Совсем как ты

– В смысле?

– Ну, не знаю. Напряженный весь, «да, нет».

За всю поездку в автобусе он почти ничего не сказал, а Джез все время зависала в телефоне. В какой-то миг она взметнула телефон вверх и сделала их совместное селфи. Показала снимок Джозефу. Он еще подумал, что сидит с озадаченным видом. Джез тут же куда-то запостила их фото или кому-то отправила, но Джозеф не спросил куда и кому, а она сразу вернулась в «Инстаграм».

Он знал, что водка в доме есть. Они с матерью пили очень мало; эту бутылку кто-то принес к рождественскому столу. Практически непочатая, она лежала в морозильнике.

– У тебя есть чем разбавить? Кока-кола?

– Нет. Мы кока-колу в доме не держим.

– Ну, ты приколист, – сказала Джез. – Водки ему не надо, кока-колы не надо…

«Пирога с курицей не надо, секса не надо, – мысленно подхватил Джозеф. – Что ж это такое?»

– Апельсиновый сок будешь?

– Может, коктейль предложишь?..

Он планировал в какой-нибудь момент сказать «да», но смешивать коктейли не имел никакого желания.

– А я «отвертки» хлебну.

Он достал из холодильника сок, а из морозильника – бутылку и принес пару стаканов. Джез наблюдала, как он наливает водку.

– Маловато будет. Даже не почувствуем.

В нем всегда жило… Он даже не знал, как это называется. Самоотречение? Послушание? Нечто связанное с церковью? В основном это чувство происходило из желания как можно дольше поддерживать форму. Вес его не менялся с восемнадцати лет, а фигура была для него важна. Джозеф терпеть не мог пироги с курицей, кока-колу, водку. Он даже огорчился, что не испытывает интереса к Джез. Это ведь никак не связано с фитнесом. И с церковью тоже.

– Я даже не знаю, чем ты занимаешься, – сказал он.

– В универе учусь.

– Да? По какой специальности?

– Туризм и гостиничный менеджмент, в Саут-Бэнке. На последнем курсе.

– А что потом?

– Откуда я знаю? В гостиницу, наверно, устроюсь. Только не здесь. Хочу из Англии уехать.

– Тебе тут не нравится?

– А кому тут нравится? Мрачно, цены задраны, дождь круглый год.

– А я не возражаю.

Он и сам не знал, насколько это соответствует истине, но почему-то начал заедаться. Никакого желания уезжать у него не было; отказ от своей страны был для него равносилен нехватке честолюбия и дальнейшему самоотречению.

– И куда же ты собралась?

– В Штаты. В Калифорнию.

– Туда виза требуется?

Виза! Ему стало тошно. Стыдно было подумать, как он с ней поступает.

– Мать-перемать! – вырвалось у Джез. – Я-то думала, это будет самая беспроблемная… как там говорится… интрижка в истории человечества. Симпатичный парень, одинокий, вроде поглядывает на меня с интересом. А теперь все мои планы зарубил, хотя им еще зреть лет десять.

– Извини. Не хотел тебя огорчать.

– Ну спасибо. Ты меня хотя бы поцеловать собираешься или нет?

– А ты все еще хочешь?

– Эти разговоры мне поперек организма, так что лучше уж…

Джозеф засмеялся и поцеловал ее. Он почувствовал в себе отклик, но отклик этот пришелся как-то некстати, не ко времени. Он возвращался к мысли, что суперское бывает разным. Бывает в стиле Джез – оно явно не вяжется, а то и вступает в противоречие с конкретной личностью. А бывает в стиле Люси – оно только становится горячее по мере знакомства. Правильно ли это? Если да, то как-то оно стремно.

Вдруг, безо всякой преамбулы, Джез запела: Бейонсе, «Пьяна любовью». Тот куплет, где говорится о пробуждении в кухне и о том, как же, черт возьми, такое могло случиться. У Джез был голос, причем совершенно неожиданный: настолько сильный, хрипловатый, выразительный, что Джозеф даже рассмеялся.

– Боже правый!

– Вот так-то, – сказала Джез. – Я еще много чего умею.

– Ты потрясающая.

Джез пожала плечами: дескать, я ж тебе говорила.

– Где спальня? – спросила она.

– Моя?

– Ну да. Твоя спальня. Куй железо, пока горячо.

– У кого железо горячо?

Он, честное слово, не собирался говорить пошлости или флиртовать. Ему просто хотелось проверить, насколько справедлива эта метафора. Отчего раскалилось ее железо: от этой песни? Или она рассчитывала, что песня сметет последние преграды?

– Надеюсь, у тебя, – ответила она.

И весь эффект от поцелуя схлопнулся. В этот миг Джозеф понял, что ему нужна другая.

– Послушай, – сказал он. – Сдается мне, я к таким темпам не привык.

– Чего?

– Да-да. Может, нам стоит встретиться еще пару раз.

– Чего?

Она, похоже, действительно не могла понять, к чему он клонит, а он не понимал, что здесь неясного. И с трудом ей верил. Как-то его переклинило. Симпатичная девчонка спрашивает, где у него спальня, а он не отвечает.

– Я не намерена выходить за тебя замуж, – сказала Джез.

Что за абсурд: он почувствовал укол отторжения.

– И как же ты это поняла в такой короткий срок?

– Что именно: твое желание на мне жениться?

– Нет, пойми, у меня как бы есть другая.

– Да ты, я вижу, ходок.

– Не то чтобы другая-другая, но…

– И как это понимать?

– Сам не знаю.

– Ну так пораскинь мозгами.

До него дошло, почему ей хочется ясности.

– Когда ты меня позвала на свидание, у меня еще не было…

– Кто кого позвал на свидание? – Джез пришла в ярость. Ситуация уже выходила за пределы разумного.

– Не важно, кто кого позвал: тогда у меня никого не было. Но с тех пор кое-что изменилось.

– Ты меня позвал два дня назад!

– Да. Это так. Но во мне всколыхнулось нечто такое, что, я думал, умерло.

– И когда же оно всколыхнулось?

В таких узких временны́х рамках у него нашлось совсем мало вариантов ответа.

– Вчера.

– Вчера?

– Понимаю. Это нелепо. Однако же сердцу не прикажешь.

Потом он внутренне содрогался от подробностей этой перепалки, но больше всего ругал себя за эту последнюю реплику. Откуда она всплыла? Из какого-то старого фильма? Из книги, которую задавали прочесть в школе? Пытался нащупать нечто взрослое, а вышло с точностью до наоборот.

– Ты никак новую халтуру нашел? Говенные «валентинки» сочинять?

Джозеф хохотнул. Получилось и в самом деле прикольно. Вот только Джез не поняла юмора и уехала домой. Но в комнате остался ее голос: мощный, поразительный.

5

Церковь, которую они посещали, не очень-то напоминала церковь. В прошлом здесь размещалась библиотека, но здание было старинное, постройки девятнадцатого века, и для матери Джозефа это имело большое значение. Высокие своды и викторианская кирпичная кладка давали ей повод смотреть свысока на молельни, главным образом африканские, которые открывались по всему Тотнэму в букмекерских конторах и супермаркетах. «Несчастные люди», – говаривала она, проезжая мимо в автобусе, но сочувствия в ее голосе не было, только высокомерие. Она упивалась разницей в статусе.

Джозеф с неохотой шел в храм. В Бога он не верил, но Баптистская Церковь Царствия Небесного, как и его родная мать, не допускала, чтобы неверующие тихо сидели в задних рядах. Ему предписывалось стоя восхвалять Всевышнего в полный голос, а иначе можно было получить тычок локтем. Джозеф собирался с духом, чтобы признаться матери в нехватке благочестия для таких подвигов.

Во время проповеди у него пикнул мобильный; пришлось шепотом извиниться перед матерью, но она рассердилась; такое неуважение ему не прощалось. Джозеф вытащил телефон из кармана, чтобы отключить, но заметил, что сообщение пришло от Люси: Вечером будет время? Как прошло свидание? Едва выйдя за порог церкви, он ответил. В это время его мать беседовала со старушкой в инвалидном кресле – без этого не обходилось ни одно воскресное утро. Будь у него побольше цинизма, он бы позволил себе заметить, что из общения со старушкой в инвалидном кресле мать устраивает целый спектакль, словно совершая грандиозный жест христианского милосердия.

Прошло плохо. Время?

Приглашаем на ужин. В 18:30?

Отлично

– Сегодня твоя сестра придет с нами поужинать, – сообщила мать в ожидании автобуса.

– Скажи ей: пусть сперва зайдет Криса проведать.

– Она не желает его видеть.

– Сейчас он вменяемый. Полон ожиданий.

– Ожиданий чего?

– Референдума. Считает, что с выходом из Евросоюза сможет больше зарабатывать.

– Боже упаси.

– Ты не желаешь ему повышения зарплаты?

– У нас на отделении я нынче единственная санитарка из местных. Остальные – полячки, венгерки, испанки. Если мы их выдворим, работать будет некому.

– Значит, ты собираешься голосовать за то, чтобы нам остаться в Евросоюзе?

– Да. Конечно.

– Он считает, что выходцы из Восточной Европы отнимают у него заработки.

– Многие так говорят.

– И кто же прав?

– Не знаю. Но пациентов государственного здравоохранения всяко больше, чем монтажников. Короче, за стол садимся в полседьмого.

– Я пас, – ответил Джозеф. – Сегодня вечером ухожу.