Помоги проекту - поделись книгой:
Эту точку зрения разделяют и другие белорусскоязычные биографы Льва Сапеги. Но нужно добавить, что руководил внешней политикой в Московском государстве не слабоумный великий князь Федор, а один из самых опытных дипломатов своего времени — Андрей Щелкалов, о котором уже тогда шла молва как о хитрейшем из людей, живших на свете [85, с. 169]. Выдвигая в своих работах на первый план сына Ивана Грозного, эти биографы, на наш взгляд, тем самым умаляют значимость достижений молодого Сапеги в первом его посольстве в Москву — будто бы выиграл, ведя переговоры с полудурком. На самом деле Сапеге противостояли первоклассные дипломаты российского государства во главе с Андреем Щелкаловым, который прошел отличную школу во время властвования Ивана Грозного. Разведка боем, как понимал цель посольства Стефан Баторий, Сапеге полностью удалась. Он вовремя проинформировал своего монарха о реальной ситуации в стане противника, но король и страна были не готовы к началу военных действий.
Стефан Баторий остался доволен работой Льва Сапеги, а всякая хорошая работа должна быть соответствующим образом вознаграждена. Король пожаловал ему Слонимское староство (пожизненно), а со 2 февраля 1585 года — должность подканцлера Великого княжества Литовского [52, с. 17].
Глава 2.3. Новые переговоры с Москвой, свадьба Сапеги и внезапная смерть короля
В жизни Льва Сапеги 1586 год был отмечен по крайней мере тремя крупными событиями. Одно из них было радостным: Лев впервые связал себя узами брака; другое — печальным: в конце этого года умер король, который поспособствовал его невероятному восхождению по карьерной лестнице, а третье, тесно связанное с первым, — вероятнее всего, конъюнктурным: Сапега в очередной раз изменил вероисповедание.
В возрасте двадцати девяти лет Лев Сапега женился на Дороте Збаражской, дочери люблинского каштеляна Андрея Фирлея. Их свадьба состоялась 1 сентября 1586 года. Для Дороты это был не первый брак. Раньше она была замужем за шестидесяти трехлетним стариком Стефаном Збаражским, воеводой трокским, родила ему дочь (к слову, Дорота стала третьей по счету женой Стефана Збаражского). Естественно, что их брак не мог быть долгим. Любвеобильный трокский воевода умер в 1585 году. Крещенный по православному обряду при рождении, убежденный протестант в сознательном возрасте, перед смертью он успел принять католичество — история, типичная для того времени.
Будущая жена Сапеги, наследница большого состояния, — католичка, а он — протестант. Чтобы стать мужем Дороты, в 1586 году Лев переходит в католицизм [18, с. 222]. В данном случае изменение вероисповедания было продиктовано чисто прагматическими целями, а именно женитьбой, и никакой моральной подоплеки, как, скажем, у Николая Радзивилла Сиротки, под собой не имело.
Чтобы сыграть достойную свадьбу, Сапега вынужден был продать одно из своих имений за пятьсот коп грошей. Однако пустить пыль в глаза и заставить молчать недоброжелателей (о его жене отзывались весьма нелестно) пышной свадьбой все равно не удалось.
Этот брак был недолгим: через пять лет, в 1591 году, Дорота ушла из жизни. Однако она успела родить Сапеге сына Яна Станислава и еще троих детей, которые, впрочем, умерли во младенчестве. По утверждениям некоторых биографов, свою падчерицу Барбару Збаражскую Лев Сапега также воспитал как родную дочь.
Получив должность подканцлера литовского, Сапега стал вторым человеком в государственной канцелярии. Перед ним открылись исключительные возможности для претворения в жизнь давней мечты — создания мощного белорусско-литовского государства, способного экономически и военно-политически противостоять врагам, не зависящего от союзной Польши [52, с. 17]. Чего еще должен желать молодой мужчина, легко взошедший на вершину власти? Продолжать свой путь, стремясь достичь вожделенной цели. Астафий Волович, великий канцлер и виленский каштелян, не мешал ему в этом. Однако далеко не все сразу получалось так, как хотелось. Успехи молодого и не слишком родовитого Сапеги вызывали раздражение у литвинской знати, недолюбливавшей не только короля Стефана Батория, но и его удачливого протеже.
Однако интриги магнатов были незначительными по сравнению с очередной политической авантюрой, в которую пустились старые знакомые Льва Сапеги — Андрей Щелкалов и Борис Годунов. В начале 1585 года переводчик Посольского приказа Яков Зборовский, принимавший непосредственное участие в русско-австрийских переговорах, находясь в Польше, довел до сведения поляков исключительно важную информацию о положении в Москве. С его слов, русские окончательно договорились между собой, управление всем государством Московским сосредоточено в руках двоих — Бориса Федоровича Годунова и Андрея Щелкалова. Причем Щелкалов занимает более прочное положение, нежели зять великого князя (Б. Годунов) [116, с. 28].
В начале 1585 года Б. Годунов направил в Вену несколько доверенных лиц. Переговоры с императорским двором держались в строжайшей тайне. Но польско-литовские дипломаты все же узнали о них: щедрое вознаграждение способно развязать любые языки.
Разоблачения тайной московской политики, сделанные Яковом Зборовским, носили сенсационный характер.
Не рассчитывая на то, что Ирина Годунова удержит трон после смерти Федора, Борис Годунов тайно предлагал Вене договориться о заключении брака между ней и австрийским принцем и о последующем возведении принца на московский престол. Федор Иванович имел слабое здоровье и ему предсказывали короткую жизнь. Он чуть было не умер в первый год своего правления. Борис Годунов понимал, что кончина Федора привела бы к крушению его собственной карьеры, и лихорадочно искал выход.
Но сватовство завершилось неслыханным скандалом. Великий князь Федор выздоровел, а переговоры получили огласку. Литовский посол Михал Гарабурда, направленный в Москву Львом Сапегой, заявил решительный протест по поводу венских переговоров. Инициаторы венской интриги выступили с неловкими оправданиями. Цель, поставленная Сапегой, была достигнута. О переговорах узнали политические противники Бориса Годунова и Андрея Щелкалова. В первую очередь сам великий князь Федор, женатый на Ирине Годуновой, родной сестре Бориса. С этого момента безоблачные отношения между двумя родственниками омрачились. В дальнейшем с виду кроткий, недалекого ума великий князь Федор не раз потчевал палкой своего хитроумного шурина Бориса Годунова.
Литовская дипломатия оказалась на уровне, ведь если бы это дело удалось, Речи Посполитой грозило бы оказаться меж владений Австрийского двора. В случае смерти Стефана Батория она невольно должна была бы избрать на трон кого-нибудь из принцев этого дома, чего не хотели ни сам Стефан Баторий, ни коронный канцлер Ян Замойский, ни Лев Сапега.
Когда Стефану Баторию сообщили, что этим делом озабочен не только Австрийский двор, но и в замке Регенсбург собрались курфюстры немецких княжеств для совещания о помощи Максимилиану в борьбе за престол московский, король почувствовал угрозу для Речи Посполитой.
