Помоги проекту - поделись книгой:
4 Сводку сведений об Итиле см.:
5
6
7 Проверка подтвердила первоначальное заключение. Современный берег Волги образовался недавно, путем подмыва. Тысячу лет назад здесь была суглинистая степь с нерасчлененным рельефом. Ни остатков поселений, ни даже черепков от разбитой посуды вокруг Енотаевска не было обнаружено. Больше того, когда на следующий год мне удалось снова проехать мимо этого села, в обрезе невысокого бугра были обнаружены обнажившиеся кости человека. Скелет был зачищен и оказался воином-сарматом, при нем были железный меч и сосуд. Если бы над ним стоял большой город, то наземное погребение не сохранилось бы до нашего времени.
Можно быть уверенным, что Итиль помещался не здесь. Ниже, у села Сероглазки, где берег подмыт меньше, была найдена разнообразная керамика в береговом обрезе и котловинах выдувания. Это место было населено в древние времена, но ни стен, ни остатков зданий не обнаружено, а конфигурация рельефа не отвечает описанию Итиля.
8 Первый Сарай (дворец), построенный Батыем, лежит около села Селитряного; второй, построенный ханом Берке, — выше по Волге.
9 См., например:
10
11
12
13 Это оказались могилы мусульманских мулл на выходах подземного газа, подожженного верующими казахами. Надписи на могилах, сделанные четким арабским шрифтом, давали точную дату — начало XX века.
Глава 2
Путешествие в широком пространстве
18 августа 1960 г. А. А. Алексин приветливо встретил меня в Астрахани, и новая экспедиция началась.
На этот раз полевое оборудование было просто великолепно. В нашем распоряжении оказались нивелир и карты, палатка и спальные мешки с раскладушками, машина с шофером Федотычем и примус со стряпухой Клавой. А для передвижения по протокам дельты у нас была прекрасная моторная лодка. Капитан ее — Михаил Александрович Шуварин, до конца принимавший участие в работах экспедиции, заслужил нашу искреннюю благодарность за четкость, находчивость и исполнительность, а также за сочувствие нашей работе. Его знанию лабиринта протоков дельты экспедиция в значительной мере обязана своими успехами.
А. А. Алексин предложил вместо детальных поисков в одном месте провести широкую рекогносцировку всей области, где могли быть хазарские памятники. В этом плане был элемент риска. Если бы и на этот раз экспедиция вернулась без находок, а только с наблюдениями, то на третью поездку не пришлось бы рассчитывать. И тем не менее мы рискнули, наметив четыре маршрута: на юг, в дельту до моря: на север, вдоль берега Волги до Саратова; на запад, в калмыцкие степи, и на восток, в Рын-пески, с тем чтобы попутно обследовать площадь, обсохшую в последние годы из-за отступления и обмеления Каспийского моря. Оставалось надеяться, что на этой широкой площади удастся найти хазарские памятники.
Когда спускаешься от Астрахани, то сначала по обеим сторонам протока расстилаются зеленые луга, но вскоре на берегах появляются цепочки зарослей ивы, нежно шуршащие серебристыми листьями. Ниже они сменяются стенами высокого камыша{1} или зарослями чакана, похожего на древние мечи, с остриями, поднятыми к небу. А вечером солнце тонет в прозрачной глади протоков, и кажется, что вся толща воды пронизана багряными лучами заката.
Ландшафт живет. То и дело плещется крупная рыба. На мелководье у берегов стоят внимательные цапли. В затонах плавают стаи уток. Иногда в камышах слышен шелест — это пробирается кабан, единственный зверь, для которого заросли — не препятствие. А над всем этим очарованием вздымаются продолговатые бэровские бугры, на сухих вершинах которых расположились островки настоящей полупустыни с колючими кустами перекати-поле.
На склонах бугров и возвышенностях стоят поселки русских и казахов. Оба эти народа давно живут совместно, уважают друг друга, вместе ездят на рыбную ловлю и пасут на заливных лугах стада коров и конские табуны. Невольно напрашивается вопрос: не так ли жили в древности хазары? Ведь в этих местах другого способа жизни просто не придумаешь. Но нам нужны были находки. Курганные насыпи на протоке Бушме действительно напоминали древний могильник, но, как оказалось при выяснении путем шурфовки, это были просто выкиды со дна реки при углублении фарватера. На Сизом бугре{2}, недалеко от поселка Зеленги, мы наткнулись на казахское кладбище. Глубокие могильные ямы были не засыпаны, а прикрыты досками и соломой и обнесены глинобитной оградой. Но этот факт был бы интересен этнографу, а не археологу. Надписи на памятниках, сделанные арабским шрифтом исключительно четким почерком, давали точные даты погребений, а именно — XX век н. э.
Мы выехали в море через Беленский банк, и нашим глазам открылись плоские острова и водная гладь, глубиной по колено. Птицы купались то в прогретой пресной воде, то в лучах ослепительного солнца. Рыбы оставляли среди водорослей серебристые, мгновенно пропадающие следы. Мы ходили по древней земле Хазарии, на 28–29 м ниже уровня Мирового океана{3}, но находок не было, а где их искать — было неизвестно.
На обратном пути мы подъехали к крохотной деревушке, приютившейся на склоне бугра Степана Разина. Навстречу нам вышел приветливый казах и с улыбкой пригласил гостей в дом. Мы выпили чаю, переночевали и утром пошли осмотреть вершину бугра, украшенного высоким триангуляционным пунктом. И тут мы были вознаграждены за все волнения, комариные укусы и бесплодные маршруты по пустым буграм. Под восточным склоном бугра был построен маленький кирпичный завод. Глину добывали, стесывая оконечность бугра, так что к нашему приезду образовался отвесный обрыв высотой 20 м. Заглянув вниз, я увидел, что из обреза торчат остатки человеческих костей. Археологический нож был при мне, и я немедленно начал расчистку. Мой спутник А. А. Алексин и наши любезные хозяева принесли лопату, быстро сделали веник и, уже не помню через какое время (я его не замечал и не считал), мы увидели скелет мужчины, лежавший на спине. У правого бедра был небольшой железный нож, на месте левого уха — серьга — бронзовое колечко, а в изголовье великолепный сосуд с рифлением и лощением, не похожий ни на какие известные до сих пор. Ноги были срезаны обрывом.
Грани времени захоронения были точны: железный нож исключал даже эпоху бронзового века, не говоря уже о неолите; татарский обряд погребения хорошо известен и совсем иной, нежели обнаруженный нами; значит, верхней датой будет XIII век. Остается первое тысячелетие н. э., а в дельте Волги в это время жили именно хазары. Сосуд по характеру изготовления следовало датировать VII–IX веками, а скорее просто VIII веком, ибо относящиеся к тому же роду, хотя и отличающиеся в деталях сосуды неоднократно находили на Дону{4}, и датировка их не подвергается сомнениям. Итак, в наших руках оказался хазарский череп, и места для сомнений не оставалось.
Остальную часть пути до Астрахани я провел как бы в тумане. Что бы ни сулила и как бы ни обманула остальная часть отпущенного нам времени, о неудаче теперь не могло быть и речи. Хазарин был найден.
Для того чтобы выполнить такую большую программу за единственный месяц — сентябрь, остававшийся в нашем распоряжении, следовало ездить быстро, но при быстром движении снижаются возможности наблюдения. Ведь целью поисков были крохотные осколки глиняной посуды, которые уже тысячу лет пылились и почти сливались с почвой. Обычно археолог идет пешком и смотрит себе под ноги, а тут нужно было угадывать место поисков из кузова быстро мчащейся машины. Несомненно, что много находок было не замечено, но зато мы нащупали новый метод поисков, впоследствии ставший наиболее эффективным способом исследования. По мелким, еле уловимым признакам мы научились угадывать места, где когда-то до нас останавливались хазары и их современники. Бывало, машина пробирается через желтый горячий песок, по бокам песчаные кочки высотой до полуметра, покрытые колючками. Никакого желания остановить машину и сойти на землю нет. Вдруг дорога становится ровной, и по краям ее расстилаются ровные площадки глиняного наплыва такыра, покрытого взором из трещин. Шофер готов дать газ, но я почти интуитивно останавливаю машину, спрыгиваю и иду, наклонив голову. Да, есть черепок, потом другой и скоро — целая горсть остатков Средневековья.
Снова мы едем дальше, и долго-долго нет желания опять ходить, уткнувшись носом в землю.
Теперь я знаю, почему там была сделана находка. Ровная глиняная площадка, растрескавшаяся от жары, — древнее дно озерка или мелкой речки. Там, где была пресная вода, останавливались на отдых и караваны и пастухи. Там они разбивали по неосторожности горшки и бросали черепки, которые я так старательно искал. Кажется, просто, но тогда я этого не соображал, я это только ощущал.
Таких примеров можно было бы привести множество, но принцип остается один. Чтение ландшафта — почти осязаемого географического явления{5} — оказалось самым верным путем археологического поиска. Но научились мы этому делу только в долгой дороге, к описанию которой пора вернуться.
Итак, мы двинулись на север, и через несколько часов после того как Астрахань осталась позади, заговорил ландшафт. До Енотаевска шла уже знакомая нам суглинистая степь, обрывавшаяся почти отвесно к голубой поверхности Волги, подмывавшей берег. На другом берегу зеленела пойма, и я невольно вспомнил слова из письма хазарского царя Иосифа: «Страна (наша) не получает много дождей. В ней имеется много рек, в которых выращивается много рыбы. Есть (также) в ней у нас много источников. Страна плодородна и тучна, состоит из (полей) виноградников, садов и парков. Все они орошаются из рек… Я живу внутри острова. Мои поля, виноградники, сады и парки находятся внутри острова»{6}. До чего точно было сделано описание! Зеленая пойма, по ландшафту подобная дельте, остров не только потому, что он омывается двумя мощными протоками — Волгой и Ахтубой, но и потому, что это кусочек плодородной земли среди бескрайности степей, пригодных только для кочевников. А в арабской средневековой литературе слово «остров» применялось также к рощам среди степей (как мы говорим — «островки леса») и для всякого ограниченного пространства. Царь Иосиф мог употребить это слово и в том и в другом смысле.
Севернее Волгограда местность стала меняться, Волга текла единым мощным потоком, гладкая степь взбугрилась пологими холмами и прорезалась глубокими, поросшими лесом оврагами. Изменился даже воздух: он сделался влажным и резким; в синем куполе неба поплыли рваные тучи. Не было сомнения, что мы попали в другую страну. И верно. В хазарское время здесь бродили загадочные буртасы и воинственные угры, предки венгров, заклятые враги хазар. Можно поверить, что хазарские ханы и цари грозной силой своих наемных войск держали эту местность в относительной покорности, но людям, привыкшим к мягкой, даже несколько пряной природе дельты, эта холмистая, сравнительно холодная страна должна была казаться чужбиной. На каждой стоянке, останавливаясь специально у ручьев, в долинах, на перевалах через холмы, я тщательно искал хазарскую керамику, но не встретил ни одного черепка. Дальше ехать было незачем. От Саратова мы повернули на юго-запад и вернулись в калмыцкую степь к берегам Сарпинских озер.
Этот путь был выбран не случайно. В запале научной полемики с М. И. Артамоновым академик Б. А. Рыбаков высказал предположение, что именно здесь помещалась столица хазар, «полудикого, хищного, степного племени»{7}. На карте этот тезис выглядел убедительно, но достаточно было приехать на место, чтобы пропали все сомнения — хазарской столицы здесь не было и быть не могло. Ныне Сарпинские озера — мелкие лужи, поросшие камышом, но даже когда климат был более влажным и озера были шире и глубже, — они оставались залитыми водой низинами, без твердых берегов, контуры которых менялись от весны к осени. Немногочисленное население еще могло прокормиться в этой местности, но строить здесь город никто бы не стал. И действительно, в низкой зелени лугов между озерами не только городских валов, но даже осколков посуды мы не нашли, несмотря на длительную остановку перед дальнейшим путем на юг.
К берегам Каспийского моря ведут три автомобильные дороги: западная идет по высокой части Калмыкии, через местность с абсолютными отметками выше уровня океана. Там высятся цепочки высоких курганов бронзового века, не имеющих отношения к хазарам; восточная тянется близко от берега Волги, и если бы там было что-нибудь интересное, то оно было бы обнаружено астраханскими археологами. Мы выбрали среднюю, самую прямую дорогу, северный конец которой упирается в берег Волги около села Владимирского, 25 км южнее Енотаевска. Мне казалось логичным, что автомобильная дорога скорее всего пойдет по линии древнего караванного пути, а ведь именно с этого пункта правого берега Волги каждой весной выходил караван хазарского хана, сопровождая его в южные зеленые луга на берегах реки Уг-ру. Если это предположение верно, то, думал я, по обочинам дороги мы найдем следы керамики хазарского времени. Пусть их будет мало, старая и новая дороги не могут совпадать на всем протяжении, но в бескрайней степи это хоть какой-то ориентир. И действительно, через день пути к югу от Сарпинских озер мы нашли первую россыпь фрагментов средневековой дотатарской керамики. Черепки были мелкие, плохонькие, «невыразительные», как говорят археологи; но ведь до сих пор не было ничего.
С этого момента дорога для нас ожила. Она змеилась по песку, поросшему сухими колючками, среди пологих возвышенностей, которые нельзя было назвать даже холмами. Южнее начали попадаться продолговатые лужи соленой воды, обрамленные жидкой, соленой, удивительно едкой грязью. Это началась «область подстепных ильменей» — следы отступления Каспийского моря.
Давно, на заре человеческой культуры, около 15 тыс. лет до н. э., когда воды последнего таявшего ледника стекали через русло Волги, Каспийское море вместило их. Уровень его поднялся до абсолютной отметки плюс метр или около того, т. е. на 29–30 м выше своего теперешнего уровня. Но когда наступила сухая ксеротермическая эпоха, началось отступление моря. Зеркало испарения было огромно, глубины на залитой территории ничтожны, и вода под палящим солнцем превращалась в пар. Море уходило, задерживаясь и лощинах, становившихся солеными озерами. Так возникла «область подстепных ильменей», освоенная человеком в эпоху верхнего палеолита.
На берегу одного из этих соленых озер мы обнаружили находку, оставившую равнодушным меня, но весьма заинтересовавшую моего спутника. Там лежали кремневые отщепы, раздробленные кости и несколько плиток сланца толщиною около 0,5 см, неправильной формы. Это была типичная палеолитическая стоянка, ничем не замечательная, кроме того, что сланцевые плитки были, согласно геологическому определению Д. А. Алексина, принесены с Кавказского хребта.
Картина была ясна. Люди шли за отступавшим морем, находя в мелких озерах пищу: рыбу, моллюсков, раков и яйца водоплавающих птиц. Найденный нами материал был столь маловыразителен, что уточнить дату отступления моря было невозможно, но важно было то, что так высоко воды Каспия стояли только в эпоху палеолита, а отнюдь не в интересующий нас исторический период. Аналогичные находки были сделаны нам еще два раза, но они ничего не прибавили к первому выводу, важному лишь для геолога-четвертичника, а отнюдь не для историка Средних веков.
Южнее области подстепных ильменей расстилается широкая равнина, так называемые Черные земли. Это дно Каспийского моря, обсохшее в доисторический период. С запада его ограничивают отроги калмыцкой степи, с востока оно плавно переходит в Каспий. Даже береговую линию трудно определить, так как она зависит от направления ветра. Западный ветер отгоняет воду, обнажая дно, восточный пригоняет огромные массы воды, затопляя побережье иногда на добрый десяток километров.
Название «Черные земли» дано этой мрачной равнине из-за того, что зимой здесь выпадает очень мало снега, который смешивается с тонкой пылью и песком.
Однако именно в зимнее время сюда пригоняют на пастбища овец из Дагестана и Калмыкии. Житник и белая полынь, произрастающие в этой волнистой степи, лучший корм для овец, а малое количество снега не препятствует пастьбе. В это время равнина оживает, но ненадолго. Летнее солнце выжигает не съеденную овцами траву, и местность превращается в пустыню, затем, осенью, проходят дожди, затопляющие низины и превращающие дороги в грязевые потоки. После дождей степь оживает, и в сентябре овцы снова нагуливают жир, необходимый для того, чтобы перенести нелегкую зиму.
Без Черных земель и примыкающих к ним ногайских степей трудно было бы представить себе экономику прикаспийского скотовода в любую эпоху, но отсутствие источников пресной воды обусловило здесь и отсутствие поселений, а тем самым и могильников, потому что близких людей хоронили около своих домов, а не на чужбине, хотя бы и освоенной для скотоводства. С точки зрения археолога, Черные земли были пустыней, очень полезной, но для постоянного пребывания людей непригодной.
Мы ехали ранней осенью и остро ощущали абсолютное безлюдье, полное отсутствие жизни. Только около дороги две находки керамики хазарского времени показали, что и тысячу лет назад через эту равнину проходили люди. Но то, что они не жили в этих местах, было очевидно.
Дальше искать было нечего. Добраться до Терека мы не могли и повернули назад, в Астрахань, теперь уже твердо зная, что если даже хазары владели равнинами северо-западного Прикаспия, то жили они в других местах, более приветливых и удобных.
По существу, эта находка была первой, достаточно выразительной и датирующейся за пределами дельты Волги. За ней пошли другие. В полупустыне, прилегающей к дельтовой равнине, около грязевых сопок урочища Азау, гузская керамика стала встречаться часто. На этом плоскогорье навеянный песок неглубок, и ветер легко раздувает его до темно-бурой материковой почвы, образуя так называемые котловины выдувания. Почти в каждом выдуве мы находили иногда несколько черепков гузских горшков, а иногда целое скопление их. Видимо, в VII–X веках эта местность была населенной, а это значит, что вода была неподалеку. Единственным источником могла быть та самая старица, которая сейчас суха, за исключением нескольких солоноватых луж в ее наиболее глубоких местах. Вывод напрашивается сам: в древности, точнее в хазарское время, протоки Волги были не те, которые мы наблюдаем теперь. Археология подвела нас к проблеме периодов образования ландшафтов, к установлению их абсолютных физико-географических датировок, недостижимому никаким иным путем.
Но задерживаться на полученном выводе мы не могли и не хотели. Осень наступала, а мы еще не осмотрели знаменитые Рын-пески. День прошел в движении на восток по гладкой, укатанной дороге с сумасшедшей скоростью. Мелькнули и скрылись русские села и казахские аулы, в этих местах похожие друг на друга. Очевидно, наличие единого материала для построек и климат, создающий одинаковые для русских и для казахов условия жизни, заставили местных жителей выработать сходный архитектурный стиль. Я отметил это для будущих работ, потому что трудно размышлять, когда холодный встречный ветер сечет лицо, пронизывает насквозь и некуда спрятаться, сидя в открытой машине.
Мы спешили, потому что в людной местности вдоль тракта ждать находок не приходилось, а времени оставалось так мало! Наконец, после ночевки в холодной палатке, машина повернула на север от села Ганюшкина, и в дымке рассвета мы увидели высокие песчаные гряды, увенчанные аллеями причудливых кустов тамариска.
Ветер стих, и песок лежал спокойно, переливаясь в косых солнечных лучах мерцанием желтого и пепельного жемчуга. То тут, то там над песком возвышались кустики сухой травы — пустыня жила и дышала. Рядим с нашей широкой автомобильной колеей извивалась караванная тропа. Она обходила даже небольшие бугорки, ибо люди, ходившие по ней, берегли силы своих вьючных животных. Хотелось знать — кто проложил и поддерживал эту тропу, и на этот вопрос немедленно был получен ответ. Неожиданно среди двух гряд высоких барханов по левой стороне дороги открылась широкая (около 100 м) и длинная (около 200 м) котловина выдувания. В глубине ее был колодец — яма с обвалившимися краями; вероятно, уже давно никто не пытался достать оттуда воду. Но вокруг колодца и по всей котловине в огромном количестве валялись черепки. Здесь были уже знакомые нам полосатые в изломе «гузы», красные звонкие «татары», серые лощеные «сарматы», нежные тонкостенные черепки из великолепно отмученной глины — эпоха бронзы — и даже стеклянные осколки водочных штофов XVIII века. Тропинка уверенно подводила к колодцу, и теперь стало несомненно, что люди ходили по ней еще в глубокой древности. Дальше дорога шла на север, через казахский поселок Сазды, где был второй колодец, но там такого изобилия находок не было, встречались отдельные черепки, а остальные, по-видимому, были втоптаны в землю стадами скота.
Перед нами встала новая загадка: почему люди на протяжении тысячелетий предпочитали тащиться от пустого берега Каспийского моря, в этом месте особо мелкого и несудоходного, вместо того чтобы подниматься или спускаться по прекрасной Волге, где и дорога лучше, и воды вдосталь и где можно двигаться и по реке и по берегу. Найденная нами караванная тропа, очевидно, вела из стран ближневосточной культуры — Ирана, Хорезма — в Великую Пермь (Биармию). За биармийских вождей скандинавские конунги выдавали своих дочерей, да еще считали за честь. Персидские шахи получали оттуда меха и платили за них великолепными серебряными блюдами, ничтожная часть которых уцелела от губительного времени и хранится в Отделе Востока Государственного Эрмитажа{8}. Путь через страну гузов описывал путешественник X века Ахмед ибн Фадлан{9}. Дорога, по которой мы ехали, была или та самая, или одна из нескольких, соединявших север с югом. Но почему она пролегла в таком, казалось бы, неудобном месте — вот еще одна проблема, которую мы должны были решить.
Самым простым решением, немедленно принятым нами, было повернуть машину на юг и проследить дорогу по широкой равнине обсохшего каспийского берега, с тем чтобы найти там остатки порта, от которого этот путь начинался. Через несколько часов обратного пути мы выехали из Рын-песков, пересекли неширокую полосу автомобильного тракта и прилегающие к нему поля. Вскоре перед нами замелькали зелень луговин и заросли камыша, вдвое выше человеческого роста. Эта равнина еще 30 лет тому назад была покрыта водой, но уровень моря упал на 3 м, обнажив дно. Тут начались новые неожиданности!
Но ход наших мыслей и работ был прерван внезапным приключением, которое совсем не нужно путешественникам; я так радовался, что мы до сих пор обходились без приключений!
В то время когда А. А. Алексин и я, остановившись в километре от моря глубиной 2 см перед густой стеной камыша, наносили на карту полученные данные, вычерчивали разрезы выкопанного нами шурфа и надеялись, что наш шофер Федотыч, ушедший в камыши с дробовиком, принесет на обед несколько уток, пол в палатке стал сырым. Мы вышли и увидели, что камыш слегка колышется от южного ветра — моряны, а всюду из земли выступает вода. Буквально на глазах еле заметные впадины превращались в широкие лужи. Сквозь камыши бежали струйки воды, нагоняемой ветром. А шофер Федотыч где-то увлекся охотой, и уходить, бросив его, мы не могли.
Нам стало не по себе. Мы знали, что сильный ветер с моря нагоняет воду на высоту до 2 м. Эти «ветровые нагоны» часто бывают причиной гибели охотников или зазевавшихся пастухов. К счастью, ветер на этот раз был не сильным, и мы успели свернуть палатку, нагрузить машину и дождаться Федотыча, который, когда вода залила его пятки, сообразил, что ради спасения собственной и нашей жизней надо пощадить уток. Он явился тогда, когда луговина вокруг машины покрылась зеркальной гладью воды, и, не теряя ни минуты, вскочил в кабину. Вода была нам не страшна, но хуже всего было то, что размокшая земля превращалась в грязь и машина могла в любой момент увязнуть, а тогда наши шансы на опубликование результатов экспедиции уменьшались до минимума. Федотыч проявил мастерство, доходившее до виртуозности. Машина ковыляла через лужи, почти фантастически обходила глубокие места, выкарабкивалась из топей и даже форсировала широкую ложбину, не замеченную нами, когда мы ехали к морю посуху, но за эти несколько часов ставшую водным барьером. Наконец, мы обогнали воду, и и машина поехала на обычной скорости. У меня было достаточно оснований для того, чтобы убедиться в мужестве и выдержке спутников.
Но одновременно появилась мысль — а как спасались от нагонов воды хазары, у которых не было автомобилей-вездеходов? Конечно, на лошади уехать от воды легче, чем на машине, потому что лошадь пройдет там, где автомобиль увязнет, но овцам это трудно, да и жить под вечной угрозой затопления как-то неуютно. Не значит ли это, что на плоских берегах бесполезно искать оседлые поселения, а следовательно, и тот порт, ради остатков которого мы заехали на морское дно? Очевидно, что в Средние века люди как-то устраивались, но как? Да и как непохоже это обсохшее побережье на цветущие луга и заросли дельты! Если хазары обитали вокруг бугра Степана Разина, то восточная равнина была для них столь же неприглядна, как и западные степи.
Полный подобных мыслей, я прибыл в Астрахань и простился с моим новым другом А. А. Алексиным, условившись, что статью о Хазарии мы напишем совместно. Он оставался еще на месяц на залитых солнцем берегах Волги, а я стремился под дождь, моросящий над Невой, чтобы за зиму совершить новое путешествие, на этот раз не в пространстве, а во времени.
Примечания
1 Так здесь называют тростник.
2 В дельте Волги каждый бугор имеет свое название.
3 Некоторые впадины Азиатского континента лежат ниже уровня моря, принятого за нуль. Поэтому высотные топографические отметки здесь идут со знаком минус.
4 Так называемая салтовская культура. См.:
5
6
7
8
9 Путешествие ибн Фазана на Волгу. М.-Л., 1939;
10
Глава 3
Доклад в географическом обществе
Теперь уже не было речи о неудаче. Наоборот, количество находок стало вызывать сомнения среди моих коллег. Злые языки стали называть найденного хазарина татарином, но сосуд, прошедший реставрацию, и фотографии погребения in situ (на месте) исключали все сомнения. Деньги на новую экспедицию были ассигнованы без ограничений.
Одно только огорчало меня: археологи совершенно не заинтересовались тем, что мне казалось наиболее ценным — ландшафтными наблюдениями. Это казалось им просто географической беллетристикой, а мысли насчет изменений климата в историческое время — научно-популярной фантастикой. Поэтому мы с А. А. Алексиным поставили совместный доклад на Отделении этнографии Географического общества, где аудитория состоит из представителей разных специальностей.
Название доклада определяет характер аудитории. В Общество люди приходят не по служебной обязанности, а после напряженного рабочего дня и только тогда, когда считают тему действительно интересной и важной. Поэтому выбор названия — дело крайне ответственное, и можно потерпеть крушение перед пристанью, что всегда особенно досадно. После долгих сомнений мы решили назвать наш доклад так: «Палеогеография Волжской Хазарии и изменения климата за исторический период» — и достигли успеха.
В зале совета Общества в назначенное время мы увидели многих ученых{1}. Сначала мы дали сводку наблюдений, сделанных в полевой сезон, а затем поставили проблему возможности восстановить колебания увлажнения степной полосы Евразийского континента за две тысячи лет и даже несколько больше. Для этой цели было необходимо соединить уже описанный принцип гетерохронности увлажнения полярной, лесной и степной зон и исторические сведения о передвижении народов, живших на территории Советского Союза и Монгольской Народной Республики, с привлечением данных истории соседних стран. Такой широкий охват мог быть осуществлен только на базе синхронистического метода. При этом изменения уровня Каспийскою моря можно было использовать как своеобразный барометр, указывающий на тенденцию климата степи к увлажнению или усыханию.
Мы исходили из следующего положения: зеленая степь, пересеченная лесистыми горными хребтами, кормит огромные стада животных. Могучие кочевые народы — хунну, тюрки и монголы, — которые довели скотоводческое хозяйство до совершенства и стали известны всему миру, жили именно в этой степи. Сила и слава кочевников были прямо пропорциональны количеству их скота, которое определялось пастбищной площадью и запасами кормов, а последние зависели от дождей, выпадавших в степи. Уменьшение осадков вело к наступлению пустыни на север, увеличение — влекло тайгу на юг, и, кроме того, глубокие снега мешали животным добывать зимой подножный корм, что грозило массовой гибелью скоту (джуты). Трудно сказать, что было для кочевников хуже.
Неоднократно делались попытки объяснить завоевательные походы Аттилы и Чингисхана ухудшением природных условий в степи. Но эти попытки не дали результатов, и не случайно. Успешные войны кочевников и вторжения в Китай, Иран, Европу совершали не скопища голодных людей, искавших пристанища, а дисциплинированные, обученные отряды, опиравшиеся на богатый тыл.
Поэтому эти события, как правило, совпадали с улучшением климата в степи. Ухудшение же было причиной выселения кочевников мелкими группами, обычно оседавшими на степных окраинах. Такие неэффектные передвижения выпадали из поля зрения историков и географов, обращавших внимание на события мирового значения, и отсюда возникла путаница, при которой сопоставление исторических событий и явлений природы казалось бессмысленным. На самом же деле, установив два типа передвижений кочевых народов, мы можем сопоставить их с увлажненностью степной зоны без каких бы то ни было натяжек. Тем самым, но обратным ходом мысли, можно восстановить изменения климата за те три тысячи лет, история которых известна по письменным источникам. Этот новый подход к фактам основан на синтезе нескольких наук: географии, климатологии, истории, археологии и этнографии. Он не имеет ничего общего с «географическим детерминизмом» Монтескье и Л. Мечникова, которые сводили объяснение исторических событий и «духа народов» к географическим факторам.
Мы устанавливаем только эластичность границ ландшафтных зон в зависимости от климатических колебаний и рассматриваем этническую среду как показатель, чутко реагирующий на изменение внешней среды, т. е. природы.
Благодаря такому подходу удалось установить, что пространство степей, служивших экономической базой для кочевого хозяйства, то сокращалось, то снова увеличивалось, и причина этого лежит и атмосферных явлениях, зависящих от степени активности солнечной радиации.
Затем мы произвели реконструкцию изменений климата и колебаний уровней во внутренних бассейнах Каспия, Арала и Балхаша и получили стройную картину, первую часть которой я привожу здесь, поскольку она имеет прямое отношение к хазарской проблеме. Это, конечно, не текст доклада, потому что многое за истекшие пять лет удалось уточнить и прояснить, но принцип подхода выдержал испытание временем и критикой коллег, так же как и форма изложения, избранная нами.
Однако археологические находки показывают, что там, где теперь бесплодная пустыня, еще тысячу лет назад были цветущие поселения, например Хара-хото и более древняя Шаньшань, расположенная на сухом русле Кончедарьи недалеко от Лоб-нора. реки Синцзяна ныне теряются с песках, но русла их доходят до реки Тарим, что указывает на их былое многоводье, а остатки селений по берегам этих сухих русел дают возможность датировать это усыхание историческим периодом{4}. Очевидно, усыханию предшествовало не менее интенсивное увлажнение, также в относительно недавнее время, в первые века до н. э., когда центрально-азиатские степи населяли хунны. Нет ничего более неверного, чем обывательское, весьма распространенное мнение, что хунны были диким племенем, жившим за счет ограбления мирных, трудолюбивых окрестных народов. Как всякий народ, прошедший сквозь века, хунны пережили сложную эволюцию, в течение которой были и периоды мирного расцвета культуры, и эпохи войн, чаще оборонительных, а иногда и наступательных. Самыми тяжелыми были войны с империей Хань, стремившейся распространить свое господство над всей Азией. Соотношение сил было не в пользу хуннов, но они 300 лет отбивали натиск противника{5}. Значит, было что-то такое, что уравновешивало силы, и известный историк I века до н. э. Сыма Цянь полагал, что это кочевой быт{6}.
Кочевничество сложилось в Центральной Азии в начале первого тысячелетия до н. э.{7} и в хуннское время (III в. до н. э. — V в. н. э.) находилось на подъеме. Технический прогресс наблюдался во всем. Первоначальная телега на обрубках древесных стволов, которую могла сдвинуть только запряжка волов, заменилась телегой на колесах. Вместо шалашей из древесной коры (чатров, откуда возникло русское слово — шатер) появилась войлочная юрта, теплая в холод, прохладная в жару, просторная и портативная. Была улучшена порода лошадей, и наряду с маленькой, выносливой сибирской лошадью хунны развели высоких, резвых коней, очень похожих на арабских. Хуннская одежда — кафтан и широкие штаны — перенималась китайцами и римлянами, а в V веке хуннские прически стали в Константинополе последним криком моды. Хуннское хозяйство было связано с использованием лесостепного ландшафта. Им были равно необходимы сухие степи, на которых скот мог добывать себе пищу в зимнее время, и покрытые лесом горы. Из дерева они изготовляли телеги и остовы юрт, а также древки стрел. Кроме того, в горных лесах гнездились степные орлы, перья которых шли на опушку стрел. Перелески служили укрытием для скота во время буранов и доставляли пастухам дрова, в то время когда кизяк был присыпан снегом. Именно наличие в Монголии горных хребтов — Хангая, Хэнтея, Монгольского Алтая — повлияло на характер хуннского хозяйства, а тем самым и на своеобразие хуннской культуры.
Но описанное сочетание ландшафтов зависит не только от рельефа, но и от степени увлажнения. При долговременных засухах площадь горных лесов сокращается, равно как и площадь степей, зато разрастаются каменистые пустыни, где жизнь исчезает. Тогда сокращается население и падает могущество кочевых держав. Именно это явление можно наблюдать, проследив историю хуннов. В IV–I веках до н. э. хунны обитали на склонах Иньшаня и очень ценили этот район, так как «сии горы привольны лесом и травою, изобилуют птицею и зверем»{8}. Так описывает эту область географ I века. Потеряв Инь-шань, хунны плакали, проходя мимо него. В XX веке Инь-шань уже изменился: «Местность эта в общем равнинная, пустынная, встречаются холмы и ущелья; на севере большую площадь занимают развеваемые пески. Северная часть плато представляет собой каменистую пустыню, среди которой встречаются невысокие горные хребты, лишенные травянистого покрова»{9}. Такое же различие мы находим в описаниях Хэси, степи между Алашанем и Наньшанем.
В этих описаниях можно было бы усомниться, если бы их не корректировали цифры отбитого у хуннов скота. Этим цифрам приходится верить, так как китайские полководцы сдавали добычу чиновникам по счету и могли только утаить часть добычи, а никак не завысить цифру ее. При неудачных набегах на хуннов, когда те успевали отойти, добыча исчислялась тысячами голов скота, например двумя, семью, а при удачных — сотнями тысяч{10}. И это в той местности, которая сейчас представляет пустыню.
Очевидно, две тысячи лет назад площадь пастбищных угодий, а следовательно, и ландшафт, были иными, чем сейчас. Но мало этого, усыхание степи имело место уже во II–III веках н. э. и сильно отразилось на обществе хуннов; хуннская держава ослабела и погибла. Конечно, для крушения кочевой империи было сколько угодно других, внешнеполитических причин, но их было не больше, чем всегда, а до 90 г. хунны удерживали гегемонию в степи, говоря: «Мы не оскудели в отважных воинах» и «сражаться на коне есть наше господство»{11}. Когда же стали сохнуть степи, дохнуть овцы, тощать кони — господство хуннов кончилось.
Но посмотрим, совпадают ли другие объективные физико-географические показатели с нашими наблюдениями? Нет ли тут противоречий? Выберем для этой цели Каспийское море, непосредственно граничившее с интересующей нас страной — Хазарией.
В IV–II веках до н. э. уровень Каспийского моря был весьма низок. Попытки путем истолкования греческих мифов и сведений античных авторов обосновать высокий уровень Каспийского моря в первом тысячелетии до н. э… достигавший будто бы абсолютной отметки плюс 1,33 м{12}, подвергнуты справедливой критике Л. С. Бергом{13}. Наши полевые исследования в 1969 г. показали, что на территории Калмыкии, которая при положительной отметке моря была бы покрыта водой, на поверхности земли лежат палеолитические отщепы. Это позволяет заключить, что за последние 15 тысяч лет уровень Каспия так высоко не поднимался.
Первые научные исследования в районе Каспийского моря были проведены соратниками Александра Македонского — историком Аристобулом и мореплавателем Патроклом. Они установили, что уровень Каспия был в то время очень низок, несмотря на то, что воды Амударьи протекали в Каспийское море через Узбой. Это видно из того, что при впадении Амударьи в Каспий били водопады{14}, следовательно, абсолютная отметка моря была намного ниже, чем в наше время.
То же самое, без тени сомнения, утверждает историк VI века Иордан, автор знаменитой истории готов{15}. Он сообщает, что есть другой Танаис (Дон — аланское слово, обозначающее реку), который, «возникая в Хринских горах (на Памире{16}), впадает в Каспийское море». Иордан был человеком образованным, хорошо знакомым с географической литературой, которая не вся сохранилась до нашего времени, и потому его высказывания заслуживают доверия, за одним исключением: его данные для VI века могли уже быть устаревшими. Почерпнутые из сочинений I–II веков, они скорее всего отражают положение, бывшее именно в эти века, но это-то для нас и ценно. Приток воды в Каспий через Узбой мог быть очень незначительным и непостоянным. Воды Амударьи могли попасть в Узбой только через Сарыкамышскую впадину. Площадь Сарыкамышской впадины вместе с впадиной Асаке-Аудан настолько велика, что испарение там должно быть громадным. Это объясняет нам, почему русло Узбоя по своим габаритам было способно пропустить не более 100 м в секунду. Этого количества воды явно недостаточно, чтобы поднять уровень Каспия.
На карте Эратосфена, составленной во II веке до н. э., четко и, по-видимому, довольно точно показаны контуры Каспийского моря{17}. Северный берег его расположен южнее параллели 45°30′. Эта широта проходит примерно через Керченский полуостров. Такие контуры Каспийского моря соответствуют береговой террасе (ныне находящейся под водой) на абсолютной отметке минус 36 м (имеется в виду отметка тылового шва террасы, выше которого поднимается уступ более высокой террасы). Действительно, Узбой в это время впадал в Каспийское море, так как его продолжение — русло Актам — ныне заметно и прослеживается по дну моря на абсолютной отметке минус 32 м. Если бы это русло было более древним, то оно не могло бы так хорошо сохраниться, а было бы занесено эоловыми и морскими отложениями. В более позднее время Каспийское море столь низко не опускалось и условий для эрозии и меандрирования не было.
Итак, мы можем констатировать, что при относительном многоводье Амударьи уровень Каспийского моря в IV–II веках до н. э. стоял на отметке не выше минус 36 м. Это значит, что по принятой нами климатической схеме в данную эпоху шло интенсивное увлажнение аридной зоны. История подтверждает наши соображения. Во II веке до н. э. хунны занимаются в Джунгарии земледелием{18}. В это же время китайские военные реляции говорят об огромных стадах, которые хунны пасли в пределах Монгольского Алтая, а усуни — в Семиречье. Царство Кангюй, расположенное в восточной части Казахстана от Тарбагатая до среднего течения Сырдарьи, также представляется в то время богатым скотоводческим государством, способным выставить 200 тыс. всадников. Река Чу на карте того времени показана вытекающей из Иссык-Куля и впадающей в широкое озеро; ныне же Иссык-Куль не сообщается с рекой Чу; последняя же теряется в песках и солончаках. Все это говорит о повышенной увлажненности и относительно густой населенности этих районов в то время.
Но дни этой богатой культуры были сочтены. Во II веке до н. э. путь прохождения циклонов смещается к северу. В это время альпийские перевалы становятся труднопроходимыми из-за роста альпийских ледников{19}. Племена кимвров и тевтонов, жившие до этого в низовьях Рейна, были вынуждены покинуть свою страну вследствие наводнений и обрели геройскую смерть под мечами легионеров Мария. К началу I века н. э. хуннское земледелие погибло, а скотоводство сократилось и могущество хуннов оказалось сломленным.
Не будем касаться перипетий трагической борьбы народа, окруженного врагами. Лучше обратим внимание на то, как расселились потомки степных богатырей. Хуннский народ распался на четыре ветви. Одна из них поселилась на берегах Хуанхэ и в предгорьях Алашаня — там вода была в изобилии. Другая осталась на берегах Селенги и в Забайкалье, на границе таежной зоны. Третья укрылась на склонах Тарбагатая и Джунгарского Алатау, около ручьев, питаемых горными ключами, а четвертая отступила на берега Урала и Волги, где, смешавшись с уграми, превратилась в «гуннов»{20}. Эти последние перебрались через степи современного Казахстана, также подвергшиеся иссушению, не в поисках травы и воды, а спасаясь от жестокого врага — сяньбийцев (древних монголов). Все их передвижение от Тарбагатая до Волги заняло немногим больше трех лет, и поэтому они не оставили на своем пути археологических остатков{21}. По сути дела, это была отступавшая армия, терявшая обозы, раненых и ослабевших. «Ослабевшие» скрылись на время в горах Алтая и впоследствии неоднократно удивляли Азию своей доблестью. Те же «неукротимые», которые, дойдя до Волги, оторвались от противника, положили начало новому большому народу, который во II–III веках завоевал пол-Европы, — гуннам.
А что же было в это время в степях современной Монголии? Какие племена и народы заселили покинутые хуннами склоны Хэнтея и Монгольского Алтая? В источниках сведений так мало, что можно с уверенностью сказать — эта страна запустела. Но мало констатировать факт, надо его объяснить, и для этой цели на помощь историку приходит физическая география. Палеонтологические исследования в Центральной Азии установили, что процесс усыхания степей был прерван периодом увлажнения в сравнительно недавнее время{22}. Историческая наука не только подтверждает этот вывод, но и позволяет уточнить дату указанного увлажнения.
Путешественниками отмечено, что монгольская степь заселена предельно густо. Это надо понимать в том смысле, что наличие пресной воды лимитирует развитие скотоводства, т. е. скота там столько, сколько можно напоить из имеющихся родников. Где только есть свежая воды — там стоит юрта и пасутся овцы. Если источник иссяк — скотовод должен либо умереть, либо покинуть родную страну, ибо в те времена переход на искусственное орошение степей был технически неосуществим.
Следовательно, эпохе усыхания должно соответствовать переселение кочевников из середины степи к ее окраинам. Это явление наблюдается во II–III веках н. э. Хунны не вернулись на родину; тоба с берегов Керулена перекочевали на берега Хуанхэ; оазисы «Западного края» захирели; сяньбийцы, овладев степью до Тарбагатая, не заселяли ее, а распространялись по южной окраине Гоби до Тянь-Шаня. Можно подыскать объяснения для каждого из этих фактов в отдельности, но не для их совокупности, хронологического совпадения и неповторимости ситуации. Если даже все это случайности, то сумма их — уже закономерность.
Поделиться книгой: