дверях поразил его спокойный, безразличный взгляд.

— Хорошо спалось? Почему вы не позвонили, чтобы вам подали завтрак?

— Мне не хочется есть.

— Отец просит извинить — ему пришлось отправиться в порт. Я навел справки по телефону. Хотя вчера был день поминовения, некоторые магазины открыты. Потом мы с вами съездим в Бордо или Париж, иначе вас не приодеть — здесь не найдешь ничего приличного. Ваша тетя ждет нас обоих к завтраку. Вы познакомитесь с вашими кузинами.

— А как же другая тетка? — холодно осведомился Жиль.

— Какая?

— Та, с которой я буду жить.

— Колетта? Насчет нее не беспокойтесь. Видеться вам с ней придется не часто, и это к лучшему. Она вдова вашего дяди Мовуазена. Как-нибудь я расскажу вам поподробней… Они с вашим дядей порвали всякие отношения еще за несколько лет до его смерти. Жили под одной крышей и не разговаривали. Ее поведение… Ну да ладно. Во всяком случае, уехав с набережной Урсулинок, она потеряет свою ренту.

— Она обманула дядю?

— Немножко! — усмехнулся Жан Плантель. — Ну, идем. Машину брать не стоит.

Этот день оставил у Жиля меньше воспоминаний, чем предыдущий, но одно из них оказалось все же довольно ярким.

Они с Жаном Плантелем зашли в узкий магазинчик на маленькой площади, называвшейся площадью Ла Кай. Справа была часовая мастерская, прямо напротив — аптека, закрытая, как и накануне.

Магазинчик был бельевой, но торговали в нем и английским конфекционом.

Жан Плантель с привычной непринужденностью выбирал вещи. Когда выяснилось, что черного пальто тут не найти, он заявил:

— Вам нет нужды соблюдать полный траур — в городе ведь не знают о вашей утрате. Этот темно-серый реглан вам, пожалуй, подойдет. А теперь примерьте шляпу.

Жиль чувствовал, что выглядит смешным. В это утро он был очень бледен. Веки у него покраснели. Насморк все еще не прошел, и нос блестел.

Он видел себя в синеватом зеркале трюмо: длинная тощая фигура с беспомощно повисшими руками, придавленная тяжелым регланом, как свеча гасильником.

В этот момент он поднял глаза и на втором этаже дома напротив заметил двух хохочущих девушек. Они стояли у окна, на стеклах которого было написано: «Пюблекс».

Жиль окаменел: одна из девиц, потешавшихся над ним, была незнакомка с причала.

— Не найдется ли у вас светло-серых брюк, пока мы не сшили ему приличный костюм? И еще нам нужна дюжина сорочек, пижамы, перчатки, галстуки.

— Сейчас я все вам покажу, месье Плантель.

В примерочной, находившейся в глубине магазина, Жиля переодели с головы до ног. Он не сопротивлялся и с унылым безразличием позволил распоряжаться собой.

Но он не забудет! Он ничего не забудет! Жан Плантель, изумленный его покорностью, решил про себя: «Да он просто кроткий дурачок!»

Тетушка Элуа почла долгом устроить в честь племянника торжественный прием. Жиль прошел через магазин, где очень приятно пахло, особенно смолой. Поднимаясь по винтовой лестнице, на которой была развешана разная корабельная снасть, он услышал озабоченный девичий голос:

— Живей, Луиза! Он уже здесь.

Тетка не переставая улыбалась во весь свой зубастый рот и называла его «мой маленький Жиль».

— Сейчас вы увидите ваших кузин. Боже, как досадно, что Боб в Париже! Я уверена, вы с ним…

Здесь было поскромней, чем в домах, где Жиля принимали накануне: обстановка более буржуазная, цвета более темные и приглушенные.

Кузины Жиля разоделись по-праздничному. Та, что косит, — в голубое, другая — в сочно-розовое. В гостиной стоял рояль.

— Благодарю, тетя. Я не буду пить.

— Да не огорчайтесь вы так из-за вчерашнего. После всего, что вам пришлось перенести, вполне естественно…

Омара он есть не стал. На вопросы отвечал вежливо, но без единого лишнего слова.

Зато в свой черед задал неожиданный для всех вопрос:

— Когда я увижу тетю Колетту?

— Надеюсь, вы вообще не увидитесь с этой женщиной! — взорвалась Жерардина Элуа. — Я хочу сказать, что вам не придется с ней общаться. Довольно того, что это дурацкое завещание вынуждает вас жить с ней под одной крышей, и…

— Она одного возраста с дядей?

-— На двадцать лет моложе. Он женился на ней, когда она служила билетершей в кино «Олимпия». Не правда ли, Жан, эта особа не заслуживает, чтобы…

Как бы то ни было, возвратившись на улицу Реомюра, Жан Плантель переменил мнение о Жиле и объявил отцу:

— Будем держать ухо востро. Этот парень себе на уме. Я знаю, что говорю, — весь день к нему присматривался.

Собрание состоялось на следующий день, в десять часов утра, в конторе мэтра Эрвино.

Председательствовал, несмотря на подагру, сам нотариус; ему помогал клерк, от которого дурно пахло. Присутствовал и Рауль Бабен с золотой часовой цепочкой через все брюхо и неизменной сигарой в зубах.

Жерардина Элуа в парадной сбруе держалась подчеркнуто скромно, тогда как Плантель всем своим видом показывал, что взял Жиля под свое покровительство.

Был там еще высокий дряблый субъект со слезящимися глазками, которого все именовали «господин министр»: когда-то он действительно несколько дней занимал этот пост и поныне сохранял за собой сенаторское кресло. Фамилия его была Пену-Рато.

— Итак, господа, я приступаю к официальному вскрытию завещания.

Уж не для того ли Эрвино читает так быстро и невнятно, так подчеркивает одни слоги и глотает другие, чтобы Жиль почти ничего не понял во всей этой юридической галиматье?

— Итак, резюмирую. Жиль Мовуазен наследует все движимое и недвижимое имущество покойного Октава Мовуазена при условии, что поселится в особняке на набережной Урсулинок и не будет препятствовать проживанию там вдовы Мовуазен. Покуда последняя проживает в особняке, но лишь при соблюдении этого категорического условия, я, как душеприказчик покойного, обязан ежегодно выплачивать ей на содержание пенсию в двенадцать тысяч франков, обеспеченную за ней Жилем Мовуазеном… До достижения им законного срока совершеннолетия опекуном над ним назначается месье Плантель, вторым опекуном — его тетка мадам Элуа… Остальные пункты завещания имеют второстепенное значение и явятся предметом…

Контора нотариуса была плохо освещена: она помещалась в первом этаже особняка на улице Гаргулло, и в окна пришлось вставить толстые зеленые витражи.