Решено было направить в Москву уже известного и хорошо принятого там, притом еще и православного, Михала Гарабурду, минского каштеляна (военный комендант минского замка). Старик Гарабурда был уживчивым и всеми уважаемым дипломатом и к Московии относился с симпатией.
Он вез московскому правительству предложения, которые должны были противодействовать предложениям австрийцев. Новая инициатива панов-рады Великого княжества — проект польско-литовско-московской унии, которая породнила бы эти три славянских государства [71, с. 357]. Участвовал в разработке этой идеи и Лев Сапега. Суть нового проекта заключалась в следующем. В случае смерти Стефана-короля и отсутствия у него потомков Королевство Польское и Великое княжество Литовское соединить с московским государством под одну государственную руку великого князя Федора: Краков против Москвы, а Вильно против Новгорода. В случае смерти великого князя Федора московскому государству быть «под рукой нашего государя — Стефана Батория, а другого государя московитам не искать» [123, с. 202].
Московские бояре не приняли такого предложения литвина. Однако тот твердо вел линию Сапеги, предлагая разные варианты: «Если пошлет бог по душу господина вашего, то государство Московское соединить под рукой господина нашего; государства разные, а голову одну бы над собой имели. Если же Стефана-короля не станет, то нам, полякам да литвинам, вольно выбрать в государи вашего князя, а вольно нам его и не выбирать» [123, с. 202].
Видя такую настойчивость, бояре московские заявили следующее: «Ты, посол великого государя, пришел к великому государю нашему и такие некрасивые слова говоришь об их государевой смерти? Кто нас не осудит, если мы при живом государе, видя его здоровье, будем такие переговоры вести?»
Услышав такой ответ, Гарабурда понял всю тщетность своих усилий, удобный момент был упущен, Федор выздоровел. Литовский посол на месте убедился, что скорая смерть Федору не угрожает, поэтому вести наступление на бояр не имеет смысла. Тем не менее он выдвинул новое предложение — созвать на границах государств съезд государственных людей для утверждения вечного мира между странами. Бояре, имея целью выиграть время, соглашались на съезд, но с условием продолжения срока перемирия. На это Гарабурда возразил, что ему такого поручения не давали. Тогда бояре ответили: «Но что за дело с собой привез? Приехал с мелочью, с тем и уедешь» [123, с. 203]. Славянский союз и вечный мир, со слов московитов, ничего не значащая мелочь.
Гарабурда действительно уехал ни с чем. А зря московские бояре не согласились обсуждать проект персональной унии. В скором времени они вспомнят об этом предложении Сапеги.
Вслед за Гарабурдой в Литву двинулся московский посол — князь Троекуров. Андрей Щелкалов не придумал ничего лучшего, как в другой раз направить к Стефану Баторию своего не слишком удачливого дипломата. Продлить перемирие любой ценой — такая задача была поставлена перед Троекуровым. Князь понимал, что убедить польско-литовское правительство будет не просто. Он лучше сразу бы отправился в ад, чем к Стефану Баторию в Гродно.
Предчувствия московского князя полностью оправдались. Встречен он был отборной бранью. Господа, прежде всех Лев Сапега, очень разозлились, что бояре московские отказались принять предложение о союзе государств. Сапега не был злопамятным человеком, но сейчас ему выдался хороший случай отвести душу, вспоминая несколько месяцев заключения в Московии.
Разговаривал он с князем Троекуровым с позиций сильного. «Потомков у вашего государя нет. А что из себя представляет ваш повелитель от природы, мы знаем: благочестие в нем есть, а против врагов драться не станет. На Москве что делается, мы также знаем: людей нет, а кто есть — то и те худы, строения людям нету, и во всех людях рознь. Бояре думают, что себе пособляют, а они только дело портят: в нашей земле давно ведомо, что бояре ваши посылали к брату императора посла. Но у императора с вашим государством что сошлось? Император сейчас и сам себе пособить не умеет. Глядя на эти переговоры с братом императора, многие государи домогаются и помышляют о вашей земле, а турецкий султан у вас же требует Астрахань и Казань, а крымский хан всегда с вами же борется и дальше воевать собирается, а ваши союзники черемисы же вам враги… И где ум бояр?» [123, с. 204] Закончил свою речь Сапега и вовсе воинственно: «А вы с чем приехали, с тем вам и уезжать» [123, с. 204]. Эти слова буквально повторяли ответ московских бояр Михалу Гарабурде, который он, очень старый почтенный человек, близко принял к сердцу. Настолько сильно, что через несколько дней после возвращения из Москвы слег. Дипломат уже не смог прийти к королю и взглянуть ему в глаза. Он плохо выполнил государев приказ. Вскоре старый дипломат умер.
Тем не менее переговоры продолжались, московский посол даже согласился на приграничный съезд (он все повторял себе: мир любой ценой), но с оговоркой: дескать, много времени требуется для согласования таких действий со всей землей. Сапега понимал: Троекуров тянет время. А последний аргумент и вовсе вызвал у Сапеги смех: «У вас обычно происходит, что решит государь с боярами, на том и станет, а земле к тому и дела нет». Иными словами, все решали московский государь и бояре, а не выборные люди земли московской.
В конце концов, московские послы согласились на продление ранее достигнутого Сапегой перемирия на два месяца, а после договорились и о проведении съезда на границе, между Оршей и Смоленском. На этом съезде должны были решить вопрос о соединении трех государств в случае смерти Стефана Батория или Федора Ивановича, а если соглашение о соединении не будет достигнуто — о том, как определить границы. Однако Стефан Баторий съезда не дождался…
В самом начале декабря он заболел. С последних дней ноября 1586 года в Гродно стояли невиданные холода. Но, невзирая на это, король пропадал на охоте до позднего вечера. В воскресенье, 7 декабря, он собрался на богослужение в Фару Витовта, но неожиданно почувствовал слабость. Распахнул окно, чтобы глотнуть свежего воздуха, и рухнул, потеряв сознание. Мемуаристы оставили много свидетельств о последних днях Стефана Батория. Например, Федор Евлашовский отмечал: «В том же году (1586-м) чудовищного, ужасного и лютого месяца декабря 12-го дня, тот славный и очень достойный государь и монарх великий, король его милость Стефан Баторий умирал в замке гродненском, в милых покоях своих, им самим возведенных» [23, с. 52]. По сей день остается загадкой, что же в действительности стало причиной его смерти.
Через три дня после смерти короля, 15 декабря 1586 года, цирюльник Я. Зигулиц провел анатомическое вскрытие тела, дабы прояснить медицинскую картину болезни, а затем забальзамировал его. Это было первое в Восточной Европе вскрытие. Правда, оно не пролило свет на истинные причины смерти: жаркие споры продлились еще три года. Были выдвинуты три версии: сердечный приступ, кишечная инфекция и болезнь почек (вскрытие показало, что они были неестественно малы). Не исключено, что самочувствие монарха подорвало пристрастие короля к доброму вину (после смерти в подвалах замка нашли более пятидесяти бочек напитка), хотя на самом деле опьяневшим его ни разу не видели. По мнению медиков, король скоропостижно скончался от уремии — острого или хронического самоотравления организма, обусловленного почечной недостаточностью. Лев Сапега, который все время находился рядом с королем, очень волновался. С. Баторий был бодр, на здоровье не жаловался и вдруг за какую-то неделю сгорел от неизвестной болезни [71, с. 357]. Для всех это стало полной неожиданностью, так как среди народа монарха именовали Железным королем именно за крепкое, как все думали, здоровье.
Само собой напрашивался вывод: короля отравили. К слову, и сам король постоянно боялся быть отравленным. Не следует забывать, что в ядах хорошо разбиралась его теща — королева Бона Сфорца. В свое время она вполне могла приобщить дочь — королеву Анну, жену Стефана Батория, к своему ремеслу. А та вполне могла желать смерти короля.
Лев Сапега так описывает случившееся: «7 декабря в 2 часа ночи Баторий со свечой в руках отправился на кухню и провел там около половины часа. Дворцовый слуга Иштан, услышав грохот, побежал на кухню и увидел Батория у дверей. Король, запрокинувшись, стоял на одном колене, голова находилась в положении, характерном для приступа эпилепсии. Под коленом на правой ноге зияла широкая и глубокая рана — хуже, чем от острой и длинной сабли. Лоб и нос разбиты, под правым глазом — ссадина. Иштан едва приволок его к себе и спросил, что с ним случилось. После этого таинственного случая Баторий уже не поднялся с постели. На третий день врачи вынесли неутешительный приговор: „Король не выживет“. И хотя правду о его тяжелом состоянии скрывали, о смертельной болезни государя стало известно придворным. Баторий никого не принимал, только на короткое время допускал к себе перемышльского епископа Войтаха Барановского. 12 декабря 1586 года Стефан Баторий скончался. Речь Посполитая вновь осиротела. Снова пришло время бескоролевья» [71, с. 358] (пер. наш —
Еще 12 мая 1585 года король написал завещание, согласно которому девяносто шесть тысяч злотых подарил родимой Трансильвании, а тридцать тысяч — любимому городу Гродно, где и пожелал быть похороненным. Местом захоронения был определен главный гродненский костел Фара Витовта. Король велел приготовить для себя саркофаг, так как «этот город и для временного пребывания, и для вечного покоя ему милей всего». После люди сказывали, что Баторий чувствовал приближение собственной смерти.
Любопытная сложилась ситуация, не правда ли? Почти целый год литовские паны-рада и московское правительство вели переговоры о соединении трех государств в одно, при этом очень активно обсуждался вопрос объединения государств во время бескоролевья или в случае преждевременной смерти московского великого князя. В проекте, разработанном Львом Сапегой, предусматривалась ситуация возможной смерти как Федора Ивановича, так и Стефана. Однако король польский и великий князь литовский Стефан Баторий имел хорошее здоровье и активно готовился к войне с Московией. Это наводит на определенные мысли. Как тут не вспомнить византийскую дипломатию с ее традициями, твердыми последователями которой были Андрей Щелкалов и Борис Годунов?
Стефан Баторий умер вскоре после отъезда московского посла князя Троекурова, который, на наш взгляд, попытался сделать то, что в первый раз выполнить не удалось. Московские властители панически боялись войны с Речью Посполитой. Баторий нисколько не скрывал своего желания довести разбирательства с Московией до логического конца. По идее, его должны были остановить и остановили. Смерть Батория была в первую очередь выгодна Московскому государству.
В этой ситуации следует обратить внимание на одно обстоятельство. Король умер в момент, когда его партия в Речи Посполитой занимала господствующее положение. В декабре 1586 года вовсю велась подготовка к решающему походу на Москву. Соответствующее желание королем было озвучено, сейм, призванный к принятию окончательного решения, — объявлен. Средства собирались (немалую сумму пожертвовал Папа Римский). Войска были частично мобилизованы и сконцентрированы на территории Великого княжества Литовского. Сам Баторий находился в своей восточной ставке, в Гродно. Не отмечалось никакой серьезной оппозиции запланированному походу в самом государстве. Общество находилось в состоянии высокой степени консолидации. И вдруг неожиданная смерть главы государства сломала такое грандиозное предприятие. Баторий ушел из жизни во время подготовки к реализации главной цели своей внешней политики: полного разгрома и подчинения Московского государства [74, с. 89].
Если это мнение идеализирует политическую ситуацию в Речи Посполитой накануне смерти короля, то только в некоторой степени. Партия, к которой, безусловно, принадлежал Лев Сапега, любыми средствами хотела раз и навсегда покончить с восточной угрозой. Но другие источники свидетельствуют, что у короля было немало противников. Так, например, российские историки Н. Карамзин и С. Соловьев пересказывают разговор архиепископа гнезненского с московским посланником в Вену, в ходе которого примас Польши делился с православным московитом: мол, Московия, имеет одного непримиримого врага в Литве и Польше — короля Батория, которому жить осталось недолго, у него открылись на ноге опасные раны и врачи не смеют лечить их, боясь этим ускорить его смерть, однако поддержки в народе Стефан не имеет за чрезмерное славолюбие и за плохое обращение с женой, королевой-соправительницей Анной [92, с. 24].
Здесь необходимо сделать небольшое отступление. Одним из уcлoвий вocxoждeния Cтeфaнa Бaтoрия нa трoны Королевства Польского и ВКЛ была его жeнитьба нa Aннe Ягeллoнкe, пятидесяти четырехлeтнeй cecтрe Сигизмунда II Августа и дочери королевы Боны. Анна была на десять лет старше Батория, поэтому особой любви к королеве у него не было и не могло быть. За ее матерью Боной Сфорцей, второй женой короля польского и великого князя литовского Сигизмунда I Старого, закрепилась в свое время слава отравительницы. Чтобы быть подальше от своей жены Анны, король уезжал в Гродно под предлогом поохотиться. Полагают, что в тех местах у него была любовница — молодая и красивая дочь лесничего, которая родила ему сына. Есть также предположение, что именно этот внебрачный сын короля стал царем-самозванцем Лжедмитрием I.
Что касается незаживающей раны на ноге, то это была рана от укуса собаки. Не единожды придворные лекари пытались лечить ее: прижигали пламенем, делали кровопускания, но «дурная материя» не уходила — рана не затягивалась.
Характеризуя приверженцев военных действий, отмечают, что социальной опорой партии войны выступала средняя и мелкая шляхта Малопольши и Украины. В ВКЛ воинственные настроения короля не поддерживались. Обусловлено это было тем, что русские войны Батория велись либо на территории ВКЛ, либо с переходами войск через Великое княжество, принося значительные экономические потери. Русские походы требовали больших затрат, а компенсировались в лучшем случае присоединением опустошенных войной земель. Кроме того, ВКЛ должно было подстраховывать короля на случай военной неудачи, устраивая для этого дополнительные военные приготовления, укрепляя пограничные города, замки и крепости (что, кстати, не делалось больше нигде в Речи Посполитой). Если другие регионы Речи Посполитой воспринимали русские войны как специальные походы за добычей, то для ВКЛ они были, пожалуй, отечественными, где требовалось предельное напряжение всех сил [74, с. 117].
Однако самым сильным противником Стефана Батория был московский двор с его нескончаемыми интригами. Сообщение князя Троекурова о том, что король уже назначил день сейма, чтобы утвердить дальнейшую судьбу королевства, заранее избрать своего преемника и вырвать у сейма согласие на войну с Московией, привело, наверное, московских дипломатов в ужас. Как считал Николай Карамзин, Андрей Щелкалов прекрасно понимал: если предоставить королю свободу действий, то слава России может навеки угаснуть [92, с. 43].
Эти слова Карамзина позволяют с большой степенью вероятности считать, что король Баторий умер не без участия Москвы. Ярый сторонник византийской дипломатии канцлер Московии Андрей Щелкалов, вероятнее всего, заставил своих сообщников на территории ВКЛ действовать в определенном направлении.
Стефана Батория настигает загадочная смерть. То ли из-за яда, то ли из-за низкого уровня средневековой медицины. Так или иначе, но внезапная смерть короля наиболее отвечала интересам Московии.
О том, что король умер, в Москве узнали уже 20 декабря. Еще и недели не прошло после анатомирования его тела. Наверное, ровно столько времени требовалось конному всаднику, чтобы преодолеть расстояние от Гродно до Орши, а там у русских уже была налажена собственная система передачи информации.
Определенные подозрения на преступную деятельность московской дипломатии в конце жизни короля косвенно подтверждает и внезапная смерть Михала Гарабурды. Напомним, он был послан в Московию договариваться об объединении трех соседних государств в одно в случае смерти болезненного Федора. Посол уехал из Москвы ни с чем, но, кажется, важными были слова, которые услышал он на прощание: «Человеку не дано знать, что вперед будет. В писании сказано: кто злословит государя, тот смертью да умрет». Самое странное, что эти слова Андрея Щелкалова оказались пророческими. 12 июля 1586 года, вскоре после возвращения из Москвы, литовский дипломат отдал богу душу. Неизвестно, чего тут больше — мощи изречений Святого писания, которое цитировал московский «канцлер», либо следов тайного заговора?
Федор Евлашовский такими словами обрисовал последние дни минского каштеляна: «Там же, в Гродно, на то время 12 июля умирал пан Михал Гарабурда, впав в горячку пятидневную. Затруднились врачи королевские Николай Бучелла и Симон Симониус его спасти. И за три дня до его смерти сообщили об этом королю» [23, c. 52] (пер. наш —
Глава 2.4. Курсом на государственную независимость
20 декабря 1586 года московская Боярская дума получила из разных мест известие о смерти короля польского и великого князя литовского. Московские воеводы с литовской границы писали о том к великому князю московскому, добавляя, что знатные паны собираются избрать себе в государи брата Стефана Батория, князя семиградского, или шведского королевича, Сигизмунда, или его (Федора Ивановича) [123, с. 43]. Это сообщение было как целебный бальзам на старые раны Андрея Щелкалова и Бориса Годунова. Московский «канцлер» предлагал не тратить время, а согласиться на предложения Льва Сапеги, которые в прошлый раз привозил литовский посол Гарабурда.
Тем временем в Королевстве Польском смертью короля без промедления воспользовались Зборовские, чтобы разделаться с всемогущим канцлером Яном Замойским. Они мечтали восстановить свое прежнее положение в Польше. Ненависть, долгое время зревшая между партией Зборовских и партией Замойского, вырвалась наружу. И одна и другая сторона выставляли своих кандидатов на оба престола Речи Посполитой (Королевства Польского и Великого княжества Литовского). Зборовские отдавали голоса брату императора Рудольфа II, эрцгерцогу Максимилиану [71, c. 358], который, надо отметить, был желательной кандидатурой на трон во всей Европе: Борис Годунов видел его московским князем, а Зборовские — королем польским. Да и сам Максимилиан, кажется, считал, что пришел его звездный час. Ради своего избрания он запросил из имперской казны немалую сумму. На эти деньги Зборовские наняли целую армию — десять тысяч человек. Не голосами выбирать владыку выпадало, а саблями. Коронный канцлер Ян Замойский выступал за Сигизмунда Вазу — единственного наследника Ягайловичей по женской линии. За любимого племянника ходатайствовала вдовствующая королева Анна, бывшая жена Стефана Батория. Она и давала деньги Замойскому на предвыборную борьбу. Страсти накалялись. На сеймиках, решая, кто прав, знать хваталась за оружие. Так жила Польша без короля. Свои проблемы были и у Литвы [71, с. 358].
Лев Сапега наконец закончил свою работу над усовершенствованием Статута 1566 года и даже написал от имени короля Стефана Батория обращение ко всем сословиям Великого княжества. Но из-за преждевременной смерти короля отредактированный Сапегой свод законов ВКЛ не был утвержден.
На конвокационном сейме Речи Посполитой, созванном в феврале 1587 года после смерти короля и великого князя примасом Польши, архиепископом гнезненским (последний считался первым из сенаторов и имел титул интеррекса), представитель от Литвы, троцкий воевода Ян Глебович, заявил, что Княжество руководствуется своими законами и не желает принимать польские предложения.
Снова Литва заявляла о своей самостоятельности и подчеркнуто дистанционно вела диалог с Польшей как с другим государством. Да еще требовала возвращения отнятых у нее земель. Литвины больше не были настроены терпеть несправедливость Люблинской унии. «Вы, поляки, выбираете себе короля из двух кандидатов, мы выберем третьего» [71, с. 359] (пер. наш —
Выдвижение московского князя было результатом расчетов литовской дипломатии и лично подканцлера ВКЛ Льва Сапеги. Восхождение на трон Речи Посполитой Федора Московского объединило бы под одним скипетром три соседних государства: Московию, ВКЛ и Польшу. Такой союз укрепил бы позиции Речи Посполитой в борьбе со Швецией на севере — за Прибалтику (Ливонию) и Турцией на юге — за Молдавию и Валахию. При этом ВКЛ играло бы роль геополитического центра и политического лидера огромного евро-азиатского объединения [58, с. 195].
Великий князь Федор Московский направил в Вильно своих послов — Елизария Ржевского и Захара Свизяева. Теперь уже Москва предлагала союз. Фактически стоявшие во главе Московского государства Годунов и Щелкалов выступили с предложением к литовскому правительству быть «с государством Московским вместе». В качестве одного из возможных вариантов развития событий они рассматривали разрыв Люблинской унии 1569 года, создание исключительно литовско-русского объединения и восстановление Великого княжества Литовского в его прежних границах (с Украиной и Подляшьем) [110, c. 85]. Возможно, намекалось, что Москва вернет Смоленск и другие земли. Андрей Щелкалов хорошо знал, какими пряниками нужно заманивать Льва Сапегу и его единомышленников. Именно эти предложения и озвучивал Ян Глебович на конвокационном сейме.
«Сами знаете, — говорили русские послы, — что поляки с православными разной веры, а вы, паны-рада литовские, и вся земля Литовская с нашей землею одной веры и одного обычая, то вы бы пожелали себе господина нашего, христианского государя, а если будет Литовское государство связано с Москвой, то отчего государю нашему Литовской земли не беречь? Если будут оба государства на всех врагов вместе, то Польская земля даже против ее воли будет присоединена к Московскому и Литовскому государствам» [123, с. 208]. Надеясь возвести Федора на польский или литовский трон (а лучше сразу на оба), Андрей Щелкалов не брезговал никакими средствами, включая такой испытанный, как подкуп влиятельных литовских нобилей. Московским послам была дана инструкция: «Тех господ, что за избрание великого князя, похвалить и награду к ним послать». Был даже составлен специальный прейскурант взяток, в большинстве своем в виде подарков [110, с. 84].
Паны литовские ответили на посольство Ржевского, что дело избрания должно решаться на общем сейме в Варшаве, куда великий князь Федор должен направить послов. Состоятельный купец литовский Лука Мамонич, имевший торговые связи с Москвой, говорил Ржевскому от имени трех господ: Николая Радзивилла (Сиротки), Льва Сапеги и Федора Скумина (Тышкевича): «Паны эти государю вашему способствуют и говорят, чтобы государь ваш обязательно направил послов своих великих на элекционный сейм; к панам радным (правительству) и до рыцарства обоих государств прислал бы грамоты почтительные и ласковые, не так гордо было бы выписано в грамотах, как сейчас, потому что паны польские — люди сердитые и упрямые, к ним надо писать ласково, а государю великому какая с этого потеря?» [123, с. 209]. В общем, порой московских послов приходилось учить не только маленьким хитростям, но и азам дипломатии. Одним только именем сиятельного великого князя московского невозможно было соблазнить всю шляхту Королевства Польского и ВКЛ на избрание.
Паны советовали великому князю московскому пообещать заплатить солдатам жалованье, которое задолжал король Стефан, да и самим вельможным прислать подарки богатые [71, с. 360]. Ржевский же ответил, что государю московскому присылать послов своих на элекционный сейм негоже. Выходило, что московитов принуждали клянчить, заискивать, дарить подарки и хитрить. Однако на этом переговоры не закончились. И хотя в Литве знали про слабый характер Федора и не боялись этого повелителя в отличие от его отца Ивана Грозного, Сапега все же предпочитал вести переговоры. Лишь бы московиты не использовали момент и не двинулись с войском на земли ВКЛ.
Причин, по которым подканцлер сделал выбор в пользу Федора Московского, своего ровесника, было несколько. Во-первых, избрание Федора на трон гарантировало бы Великому княжеству первенство над Королевством Польским, ибо терпеть далее амбиции польских панов было невозможно, а во-вторых, избавило бы белорусско-литовское государство от угрозы с востока. Вслед за возвышением и военно-политическим усилением Княжества, наверное, настала бы очередь разрыва союза с Польшей и произошло бы избрание монарха из своего народа [52, с. 26].
Анализируя выбор Сапеги, некоторые из его биографов указывают: «Закономерно возникает вопрос: почему же тогда Л. Сапега так активно, в частности сначала, поддерживал кандидатуру московского государя, хотя это был довольно опасный для Княжества путь? Логика действий подканцлера, человека, преданного белорусской идее, патриота своей родины, в этих сложных исторических обстоятельствах становится понятной только тогда, когда учитывается основная цель его политической деятельности — стремление к полной независимости Великого княжества, его величию и процветанию. Л. Сапега, бесспорно, хорошо знал о возможных негативных последствия объединения Великого княжества с Московией. Насчет союза с другими, и перед тем враждебными государствами у подканцлера был богатый опыт: слабые и сильные стороны взаимодействия белорусско-литовского государства с Польшей он испытал на собственной шкуре. Но оставаясь политиком, Сапега видел и исключительность того положения, что возникло в Речи Посполитой. Полностью преданный идее создания сильного белорусско-литовского государства, подканцлер и в данной ситуации работал именно на нее. Хорошо ориентируясь в „московском вопросе“, зная реальные обстоятельства значительно лучше многих других своих современников, он рассчитывал на отсутствие у великого князя Федора возможности в случае избрания его государем Литвы заниматься проблемами Княжества» [52, с. 25] (пер. наш —
Выводы молодого политика основывались не только на логике, но и на определенных договоренностях между Москвой и Вильно. Как считает Н. Рогожкин, направляя на переговоры в Литву посла Ржевского, Андрей Щелкалов и Борис Годунов исходили из того, что Федор будет большую часть времени жить «на своем прежнем государстве на Московском», а в новое государство будет наведываться на «недолгое время» [109, с. 85]. Выполняя инструкцию начальства, князь Ржевский будто бы случайно, а на самом деле намеренно как-то сообщил господам панам радным: «Только выберите себе в государи нашего великого князя — будете под его великокняжеской рукой, а во всем руководите сами в Королевстве Польском и Великом княжестве Литовском по своему желанию». Эти слова были сказаны послом нарочно и не иначе исходили от самого Федора, заключает биограф. Однако эта точка зрения не совсем верна.
Во-первых, исходили они не от недееспособного Федора, а от фактических руководителей Московского государства. Главный посольский дьяк Андрей Щелкалов и шурин царя Борис Годунов хорошо понимали, что поглотить такие огромные территории, как Королевство Польское и Великое княжество Литовское, Московское государство еще не готово. Для этого нет ни достаточных средств, ни армии, ни подготовленных чиновников. Однако подвести правовую базу для подобных действий в дальнейшем даже нужно. И этому может послужить прецедент с избранием на трон этих государств московского князя. Для московской дипломатии это было крайне важно. Поэтому Андрей Щелкалов и Борис Годунов не скрывали своей заинтересованности.
Во-вторых, собственного опыта выстраивания взаимоотношений белорусско-литовского государства с Королевством Польским у подканцлера тогда еще не было и быть не могло. Этот опыт Сапега получит чуть позже, во время принятия новой редакции Статута.
В-третьих, только с большой натяжкой можно приписать инициативу избрания Федора на польский и литовский троны Сапеге. Слишком молодым и не имеющим должного влияния на такие дела был он в то время. С предложением об избрании Федора выступили Радзивиллы. Они предпринимали уже вторую попытку выйти из союза с Королевством Польским и хотели сами возглавить ВКЛ, а потому и стали инициаторами подобного предложения. Сапега же только шел в фарватере курса правительства и своих патронов Радзивиллов. А Федор Московский в игре Радзивиллов был всего лишь пешкой, под прикрытием которой они изменили бы статус некоронованных властителей ВКЛ на вполне легитимное положение.
Лев Сапега был обязан Радзивиллам, к тому же он разделял их намерения. Как политик, отлично знающий психологию власти, он резонно полагал, что Федор ни при каких обстоятельствах не оставит надежный наследственный престол в Москве и не рискнет переехать в свободолюбивую и мятежную Речь Посполитую. В случае такого переезда ему неизбежно пришлось бы столкнуться со шляхетской демократией, к которой русские монархи не были приучены. А если бы такое и случилось, то все равно болезненный московский великий князь, по твердому убеждению подканцлера, не смог бы серьезно влиять на политику литовского правительства [52, с. 26].
Именно этот вопрос скрупулезно обсуждали представители белорусской элиты — сын Николая Радзивилла Черного, великий маршалок литовский, Николай Радзивилл Сиротка с виленским воеводой Криштофом Радзивиллом Перуном, сыном Николая Радзивилла Рыжего: «Правда, по слухам, великий князь не способен к управлению, но с этим можно и смириться, если удастся решить вопрос опекунства (регентства) и литвины не рассорятся на этой почве с поляками, которые желают всем заправлять» [71, с. 361] (пер. наш —
По мнению Радзивиллов, на роль регента должен был претендовать кто-то из литвинов, в худшем случае — поляк, чья кандидатура была бы нейтральной. Но отыскать такого поляка было невозможно. Еще один сложный вопрос — изменение вероисповедания. Согласится ли Федор принять некоторые условия, казавшиеся принципиальными для представителей Речи Посполитой?
Во-первых, церемония коронации должна была состояться в древней столице Польши — Кракове. Во-вторых, в титуле Федора прежде всего должно было звучать, что он король польский, великий князь литовский, а потом уже — великий князь владимирский, московский и прочее, и прочее. В-третьих, Федор Московский должен был сменить веру. Федор Скумин-Тышкевич, литовский подскарбий (министр финансов), который озвучил эти условия, говорил послу Ржевскому: «Если мы эти три колоды, даст бог, перешагнем, то будем с вами в вечном союзе» [123, с. 211].
В апреле 1587 года в Москву было направлено еще одно посольство, которое должно было окончательно согласовать детали избрания Федора. Тем временем усилилась агитация за двух других кандидатов. Один из них — королевич шведский Сигизмунд, что особенно беспокоило московских дипломатов из-за возможного союза Польши и Литвы со Швецией. Это был наиболее нежелательный вариант для Московии. Там больше не считали неприемлемым направить великих послов на сейм. Послами выступили Степан Годунов, уже знакомый нам князь Федор Троекуров (кстати, это было его третье путешествие в Речь Посполитую за последнее время) и знаменитый дьяк Василий Щелкалов. Кандидатуры послов еще раз подтверждают: власти предержащие Московии очень серьезно относились к вопросу избрания Федора. А может, между Борисом Годуновым и Андреем Щелкаловым не было доверия, поэтому один направляет родного дядю, а другой родного брата, чтобы контролировать контакты и переговоры друг друга?
Элекционный (избирательный) сейм начался 30 июня 1587 года около Варшавы. Польские паны приехали как на войну, во главе многолюдных отрядов. Зборовские, поддержанные императором и папским нунцием Анибалом, наняли около десяти тысяч немецких, французских, итальянских, чешских рыцарей и привели с собой это воинство. Замойский также опирался на военную силу. Его сторонники, скорбя по поводу смерти Стефана Батория, облачились во все черное. За это их сразу прозвали «черной радой». С оружием в руках обе партии решили поддерживать своих кандидатов, заняв позицию противоборствующих лагерей. Белорусско-литовская делегация остановилась на противоположном берегу Вислы, около села Каменка. О согласии никто и не помышлял [71, с. 362].
Сапега не стал исключением, он прибыл со своим вооруженным отрядом. 4 августа состоялась его встреча с московскими послами. Вскоре он пригласил их для беседы со всем рыцарством. Сапега был немало удивлен, ибо, когда определяли последние детали поведения послов во время элекции, выяснилось, что они приехали на избрание с пустыми руками. Как ответил Федор Троекуров, про это наказов от великого князя они не получали, да и казны с ними не было.
Зная, какой силой обладают деньги, Лев Сапега выговаривал Василию Щелкалову: «Что же вы за послы, коли денег с собой не имеете и не можете ими распоряжаться?» Несмотря на недостаток этого мощного средства, подканцлер и его единомышленники решили идти до конца. Когда выставили на поле три полотнища: московское — колпак, австрийское — немецкую шляпу с козырьком и шведское — сельдь, значительное большинство рыцарства скопилось под колпаком. Это придало уверенности Сапеге. Невзирая на неблагоприятные обстоятельства, московская партия имела вес не только среди литвинов, но и среди поляков. И это наглядным способом показывало: из конфликтной ситуации, которая многим казалась тупиковой, есть естественный выход — избрание Федора Московского.
Но при встрече в рыцарском кругу московские послы обнаружили полное нежелание идти на компромиссы и своими неумелыми действиями и невзвешенными словами оттолкнули многих сторонников кандидатуры Федора, особенно среди поляков. Мало того, что они слепо, по-лакейски выполняли волю своего руководства, но еще и самонадеянно не соглашались практически ни на какие требования рыцарства. Даже невинное условие шляхты, чтобы Федор после избрания королем и великим князем через десять недель, а в случае военной необходимости — и ранее приехал в Речь Посполитую, вызвало возражения с их стороны.
Послы ни при каких обстоятельствах не хотели показывать миру недееспособного монарха, при жизни прозванного Блаженным. С невероятным чванством и традиционной велеречивостью они отвечали: «В Варшаву Федор приедет тогда, когда пожелает» [52, с. 24].
Избрание короля и великого князя напоминало игру в шахматы — кто кого перехитрит. Партии так и не собрались вместе для обсуждения кандидатур на должность государя [71, с. 363].
«На том сейме Варшавском ничего хорошего не порешили, потому как меж господами была большая распря, а потом разъехались, не приняв ничего доброго. На том сейме было немало безжалостных ссор и убийств. Убитых насчитали семьсот» (пер. наш —
Когда 19 августа коронный канцлер Замойский и его единомышленники наконец объявили своим претендентом на королевский престол Сигизмунда Вазу, а Зборовские — эрцгерцога Максимилиана, шляхта Великого княжества дала еще один шанс Москве.
С участием Льва Сапеги белорусско-литовские паны радные писали к послам: «Замойский выбрал шведского королевича, Зборовские выбрали брата императора, а мы все — литвины и большая часть поляков — хотим государя вашего. Но задержка только за верою и приездом… Если бы нам было точно известно о приезде вашего государя, мы бы, выбрав его, в то же время двинулись бы к Кракову и короны не дали бы ни шведу, ни брату императора» [123, с. 217].
Действительно, элекция превратилась, по меткому выражению В. Чаропко, в блудливую игру. Когда литвины требуют у московских послов двести тысяч золотых на выплату долгов и защиту Речи Посполитой, московские послы отвечают, что денег при них вовсе нет и, вообще, Федор Блаженный «не хочет становиться королем за деньги, а только ради спокойствия обоих государств». Когда литвины снижают требуемую сумму вдвое, московские послы соглашаются заплатить только шестьдесят тысяч, при этом хотят занять их в долг у литовских купцов.
Отталкиваясь от традиций восточной дипломатии, московиты считают, что литвины запросили слишком много, чтобы потом уступить. Они изначально никоим образом не воспринимают условия литвинов как окончательные. Для них это обычный торг. Мало того, что каждый раз московские послы дают меньше, чем от них требуют, их торговля похожа на издевательство. Хотите выбрать? Сильно хотите? Тогда выберите Федора за свои же деньги. Бесстыжий торг продолжается. И со стороны литвинов торговля выглядит не слишком моральной. И хоть возмущению литвинов нет границ, они держат себя в руках. Ведь знают, за что борются. Договориться с представителями Московии — единственный шанс достичь своих целей. Союз с Польшей и позорная Люблинская уния должны быть упразднены. Но пойти на открытый разрыв с Королевством Польским, не убедившись в поддержке с Востока, очень опасно, поэтому торг продолжается.
Паны радные литовские настаивают на сумме в сто тысяч. Послы московские отвечают отказом. Переговоры заходят в тупик. Понимая это, Сапега решает извлечь хоть какую-то пользу от пребывания московских послов и пытается договориться с ними о продлении перемирия на пятнадцать лет. Это предложение находит понимание. Ведь каждая из сторон остается при своем, разговор о территориальных уступках не идет.
Неуступчивость, несговорчивость и настойчивость Степана Годунова и его коллег вынуждает литвинов действовать почти открыто. Сапега не может отказаться от своих планов, поэтому устраивает встречу с московскими послами первого дворянина Княжества Криштофа Радзивилла Перуна, виленского воеводы и будущего великого гетмана. Вместе с ним приезжает на переговоры к московитам и троцкий воевода Ян Глебович. Эта встреча держится в строгом секрете. Одновременно с официальными переговорами литвины ведут сепаратные, тайно консультируются с московитами. Литвины готовы пойти на беспрецедентные уступки московской стороне в основном вопросе — об изменении вероисповедания.
Глава клана Радзивиллов, виленский воевода и будущий великий гетман литовский, соглашается, чтобы о вере в новой грамоте Федора Московского было написано так: «Вы бы меня на панство избрали, а на вере не концентрировали внимание: от греческой веры отказаться мне нельзя, как меня на государство изберете, то я то же время направлю к папе римскому посла с письмом, чтобы меня в этой перемене веры не принуждал» [123, с. 218]. По другому принципиальному вопросу, о времени приезда, литвины согласны, чтобы от имени Федора было написано: «Приеду после того, как объявят королем, через три месяца или позже» [123, с. 218].
Но Василий Щелкалов не столь прост, чтобы поверить, будто виленский воевода, глава клана Радзивиллов, претендент на гетманскую булаву и первый дворянин Княжества, лично пришел к ним всерьез договариваться о времени приезда Федора Московского в Варшаву, Краков или Вильно. Обе стороны хорошо понимают: никакого приезда не будет. Не для того Андрей Щелкалов и Борис Годунов старательно оберегают Федора, чтобы отпустить недееспособного монарха в чужие страны. Да и что он здесь будет делать? Разве что трезвонить на колокольне?
Наконец Криштоф Радзивилл Перун произносит те слова, ради которых, собственно, и появился здесь: «Если уж ваш государь не захочет у нас быть-царствовать, то написал бы в грамотах, чтобы мы выбрали сами себе государя из здешнего люда… Это нашим людям всем будет приятно услышать. У нас, у Литвы, обсуждается, что если поляки не согласятся с нами на избрание вашего государя, то мы: Литва, Киев, Волынь, Подолье, Подляшье и Мазовия, собираемся из союза с Польшей выйти. В таком случае государь ваш возьмет нас под свою опеку и на одной Литве у нас государем будет ли? И за нас своею силой в состоянии постоять?» [123, c. 218].
Литва открыто просит у Московии поддержки в переломный момент ее истории. На кону стоит суверенность государства. Станет ли оно абсолютно самостоятельным с номинальным владыкой Федором или его возглавит представитель местных нобилей? Возможно, Литве потребуется военная помощь со стороны Московии. С ответом на этот вопрос прибыл из Москвы Ржевский. В грамоте к панам-раде Федор писал: «Мы у вас государем быть хотим: только нам теперь ехать к вам нельзя, потому что вы себе не одного государя выбрали, и много кто хочет, чтобы мы свою истинную православную христианскую веру покинули, перешли в католичество. А если бог даст вперед, как нам будет время, то мы к вам приедем» [123, с. 218]. Выполняя тайный приказ Андрея Щелкалова, Ржевский на словах пересказал панам-раде: «Только возьмите себе в государи нашего великого князя, будьте под его великокняжеской рукой, а всем руководите сами, в Королевстве Польском и Великом княжестве Литовском, по своим правам и вольностям. А потом государь наш, когда присмотрится к вам и вашу милость к себе познает, а вы государеву милость к себе увидите, то государь приедет к вам короноваться по своей государевой воле, как ему время будет. Короноваться ему по греческому закону, а к римской вере перейти нельзя» [123, с. 218]. Москва продолжала политические игры, византийская дипломатия ее руководителей была направлена на то, чтобы получить оба государства без особых усилий и затрат. Похоже, великий князь московский во всем на господа бога положился. Московитам нужен был только документ об избрании, это максимум, на что они претендовали в данной ситуации.
Ответ московских властей на предложения Криштофа Радзивилла Перуна не мог удовлетворить литовское правительство. На этот раз Ржевский получил решительный отказ. Литвины устали играть в кошки-мышки. Если для поляков элекционный сейм превратился в поле битвы за личное влияние на будущего короля, то литвины преследовали иную цель — защитить свое государство.
Как бы ни развивались события, литвинам было важно, чтобы новый монарх выполнил их волю: вернул отнятые Люблинской унией земли, признал за Литвой Прибалтику (Ливонию) и утвердил новый Статут ВКЛ, которым отменялись статьи унии, отчасти лишавшие Литву самостоятельности [71, с. 363]. После заявления московских послов о том, что «никогда такого не будет, чтобы московский владыка перешел в католичество», Лев Сапега понял: ситуация начинает выходить из-под контроля. Надо срочно выбираться из трясины переговоров, в которую литвинов умело затягивает московская дипломатия.
Нужно рассмотреть других претендентов, которые не принесут вреда белорусско-литовскому государству. Варианты есть, но, к сожалению, выбор невелик. Кандидатура Максимилиана Австрийского совершенно не устраивала литовских панов-раду. Во-первых, он немец по происхождению, во-вторых, за ним тянутся огромные долги. Понятно, что, став во главе государства, Максимилиан в первую очередь будет рассчитываться с кредиторами из государственной казны. Но главный аргумент против избрания австрийца заключался в следующем: всего лишь несколько месяцев назад московский канцлер Андрей Щелкалов обсуждал вместе с венским двором вопрос раздела Речи Посполитой на сферы влияния и присоединения ее территории к своему государству. Таким образом, совпадение интересов московского и венского дворов угрожало существованию Речи Посполитой.
Московские политики нисколько ни скрывали своих истинных планов. Посол Ржевский на последней встрече с Львом Сапегой сказал: «Федор, если не будет избран на трон Речи Посполитой, желает избрания эрцгерцога Максимилиана» [123, с. 215].
Шведский королевич Сигизмунд Ваза тоже не очень соответствовал интересам ВКЛ. Убежденный католик, он не только не был способен на религиозные компромиссы, но и не знал языков тех народов, которыми нужно управлять. В его пользу был только один серьезный аргумент: как наследник, королевич шведский, он со временем мог возглавить оба враждебных Московии государства — конфедеративную Речь Посполитую и Швецию и тем самым продолжить политику Стефана Батория.
Как видим, из двух зол наименьшим был Сигизмунд. Но литовские паны-рада, а среди них воевода виленский Криштоф Радзивилл Перун, троцкий воевода Ян Глебович, литовский падскарбий Федор Скумин-Тышкевич, великий маршалок Николай Радзивилл Сиротка, канцлер великий и виленский каштелян Астафий Волович и подканцлер Лев Сапега, по-прежнему стояли за Федора Московского. Правильнее сказать, за величие и самостоятельность ВКЛ при номинальном государе — Федоре Блаженном. Даже решительно отказав московскому послу, литвины надеялись, что тот пересмотрит свою позицию.
Этот отказ — всего лишь дипломатическая хитрость. Посла Ржевского было приказано везти неспешно, так как военное противостояние между двумя другими, основными противниками могло обернуться чем угодно. Расчет Льва Сапеги и литовских панов-рады был следующий: ВКЛ должно выиграть свою партию, пользуясь противоречиями между австрийской и шведской группировками. Исходя из этого и была построена программа действий литвинов.
Тем временем события принимали неожиданный оборот. Сенсационным стал переход католического первосвященника на сторону коронного канцлера и гетмана Яна Замойского. Промосковская партия, к которой до сих пор принадлежал примас Станислав Карнковский, лишилась сильной поддержки, так как следом за ним под шведские знамена двинулись почти все католические епископы и целая толпа сенаторов. Польский первосвященник ставил то на московского великого князя, то на брата императора и, наконец, разочаровался в обоих кандидатах. Старый опытный интриган, участвовавший в третьих королевских выборах, возможно, предвидел провал и одного и другого и, в конце концов, остановил свой выбор на кандидатуре Сигизмунда (как-никак Замойский обладал реальной властью в Польше).
17 августа примас прилюдно объявил, что выбор австрийской и московской кандидатур невозможен, и он готов объявить королем Сигизмунда. Именно Сигизмунд Ваза 19 августа в лагере Замойского и был выбран и провозглашен королем польским и великим князем литовским.
Литвины 21 августа опротестовали незаконное избрание. Астафий Волович, Ян Глебович и Лев Сапега привезли протест Замойскому. Сторонники Максимилиана последовали примеру литвинов и даже пошли дальше. В лагере Зборовских 22 августа они объявили королем польским и великим князем литовском брата императора. Эту элекцию литвины также не признали. Против «насилия и нарушения прав и вольностей» они выступали вместе со своими единомышленниками из Королевства и 23 августа обратились и к одной и к другой партии с предложением отменить «номинации обоих королей и совершить новую элекцию». Поскольку это предложение было отвергнуто, третий лагерь выступил с протестом, которым выборы Максимилиана и Сигизмунда провозглашались незаконными. Шляхте предлагалось провести уездные сеймики для установления места и времени повторного элекционного сейма. От своего кандидата литвины не отступились [71, с. 365].
Понимая, что перевес у партии Замойского, Лев Сапега, ни при каких обстоятельствах не желавший терять своих позиций, решает перейти на сторону Сигизмунда. Он поддерживает более сильного, но тем самым предает дело ВКЛ, Радзивиллов и их кандидата. И хоть ничего удивительного в поведении Сапеги нет, понятно, что поступок подканцлера плохо сказывается на его репутации. Авторитет молодого многообещающего политика — под угрозой. В среде литовских панов-рады к нему начинают выказывать пренебрежение, в лагере Замойского воспринимать серьезно его не хотят: слишком упорно он держался за московский колпак.
Сапега возбужден, и даже раздражен: почва уходит у него из-под ног. Совсем недавно он уже выставил себя на посмешище. Заботясь об усилении своего клана, молодой Сапега женился на вдове князя Збаражского — Дороте, дочери Андрея Фирлея. Соединившись браком с состоятельной вдовой, наследницей большого состояния, подканцлер значительно увеличил свой капитал и тем самым заметно расширил свое влияние на государственные дела. Считаются только с сильными и богатыми, и подканцлер вынужден ставить меркантильные интересы на первый план. Но только ленивый не вел пересуды об этом союзе. И вот опять он вынужден, изворачиваясь, объяснять единомышленникам Яна Замойского, почему так долго держался партии Федора и даже был в числе его главных приверженцев. Льстиво сообщает он сторонником Сигизмунда: «И нам приятен королевич шведский; но то нам жалко, что без нас его выбрали, и на него не гневаемся, а только на вас» [71, с. 367] (пер. наш —
Но Ян Замойский непреклонен. Он не хочет принимать перебежчика. Коронный канцлер отказывается даже встретиться с Сапегой. Замойский уверен: в споре двух победа останется за сильным. Сейчас, благодаря поддержке примаса Карнковского, сила на стороне Сигизмунда, и голос литовского подканцлера не имеет никакого значения. Стиснув зубы, Сапега принял отказ. Решив перейти в лагерь Замойского, он прекрасно осознавал, какую реакцию его поступок вызовет и у панов-рады, и у Радзивиллов.
Конечно же, некоронованные короли ВКЛ расценили его действия не иначе как предательство. В наибольшее негодование они пришли от того, что Сапега позволил себе поделиться некоторыми личными впечатлениями от встречи с Федором Московским. Публичное объявление о недееспособности восточного монарха нарушало интересы литовских панов-рады, потому великому маршалку Николаю Радзивиллу Сиротке было наказано поставить Сапегу на место. Вынужденный объяснять свое поведение, 12 сентября 1587 года Сапега пишет письмо следующего содержания: «Всякий может думать обо мне так, как это ему угодно. Я говорю не таясь: на это письмо меня подвигли не подарки, не обещания, которых, бог свидетель, я не получал, но убеждение, что шведский королевич нам указан богом. Поэтому не желаю нашему народу, чтобы он сначала противился божьей воле, а после подчинился уже коронованному польскому королю. Это есть оскорбление и позор для нашего народа. Поэтому я хотел бы, чтобы вы сделали милость согласиться и убедить литовских панов в том, что они не могут быть последними и должны опередить коронацию. Что же касается московского князя, то, бог мне свидетель, что я хотел иметь его за государя, пусть и видел много препятствий к воплощению этого замысла, в том числе и его недостатки, хотя об этом я молчал и никому не говорил, да и теперь до времени молчу» [71, с. 367] (пер. наш —
Изменение Сапегой курса не оправдало себя. Его вес среди литовских панов-рады резко снизился, в партию Замойского путь закрыт. Более удачливые соратники подканцлера: жемойтский староста Ян Кишка, жемойтский епископ Мальхер Гедройть с почетом приняты Сигизмундом. Они успели своевременно объявить о своей приверженности шведу, поэтому слава, земли, богатства и прочие блага, видимо, полагаются им.
На виленском сейме, который начался 2 октября 1587 года, литвины признали избрание двух государей нарушением закона. Сейм предупредил «панов поляков», чтобы они «тех номинатов без нас не короновали». К самим претендентам литвины направили послов с бумагами, в которых было предостережение Сигизмунду и Максимилиану, чтобы они, не дай бог, не позволили себя короновать без согласия на то ВКЛ. Ян Замойский бросил в огонь эти предостережения и даже не позволил литовскому послу поговорить с Сигизмундом. Раздосадованный Лев Сапега написал 31 октября еще один протест, который был направлен против провозглашения Замойским королем Сигизмунда Вазы. Вместе с подканцлером этот документ, юридически обосновывавший незаконность избрания Сигизмунда, подписали троцкий воевода Ян Глебович и католический священник Бенедикт Война — в скором времени претендент на должность епископа виленского.
Поделиться книгой: