Повести о чекистах

— А вы долго были в Японии?

— Я служил в отдельном авиационном отряде при советской части Союзного Совета для Японии. Отряд дислоцировался на небольшой станции. Как и другие пилоты, я летал в Японию, мы перевозили грузы и пассажиров.

— Степан Ильич, как японцы относились к русским? — спросил я.

— У меня сложилось такое впечатление: первые месяцы японцы находились как бы в шоковом состоянии. «Япония никогда не проигрывала войны, Японию можно победить, лишь убив последнего японца», — говорили они. И вдруг сам божественный император объявил о безоговорочной капитуляции. Это им было трудно понять. Оправившись от шока, начали безудержно хвалить Соединенные Штаты, как самую богатую, самую демократическую и самую культурную страну. К русским относились с большой подозрительностью.

— А как американцы относились к нашим? — спросил я, поправляя ремень карабина на плече.

— Очень хорошо, по-дружески. Но ведь мы все чего-то боимся. Внеслужебные встречи с американцами нам категорически запрещались. Помню, со мной был такой случай. Однажды я прилетел в Токио, приземлился, кажется, на аэродроме Ацуги, километрах в сорока от столицы. Едва я успел выйти из самолета, ко мне подошли два американца, один из них прекрасно говорил по-русски. Они передали мне приглашение полковника Раца — коменданта пятого воздушного флота США — приехать к нему на праздничный обед. Мы с ним нередко встречались по службе, у нас были добрые отношения. Я отказался, сказавшись больным. Через час приехал врач от полковника Раца, чтобы оказать мне необходимую помощь. Вот какая чуткость! Но, понимаете, в каком дурацком положении я-то оказался. Врач, конечно, сразу все понял, сказал, что ничего страшного нет, и повторил приглашение. Тогда я сослался на срочные дела, сел в автомашину и спешно уехал с аэродрома в гостиницу.

— Тут вы, наверное, зря струсили.

— Черт его знает! Докажи потом, что ты не верблюд. — Сарычев приостановился и стал всматриваться: в мелколесье, у подножия горы, промелькнула косуля. Охваченные охотничьим азартом, мы ускорили шаги. Тут уж было не до разговора. Мы подходили с наветренной стороны, поэтому косули очень скоро учуяли нас и побежали. Изящные козочки легко прыгали над кустами тамариска, издали казалось, что они плывут стилем брасс, и стрелять на таком расстоянии не имело смысла: попасть не попадешь, а перепугаешь зверье во всей округе.

— Придется сделать большой круг, чтобы незаметно подойти к ним против ветра, — сказал Сарычев, забирая влево.

Дождей давно не было, и сапоги гулко стучали по прокаленной и пересохшей земле, как по асфальту. Ковыли здесь были редкие и низкорослые.

Косули отбежали километра три и остановились.

Мы подобрались с подветренной стороны метров на триста. Козы вдруг встрепенулись и опять поплыли над кустами. Я и Сарычев выстрелили, как по команде. Одна косуля подпрыгнула выше других и тут же рухнула.

Была она не очень крупная, всего весу-то в ней килограммов двадцать вместе с потрохами. Сарычев вынул охотничий нож, выпустил косуле кровь и, взвалив еще теплую тушу на плечи, направился к машине. Я остался, надеясь на удачу.

Как потом рассказывал Сарычев, уложив косулю на мешковину в автомашине, он вернулся на то место, где оставил меня, но не нашел: преследуя косуль, я поднялся высоко по склону горы. Около семи часов вечера все собрались возле «виллиса».

Домнин и Щербинин, оказывается, весь день бродили за стадом архаров, которые были так осторожны, что ближе двух-трех километров не подпускали.

Охота, по общему мнению, была неудачной. Разделали тушу, куски мяса уложили в брезентовый мешок. Домнин предложил сварить свеженины, но кто-то возразил, сославшись на позднее время.

— Друзья мои, всех вас приглашаю к себе, моя супруга — великая мастерица по шашлыкам, — предложил Сарычев.

На его предложение никто не отозвался. Слегка подкрепившись запасами, прихваченными из дому, отправились в обратный путь.

Цель моей поездки на охоту, можно сказать, оправдалась, хотя ничего примечательного выяснить не удалось. Собственно, я и не рассчитывал на большие успехи. Однако из личных наблюдений я сделал вывод, что Домнин, Сарычев и Щербинин находятся в дружеских отношениях, обращаются друг к другу на «ты», очевидно, встречаются в домашних условиях. Это мы могли как-то учесть в нашей работе.

А вот признание командира авиаэскадрильи о том, что он в Японии имел контакты с американскими офицерами, привлекло мое внимание. Правда, я несколько скептически оценивал свои подозрения. «Будь Сарычев шпионом, он вряд ли стал бы рассказывать о тех встречах, — думал я. — О каких встречах? — тут же я спрашивал себя. Он говорил только о служебных контактах. Не исключено, что были и неделовые встречи, о которых Сарычев умалчивает и хочет отвлечь мое внимание от них рассказами о служебных встречах. Все равно, убеждал я себя, ему выгоднее было вообще не говорить об этом. Он же знает, что я работаю в Особом отделе. Впрочем, как знать, возможны различные варианты.

Запутавшись в своих размышлениях, я на какое-то время забыл о Сарычеве.

Когда же доложил о своих подозрениях Владимиру Васильевичу, тот дал распоряжение проверить Сарычева по Дальнему Востоку.

Я разослал необходимые запросы, просил дальневосточных коллег установить бывших сослуживцев Сарычева и опросить их о его связях с американскими офицерами и о поведении в Японии.

Поинтересовался его делами на объекте. Вышестоящие начальники характеризовали Сарычева как исполнительного командира, требовательного к себе и подчиненным. В подтверждение этого вывода они приводили такой факт: наиболее сложные и ответственные задания Сарычев старался выполнять лично, хотя в авиаэскадрилье есть опытные пилоты.

Подчиненные же Сарычева, напротив, усматривали в этом недоверие к ним и карьеристские замашки со стороны командира авиаэскадрильи.

Однажды я встретился с заместителем Сарычева подполковником Корнеевым Иваном Иннокентьевичем.

Поговорили о том о сем, и я, как бы между прочим, спросил его о Сарычеве.

— Командир он неплохой, — сказал Корнеев, — но его не любят. Как-то один летчик в порыве гнева бросил ему в лицо: «Неужели вы не видите, товарищ подполковник, вас не терпят, не любят». «Я не девушка, чтобы меня любить, — отрезал Сарычев, — пусть лучше выполняют мои задания». Конечно, командир должен быть требовательным, но плохо, когда настойчивость переходит в упрямство. — Корнеев ответил на телефонный звонок, дал какие-то указания и продолжал: — Недели две тому назад был такой случай. Мне сообщили, что в секторе «Н» совершил вынужденную посадку наш самолет, связь с ним потеряна. Я дал соответствующие распоряжения и доложил о происшествии Сарычеву, как только он появился в эскадрилье. «Когда это произошло?» — спросил он. «Последнее сообщение от пилота получено минут двадцать тому назад», — сказал я. «Что вы предприняли?» — «Приказал старшему лейтенанту Куколеву немедленно вылететь туда. Договорился с медчастью, чтобы послали врача». — «Отмените приказ! Вы что, не знаете, полеты над сектором «Н» запрещены? Это надо согласовать со штабом части. Я договорюсь с полковником Щербининым и полечу сам», — сказал Сарычев. «Но все уже задействовано!» — «Отмените приказ!» — потребовал Сарычев тоном, не допускающим возражения. «Есть!» — ответил я. А что мне еще оставалось? Сарычев переоделся в рабочую форму — она у него постоянно висит в кабинете, — поехал в штаб, там все согласовал, прихватил с собою врача.

Корнеев назвал фамилию врача, молодой женщины, недавно прибывший на объект.

— Тревога оказалась напрасной, — продолжал Корнеев. — Заклинило руль, и летчик сделал вынужденную посадку на опаленной суховеем, ровной, как футбольное поле, степи.

— И что вы усматриваете в этом факте? — спросил я, когда Корнеев закончил рассказ.

— Что усматриваю? Такое усматриваю, о чем даже вам сказать боюсь, — смущенно проговорил Корнеев.

— Говорите, не бойтесь.

— Понимаете, какое дело, Максим Андреевич. Получается, что я вроде оговариваю своего начальника, хочу бросить тень на него… Ладно! — тряхнул головой, отбросив со лба нависший чуб. — Сарычев рассказывал мне, что он бывал в Японии, встречался там с американцами. Злые языки говорят, что встречи носили не только служебный характер…

— А кто говорит?

— Мне рассказывал подполковник Чижов, летчик, сейчас служит в Уральском военном округе.

— Ну и что?

— Дальше идет моя фантазия. Я увязываю факты: японские встречи Сарычева и его нынешние действия. Полеты над сектором «Н» запрещены… А что, если Сарычев воспользовался случаем с аварией самолета, чтобы заглянуть в сектор «Н»?

— Ваша фантазия, говорите? Не дай бог, чтобы эта фантазия оказалась реальностью, — сказал я, поблагодарил Корнеева за беседу и предупредил:

— О ваших подозрениях прошу пока никому не говорить.

— Ну что вы, товарищ Лавров, — разве я не понимаю.

«Фантазия» подполковника Корнеева была неожиданной для меня, хотя еще до разговора с ним у меня возникло решение поинтересоваться поведением Сарычева на объекте. Но до встречи с Корнеевым я все же те очень верил своим подозрениям: обращался к Сарычеву по служебным вопросам, ездил с ним на охоту, правда, не без умысла, — и вдруг такой вывод. Может быть, мои личные впечатления, думал я, мешают мне делать беспристрастные выводы о нем? Но преждевременные выводы тоже опасны, возражал я самому себе, они могут заставить подгонять факты под выдвинутую версию. Нужны факты, собрать как можно больше фактов, только тогда делать заключения. По своему многолетнему опыту я также знал, что слишком «убедительные» и «очевидные» факты часто оказываются ложными, а предвзятые мнения обманчивыми, уводящими в сторону от истины.

Неожиданный и, возможно, поспешный вывод заместителя командира авиаэскадрильи удивил и Павлова. Целый вечер мы с майором обсуждали наши дальнейшие действия. Одно не вызывало сомнения: сведения, поступившие на Домнина и Сарычева, заслуживают самого серьезного внимания, и с ними надо глубоко разобраться. Мы почти были уверены в том, что кто-то из них является агентом Джи-ту. Но кто именно? А может быть, оба и действуют спаренно? Такой случай тоже полностью нельзя исключать.

5

Погода резко испортилась. По степи, точно сказочные привидения, скакали столбы черно-желтой пыли. В деревне вихри называют чертовой свадьбой. В такую погоду жизнь в степи замирает: суслик не пробежит, птица не вспорхнет. Привыкшие ко всему, травы низко клонятся к земле, будто боятся, что вихрь вырвет их с корнем и унесет в безвестную даль на погибель.

Даже через плотно закрытые двойные рамы порывистый ветер проникал в помещение; подоконники покрылись толстым слоем пыли.

Не успел я разложить бумаги, позвонил начальник отдела и попросил зайти к нему.

Владимир Васильевич стоял у окна и через тонкие прутья решетки смотрел на «чертову свадьбу».

На нем была полевая военная форма — «хэбэ», как мы ее называли: хлопчатобумажные гимнастерка и бриджи, через плечо — портупейный ремень. Оказывается, он вместе с командиром части уже побывал в каком-то подразделении.

— Садись, Максим, — пригласил Павлов, возвращаясь к письменному столу и раскрывая известную папку. — Вчера получен ответ из Владивостока, — он протянул мне документ.

В письме подтверждалось, что подполковник Сарычев С. И. с апреля сорок шестого до сентября сорок седьмого года служил в авиационном отряде при советской части Союзного Совета для Японии, лично совершил тридцать семь вылетов из Владивостока в Токио. Компрометирующих материалов на Сарычева не было.

Для сведения сообщалось, что полковник Бек, упоминаемый в показаниях бывших сослуживцев Сарычева, являлся начальником русской секции штаба Макартура, эмигрант из России. Полковник Рац был комендантом пятого воздушного флота американской армии.

К письму были приложены протоколы опросов капитана Борисова и капитана Кондырева, служивших в том же авиационном отряде.

Борисов рассказывал, что он в качестве второго пилота вместе с Сарычевым несколько раз летал в Японию. По делам службы Сарычев сталкивался с американскими офицерами — полковником Беком и полковником Рацем. Об их встречах вне служебной обстановки Борисову не было известно.

Капитан Кондырев показал, что Сарычев, возвращаясь из поездки в Токио, привозил вещи американского и японского производства. Тогда это не вызывало никаких подозрений, потому что и другие наши офицеры привозили ценные вещи из Японии. Сейчас, по словам Кондырева, ему кажется, что Сарычев привозил вещей больше, чем их можно было приобрести на имевшиеся у него ограниченные запасы валюты.

— Тут что-то есть! — воскликнул я. — Может быть, и прав Корнеев с его «фантазией». Вы не согласны, Владимир Васильевич? — спросил я, заметив недоверие во взгляде майора.

— Пока одни подозрения. А на основании подозрений можно лишь жену упрекнуть в неверности. И то нехорошо, — Павлов улыбнулся, и я понял, что в душе он все же согласен со мною. — Вот если бы удалось получить сведения о встречах Сарычева с Беком вне службы, это имело бы значение. Но и в таком случае нам нелегко было бы доказать, что Сарычев поддерживал с ним преступную связь.

— Напомню ваши слова, Владимир Васильевич, — сказал я, улыбаясь, — шпион должен добывать, хранить и передавать информацию. На какой-то из этих стадий мы схватим его за руку.

— Мне думается, реальный успех нас может ожидать на третьей стадии: связь — самое уязвимое звено в цепи «агент — разведка»… Одно ясно, Максим, теперь каждый шаг Сарычева и Домнина должен быть у нас на контроле. Подумайте, как это организовать, потом посоветуемся.

— Хорошо, Владимир Васильевич, я с нетерпением жду ответа из Особого отдела военного округа, там должны опросить Чижова. Ведь Корнеев прямо заявил: подполковник Чижов рассказывал ему, что встречи Сарычева с американскими офицерами носили не только служебный характер…

— Посмотрим, посмотрим, — опять недоверчиво, как мне показалось, проговорил майор.

Просматривая поступившую почту, Владимир Васильевич остановился на ярко-желтом листке. Это была короткая справка МИД. В ней подтверждалось: Валентин Иванович Мамкин действительно около двух лет работал в Советском консульстве в Лос-Анджелесе, зарекомендовал себя исполнительным и трудолюбивым работником.

Сигналы в отношении Домнина и Сарычева, подумал майор, отвлекли наше внимание от Мамкина. Хотя справка МИД снимала подозрения с него, проверку Мамкина надо было довести до конца.

— Максим Андреевич, как идет проверка Мамкина? — спросил Павлов, когда я зашел к нему.

— Жду сообщения о результатах проверки по МИД.

— Ответ получен, ничего определенного. Как он сейчас ведет себя?

— Обычно. Только странно, в первую субботу прошлого месяца он никуда не выезжал. Не предупредил ли его Каретников?

— Не должен. Ну что будем делать с Мамкиным?

— Нужно ехать в Краснореченск, на месте быстрее разберусь.

— Одобряю, Максим Андреевич, готовьтесь, в вашем распоряжении пять дней.

— Вы имеете в виду первую субботу? Тогда четыре дня: мне нужно выехать туда хотя бы на сутки раньше.

В пятницу на рейсовом автобусе я приехал в Краснореченск и с помощью товарищей из горотдела МГБ установил: Мамкин останавливается у молодой одинокой женщины Синеоковой, живущей вместе с престарелым отцом в собственном доме и работающей медсестрой в военном госпитале. Как потом выяснилось, до самого отъезда из Краснореченска Мамкин никуда не отлучался из дома Синеоковой.

В тот же день я и старший лейтенант — оперативный работник горотдела — посетили военный госпиталь.

Начальник госпиталя, тучный мужчина с двойным подбородком и толстенным животом, видимо, дремал, хотя было начало рабочего дня. Он проснулся от стука в дверь, обеспокоенно оглядывал то меня, то моего товарища: не мог взять в толк, чего хотят от него офицеры.

— Извините, сердце, да это вот, — начальник сделал круговые движения возле живота. — Ночью не могу уснуть, а днем… Я слушаю вас, товарищи, — проговорил он, успокоившись.

— Всякая беседа начинается со знакомства, — шутливо заметил я. Знакомясь, начальник госпиталя назвался майором медицинской службы.

Он рассказал о госпитале, о чудодейственных операциях, которые смело проводят работающие в госпитале хирурги.

Я понял, что нам не переслушать разговорчивого майора, и прямо спросил, работает ли в госпитале медсестра Синеокова.

— Синеокова? Людочка? Работает. Боевая дивчина! — майор вдруг оживился, и в голосе его зазвучали нотки гордости за свою сотрудницу. — Фронтовичка! Орденов и медалей — не счесть. А характер — у-у! Железный характер!

— Мы хотели бы поговорить с ней, — сказал я. — Как это можно сделать?

— Очень просто. Я приглашу ее сюда и оставлю вас. — Майор задрал длинный рукав халата и посмотрел на часы. — У меня начинается обход. Вас устраивает такое решение?

Майор набрал двузначный номер телефона.

— Людочка? В моем кабинете два очень симпатичных молодых человека, они хотят познакомиться с тобою. Зайди, пожалуйста!

Вошла молодая круглолицая женщина, с ясными карими глазами. В ее походке и стройной фигуре чувствовалась уверенность: мол, знаю, что красива; любуйтесь, великодушно разрешаю.

Мы поднялись, как по команде.

— Ну, я удаляюсь, — проговорил начальник госпиталя ни к кому не обращаясь и пятясь к двери.

— И правда, симпатичные ребята, — пошутила Синеокова. — Только что мне делать сразу с двумя? Это ведь как в частушке: тут уж я уж растерялась, тут уж я уж не могу…

— А мы пужливые, по одному не ходим, — в тон ей ответил я.

— Ой ли!

— Людмила Ивановна, у нас к вам есть разговор, — уже серьезно сказал я, представившись — Расскажите, пожалуйста, о своей жизни.

— О моей жизни? — смущенно переспросила Синеокова. — Почему вдруг заинтересовала вас моя тихая жизнь? О ней и рассказывать нечего: вся как на ладошке.

— Такая уж служба у нас, Людмила Ивановна, всем приходится интересоваться, — пояснил старший лейтенант.

— Ну раз служба, извольте. — Синеокова села, одернула юбку, поправила темные, коротко подстриженные волосы. — Родилась двадцать шесть лет тому назад в Томской области. Перед войной окончила десять классов потом шестимесячные курсы медицинских сестер. Всю войну была на фронте, четыре года работаю здесь. Вот и вся моя жизнь… Что конкретно вы хотели бы знать, спрашивайте.

— Вы член партии?

— Беспартийная.

— Награды?

— Ордена Отечественной войны второй степени и Красной Звезды, шесть медалей.

— Скажите, Людмила Ивановна, вы давно знакомы с Валентином Мамкиным? — спросил я, всматриваясь, какое впечатление произведет на Синеокову этот вопрос.

— С сорок третьего года, — сказала Синеокова. Брови ее удивленно взметнулись.