— Мы зрим! Мы зрим! — отвечали им из толпы зрителей.

Следом двигались новые танцоры, но эти уже пребывали в состоянии безумного горячечного экстаза. Они метались по всей ширине улицы из стороны в сторону, как будто с тротуаров их хлестали жгучие огненные бичи, и испускали короткие нечленораздельные вопли, напоминавшие визг обезумевших животных. Когда они прошли, появилась пара угрюмых величавых скандаров; осторожно ступая, они несли на крепком деревянном шесте Ковчег Мистерий, где, как говорили, хранились наиболее почитаемые и ценные реликвии, которые не должны открываться человеческому взору вплоть до самого конца времен.

И наконец, в великолепной сверкающей колеснице черного дерева, сплошь инкрустированного серебром, явилась устрашающая фигура верховного жреца, Провозвестника Мистерий — обнаженного мужчины феноменального роста, костлявое тело которого было окрашено наполовину в черный, наполовину в золотой цвет. Лицо его скрывалось под маской, а голову венчало резное изваяние ужасной собачьей морды с желтыми глазами, широко раскрытой пастью и стоящими торчком острыми ушами. В одной руке Провозвестник Мистерий держал тонкий жезл, обвитый золотыми змеями с раздутыми шеями и красными сверкающими глазами, а в другой — ременный кнут.

Проезжая вдоль выстроившихся толп, он в знак благословения непрерывно кивал головой направо и налево, а время от времени сплеча хлестал зрителей кнутом. Люди приветствовали его радостными воплями и падали перед ним ниц — сотни, тысячи простых обывателей Сайсивондэйла, здравомыслящих тружеников, сейчас, пребывая в экстазе, всхлипывали, визгливо хохотали, обливались слезами, подпрыгивали, как безумные, воздевали руки к небу и пронизывали взглядами пустынную ширь в ожидании знамения, свидетельствующего о высшем милосердии. Струйки слюны стекали по их подбородкам, глаза закатывались так, что порой были видны одни лишь белки.

— Спасите нас! — кричали они. — Спасите нас!!!

Но от чего они стремились спастись и кто, по их представлениям, должен был принести им спасение, в этой мятущейся толпе, протянувшейся вдоль Большого Алаизорского бульвара, могли сказать лишь немногие, а может быть, и никто не мог.

В тот же самый день в продуваемом всеми ветрами городе Сефараде, что разлегся на вершине большого холма на западном побережье Алханроэля, группка магов, облаченных в шафранного цвета ризы, ярко-пурпурные стихари и желтые башмаки, держала путь к скале, известной в округе под названием Кресло лорда Залимокса, откуда открывался широкий вид на вечно бурлящие воды Внутреннего моря. Это были пятеро мужчин и три женщины человеческой расы, все высокие и представительные; облик и манеры позволяли безошибочно определить их благородное происхождение. Их лица были раскрашены голубой пудрой, а глаза обведены ярко-алыми кругами. В руках все они держали длинные белые жезлы из ребер морского дракона, сплошь покрытые резьбой, изображавшей мистические руны. Считалось, что это была письменность Старших богов.

За магами длинной неровной цепочкой тянулись обитатели Сефарада, бормотавшие молитвы, обращенные к неведомым древним богам. Направляясь к морю, они вновь и вновь делали руками знак морского дракона: шевеление пальцев должно было символизировать взмахи широких кожистых крыльев, а изгибание запястья — движение могучей шеи.

Многие из тех, кто следовал за магами к Креслу лорда Залимокса, относились к расе лиименов. Они составляли самую тихую и незаметную часть населения города; хрупкие человечки с грубой шершавой кожей. С их темных плоских лиц, ширина которых превосходила высоту, смотрели три круглых глаза, сверкавшие, как раскаленные угли. Эти простые рыбаки и крестьяне, дворники и разносчики сосисок уже на протяжении многих веков считали обитавших в морях Маджипура нелетающих драконов с широкими крыльями полубожественными существами. По их верованию, драконы занимали промежуточное положение между населявшими планету смертными созданиями, принадлежавшими к множеству различных гуманоидных и негуманоидных рас, и богами, которые некогда владели гигантской планетой, но давным-давно по неведомым причинам покинули ее, направившись неведомо куда. Они верили, что в один прекрасный день эти боги вернутся, чтобы вновь вступить во владение тем, что принадлежит им по праву. И сейчас кучка — пятьдесят, а может быть, и сто — лиименов из Сефарада торопилась на берег моря, чтобы умолять своих отсутствующих богов поторопиться с возвращением.

Но сегодня они были не одиноки. По городу пронесся слух о том, что стая морских драконов должна нынче подойти чуть ли не вплотную к берегу. Это было потрясающе само по себе, ибо мало кто мог припомнить, когда еще пребывающие в бесконечных странствиях драконы подходили к этому побережью Алханроэля настолько близко, чтобы их можно было рассмотреть с земли. А слухи о том, что эти гигантские существа имеют мистическое происхождение и обладают способностью сообщаться с теми самыми таинственными древними богами, о которых на протяжении долгих лет талдычат лиимены, усиливали всеобщее возбуждение. Эти слухи охватили все расы, населявшие город, с такой же скоростью, с какой огонь в ветреный день охватывает высохший кустарник. В цепочке пилигримов, упрямо карабкавшихся на прибрежные скалы, чтобы попасть на берег, были люди, хьорты, гэйроги и даже несколько вруунов и су-сухирисов.

А далеко в море сегодня можно было различить какие-то тени, контуры, и их вполне можно было принять за очертания драконов.

— Я вижу их! — в изумлении и восторге прокричал соседу один из паломников. — Чудо! Драконы здесь!

Возможно, они действительно приближались? Плывущие в морской дали горбатые серые тени, похожие на большие бочки. Широко распростертые над водой темные крылья. Драконы? Да, может быть. А может быть, обман зрения, порожденный игрой солнечных бликов среди пенистых гребней волн.

— Я вижу их! Вижу! — продолжали на разные голоса вопить паломники. Каждый из них набирался уверенности от соседа и в свою очередь заражал его собственной убежденностью.

На самой вершине скалы, известной под названием Кресло лорда Залимокса, маги в шафранных одеяниях и ярких шелковых стихарях один за другим воздели горе свои жезлы из гладкой белой кости, уставили их в море и исполненными величайшей торжественности голосами принялись выпевать слова никому не ведомого языка:

— Маазмурн… Сейзимур… Шейтун… Сепп!

Из собравшейся близ воды толпы давних приверженцев этой веры, новообращенных и просто любопытных вырвался ответный многоголосый крик:

— Маазмурн… Сейзимур… Шейтун… Сепп!

А с моря, как всегда, доносились ритмичные шелестящие вздохи прибоя, которые каждый из собравшихся богомольцев был волен истолковать как ему заблагорассудится.

В Дюлорне, изумительном, искрящемся алмазным блеском городе, возведенном из полупрозрачного камня на западе Зимроэля гэйрогами — похожими на рептилий существами — были отменены представления, проходившие в Непрерывном цирке. В это тревожное время колоссальное круглое здание служило более высоким, святым целям.

Все здания Дюлорна, кроме этого, представляли собой легкие искрящиеся творения ничем не сдерживаемой фантазии. Гэйроги возвели Дюлорн из беловатого, почти прозрачного минерала — кальцита — с очень высокой степенью преломления. Они с замечательным искусством создали из него изящные башни прихотливых форм, обильно изукрашенные, с многогранными выступами и готовыми взлететь в небо контрфорсами и аркбутанами, стройными шпилями и удивительными диагональными амбразурами — и все это сверкало и переливалось, словно было постоянно залито лучами полуденного солнца.

Одно лишь здание Непрерывного цирка, расположенное в восточной части города, представляло собой очень простой с виду круглый барабан высотой в девяносто футов и такого диаметра, что туда могли легко вместиться несколько сотен тысяч зрителей. Поскольку гэйроги с похожими на змей волосами и раздвоенными языками спали по несколько месяцев кряду, а в оставшееся время жадно стремились наверстать упущенные развлечения, в цирке постоянно проходили разнообразнейшие представления. Выступали жонглеры, акробаты, клоуны, дрессировщики, фокусники, левитаторы, пожиратели огня и живых тварей… Каждый номер неизбежно должен понравиться хоть кому-нибудь, и множество артистов — по двадцать, а то и более — одновременно выступали на гигантской арене; непрерывно, каждый час, каждый день года.

Но сейчас вся эта масса развлечений уступила место цирку иного рода. В городе потрясающей, единственной в своем роде красоты с некоторых пор возникло новое отношение к телесному уродству: его стали воспринимать как воплощение чего-то божественного. И теперь со всех концов Маджипура сюда везли самых разных монстров, чтобы поклоняться им и умолять вступиться за народ перед темными силами, надвигающимися на мир.

По арене цирка, горделивые, словно полубоги, расхаживали карлики и гиганты, горбуны и гномы, полоумные и живые скелеты, туго обтянутые кожей — образчики всевозможных врожденных деформаций, жалкие порождения несчастных родителей. Здесь были представлены все страшилища, когда-либо являвшиеся людям в кошмарах, немыслимые чудовища, создания с настолько фантастическим обликом, что и вообразить невозможно: люди, гэйроги, скандары, хьорты… Монстры не были разделены по расам, все шли вперемешку: два гэйрога, сросшиеся спинами от плеч до ягодиц, причем их тела были вывернуты так, что головы были обращены лицами одна к другой, а ноги смотрели в разные стороны; лишенная костей женщина, руки которой по-змеиному извивались во всех направлениях; мужчина, чью рыжеволосую голову украшал оранжевый птичий клюв, загнутый, как у милуфты, но куда более острый и опасный на вид; и другой мужчина, тело которого в ширину было больше, чем в высоту, а руки походили на недоразвитые ласты; четверка тощих лиименов, связанных друг с другом длинной пуповиной, похожей на черную веревку; человек с одним огромным глазом посреди лба и другой — с одной ногой, подобно пьедесталу начинавшейся от обоих бедер; и еще один — со ступнями на руках и кистями рук, росшими из щиколоток..

Все эти создания по очереди демонстрировались каждому сектору колоссального зрительного зала: арена плавала в огромном бассейне, наполненном ртутью, и, приводимая в движение скрытыми механизмами, медленно вращалась, совершая полный оборот за час с небольшим. Во время регулярных представлений цирка зрители, занимавшие места в бесчисленных ярусах, разбегавшихся концентрическими окружностями от сцены до самого потолка огромного барабана, спокойно сидели на своих местах, а вращающаяся арена постепенно представляла им всех выступавших.

Но сейчас на арене происходило религиозное таинство. И потому зрителям было позволено то, что никогда не допускалось на обычных представлениях: спускаться с трибун на сцену. Отряд стражников-скандаров поддерживал порядок; резкими ударами длинных дубинок они заставляли взволнованных богомольцев, сорвавшихся с мест, выстраиваться в очереди и поторапливали тех, кто уже получил желанное благословение и должен был уступить место следующим. Медленно, терпеливо присутствовавшие пробирались на возвышение, преклоняли колени перед тем или иным уродцем, благоговейно прикасались к его колену, или ступне, или краю одежды и уходили прочь.

И лишь в пяти точках, находившихся на равном расстоянии одна от другой, — на остриях огромной воображаемой звезды — среди этого несчетного множества чудищ и их поклонников можно было найти островки свободного пространства. Там обретались существа, обладавшие наивысшей святостью из всех; гермафродиты — создания, сочетавшие в своем теле признаки и мужской и женской природы и таким образом воплощавшие единство и гармоничность космоса. Сохранение этой гармонии было предметом самых страстных чаяний всех обитателей Маджипура.

Никто не имел представления о происхождении гермафродитов. Кое-кто утверждал, что родиной их является Триггойн, полумифический город, расположенный в северных пределах Алханроэля, где, по легендам, обитали исключительно волшебники. Некоторые где-то слышали, что они пришли из Тиломона, или Нарабаля, или Ни-мойи, или еще какого-то города на Зимроэле. Было мнение, согласно которому они явились из Нату-Горвину, что на отдаленном Сувраэле — правда, тем, кто так говорил, сразу же возражали, что они происходят из одного из великих городов Замковой горы. Так что единого мнения о том, откуда гермафродиты приходят в мир, не было. Однако подавляющее большинство пребывали в убеждении, что все они родились одновременно от ведьмы, которая оплодотворила самое себя без постороннего участия, с помощью одних лишь могущественных заклинаний.

Гермафродиты были хилыми, бледными, маленькими существами, ростом не выше детей, но при этом их тела обладали всеми внешними признаками зрелости. У троих были нежные женские лица, определенно женские, хотя и небольшие, груди и в то же время хорошо развитые мужские гениталии. Оставшиеся двое имели мужские торсы: мускулистые, поросшие курчавыми жесткими волосами, с широкими плечами и плоской грудной клеткой, но тем не менее плавные линии бедер и пухлые округлые ягодицы, а там, где ноги соединялись, не было и намека на мужские органы размножения.

Обнаженные, безразличные, они весь день и всю ночь демонстрировали себя в пяти вершинах невидимой звезды, надежно огражденные от изумленных, жаждущих чудес толп народа линиями холодного алого колдовского пламени, через которые никто не осмеливался переступить, и отрядами вооруженных дубинками невозмутимых и непреклонных скандаров.

Словно пришельцы из какой-то совершенно иной сферы бытия, гермафродиты отстраненно взирали на проходившие неподалеку от них толпы народа. Испуганные неведомым будущим жители Дюлорна день и ночь нескончаемым потоком текли через барабан Непрерывного цирка; тысячи, сотни тысяч поклонялись священным чудовищам, умоляюще протягивали руки к бесстрастным гермафродитам и отрывисто выкрикивали мольбы срывающимися от волнения голосами, настолько визгливыми, что, казалось, способны были проткнуть само небо. Богомольцы беспрестанно повторяли те же слова, что обращали к небесам участники шествия по улицам Сайсивондэйла: «Спасите нас… Спасите нас…»

Далеко к югу от Дюлорна, в сердце огромного Зимроэля, располагался населенный людьми город Нарабаль, где не знали, что такое зима, где буйная растительность чувствовала себя в полной безопасности под защитой густого, влажного, теплого воздуха и где процветал культ флагеллантов. Мужчины в белых одеждах, перекрещенных широкими желтыми полосами, бешеными прыжками носились по улицам, потрясая мечами, булавами и кинжалами. Время от времени они неожиданно останавливались, склоняли головы так, чтобы длинные волосы закрывали их лица, и принимались приплясывать сначала на одной, а потом на другой ноге, неистово мотая головами и безжалостно кусая себя за руки, но при этом, казалось, не чувствуя боли. Исполненные дикого веселья, они полосовали свои тела ножами или же подставляли обнаженные спины женщинам, которые хлестали их плетьми, сделанными из гибких лоз сокки с вплетенными в них тяжелыми бабками блавов. На мостовых блестели лужи крови, которую смывали и уносили прочь струи благодатных нарабальских дождей.

— Ямагай! Ямага! — непрерывно выкрикивали флагелланты. Никто не знал значения этих слов, но окружающие были убеждены, что в них кроется великая мощь и эти люди остаются нечувствительными к боли от ножей и плетей, пока кричат: «Ямагай! Ямага! Ямагай! Ямага!»

Кровь буйволов-бидлаков — вот чем надеялись очиститься жители находившейся в семи тысячах миль к востоку от Дюлорна блистательной Ни-мойи, величайшего из городов западного континента. Сотнями они набивались во вновь выкопанные подземные святилища и, тесно прижимаясь друг к другу плечами, жадно вглядывались сквозь частые решетки вверх, где стояли, распевая, маги в богатых ритуальных облачениях и золотых шлемах, увенчанных трепещущими султанами в виде крестов из красных перьев. А на решетки заводили медлительных толстоногих бидлаков: сверкали длинные ножи, и кровь яркими струями текла вниз, на молящихся, которые, грубо отталкивая друг друга, стремились подставить запрокинутые лица под алый поток, поймать кровь губами, набрать ее в ладони, смочить ею глаза, размазать кровь по одежде… С нечленораздельными криками безумной радости они принимали кровавое причастие; от него кружились головы, воспламенялся дух. А потом они поднимались наверх; одни, приплясывая, уходили в неизвестном направлении, другие, нетвердо держась на ногах, брели куда глаза глядят, а третьи, видя, как на решетку заводят очередного обреченного бидлака, возвращались в подземный полумрак.

В золотом Сиппульгаре, расположившемся на противоположном конце света, на солнечном стойенском побережье Алханроэля, поклонялись Времени. Люди возносили мольбы безжалостной крылатой змее с ликом хищной всепожирающей джаккоболы, извечно летавшей над миром. Стеная, причитая, распевая, они под гром литавр, режущий уши звон цимбал и похожие на лошадиное ржание вопли труб возили по улицам образ божества, установленный на специальной повозке, сделанной из свежевыдубленной кожи вольванта, натянутой на раму из ярко-зеленой древесины габелы. А вслед за избранными, коим выпала честь везти повозку божества, следовали прочие добрые горожане золотого Сиппульгара, раздетые до набедренных повязок и сандалий; на их потных телах пестрели широкие полосы яркой краски, а лица были неотрывно обращены к небу.

В Банглкоде, расположенном на широком уступе неподалеку от вершины Замковой горы, причиной всеобщего страха являлись затмения лун. Особенно ужасным было исчезновение с небес Великой Луны. Чуть ли не каждую ночь кто-нибудь замечал, что свет одной из лун блекнет, и с выпученными от ужаса глазами, завывая, кидался бежать по улицам. Но в Банглкоде имелись могучие волшебники, чьей специальностью как раз и было возвращение лун в небеса. И, когда народ принимался горестно оплакивать исчезновение лун, эти колдуны выходили на улицы и принимались колотить в медные тарелки, дуть в трубы, испускавшие громкие визгливые вопли, звенеть цимбалами и воздевать к небесам священные жезлы. «Пойте!» — требовали они. Люди принимались петь, и постепенно — не спеша, потихоньку — луна послушно вновь обретала свой утраченный было блеск, а толпы все еще стенающих, но тем не менее радующихся очередному избавлению от злой напасти людей возвращались в свои дома. А на следующую ночь все повторялось снова.

— До чего же тревожное время эта эпоха чудес и таинств, — заметила Кунигарда, Хозяйка Острова Сна, а иерарх Внутреннего храма Табин Эмилда, ближайшая наперсница Повелительницы Снов, в ответ лишь кивнула со вздохом, так как в последние дни они уже не раз беседовали на эту тему.

Обязанностью Хозяйки Острова Сна было еженощно нести умиротворение и мудрость в мысли миллионов спящих, и сейчас она пускала в ход всю имеющуюся в ее распоряжении колоссальную энергию, чтобы вернуть миру покой. Древние аппараты, установленные в рукотворных каменных пещерах, рассылали нежные послания Повелительницы Снов и ее многочисленных помощников по всему свету, чтобы возродить в людях спокойствие, терпение, веру в себя и будущее. Для тревог нет никаких оснований, говорили эти послания. Понтифексы Маджипура умирали уже множество раз, Пранкипин заслужил отдых. Корональ лорд Конфалюм готов к исполнению своих новых обязанностей; его место займет новый корональ, пригодный для этой должности ничуть не меньше, чем Конфалюм; грядущее бытие будет столь же гармоничным, каким оно было прежде, и таким оно пребудет вовеки, ибо мир будет существовать вечно.

Все это леди Кунигарда доподлинно знала и каждую ночь сообщала всему населению планеты. Но ее усилия были тщетны, так как она собственной персоной являлась одним из знамений грядущих перемен, и потому сновидения, посылаемые ею, внушали не меньше тревоги, чем все остальные события, лишь потому, что она самолично присутствовала в них.

Ее пребывание в качестве Хозяйки Острова приближалось к неизбежному завершению вместе с жизнью понтифекса. По давней традиции, власть над островом получала мать короналя или кто-либо из его ближайших родственниц. И потому после воцарения Конфалюма на вершине Острова Сна поселилась его мать. Но Пранкипин пребывал на посту понтифекса столь долго, что мать Конфалюма скончалась, и ей наследовала Кунигарда, старшая сестра короналя. Кунигарда была Хозяйкой Острова Сна уже двадцать лет. И вскоре ей предстояло уступить место принцессе Териссе, матери Престимиона, раскрыть ей тайну древних механизмов, скрытых в недрах острова, а затем удалиться на террасу Теней, где, согласно той же традиции, доживали свой век отошедшие от дел Повелительницы Снов. Всем на свете это было известно, и это было еще одной причиной всеобщего смятения и нестроения в мыслях.

— Я уверена лишь в том, что истина и мир в конце концов восторжествуют, — сказала Кунигарда иерарху Табин Эмилде. — Старый император умрет, на трон сядет новый корональ, а сюда прибудет новая Хозяйка. Возможно, возникнут определенные трудности, но в конце концов все придет в порядок. Я верю в это всей душой.

— И я тоже, госпожа, — ответила Табин Эмилда. Но при этих словах она опять вздохнула и отвернулась в сторону, чтобы Хозяйка не увидела печали и сомнения в ее глазах.

Итак, ничто в мире нельзя было противопоставить магии и всеобщему страху. В тысячах городов устрашающе уверенные в себе маги заявляли: «Вот путь спасения, вот те заклинания, которые спасут мир». А исполненные печали и страха люди, жаждущие спасения от неведомой, но неизбежной опасности, отвечали им: «Да, мы согласны, покажите нам этот путь». Внешние проявления во всех городах были различными, но тем не менее повсюду события происходили в сущности одинаково: процессии, дикие пляски, стоны флейт, завывания труб, знамения и чудеса… бойкая торговля амулетами, многие из которых были просто омерзительными… потоки крови и вина, зачастую смешивавшиеся между собой… благовонные курения, отвратительная вонь, заунывные напевы участников мистерий, заклинание демонов, поклонение богам… яростно сверкающие ножи и страшный свист кнутов. Каждый день что-то новое, неведомое. Такой была жизнь на гигантской планете, населенной мириадами различных существ, охваченных лихорадочной тревогой в ожидании завершения эпохи понтифекса Пранкипина и короналя лорда Конфалюма и наступления эпохи понтифекса Конфалюма и короналя лорда Престимиона.

3

Покои, в которых проживал корональ, когда у него возникала необходимость посетить столицу понтифексата, были расположены на самом глубоком уровне императорского сектора Лабиринта, на противоположной стороне от той, где находилась уединенная опочивальня, в которой лежал, ожидая смерти, понтифекс Пранкипин. Когда принц Корсибар вступил в извилистый коридор, ведущий к апартаментам отца, слева от него из тени беззвучно выступила высокая угловатая фигура.

— Не согласится ли принц уделить несколько мгновений, чтобы выслушать меня? — спросила фигура.

Корсибар узнал говорившего. Это был его личный маг, астролог, толкователь снов и предсказатель судьбы, Санибак-Тастимун, которого принц ввел во внутренний круг своих приближенных. Внешне равнодушный ко всему и холодный в обращении, он принадлежал к расе су-сухирисов.

— Меня ожидает корональ, — ответил Корсибар.

— Я понимаю это, господин, и прошу всего лишь несколько мгновений.

— Но…

— Возможно, это принесет вам большую пользу.

— Тогда ладно, Санибак-Тастимун. Но это должно быть действительно несколько мгновений. Куда мне идти?

Су-сухирис жестом указал на полуоткрытую дверь полутемной комнаты по другую сторону коридора. Корсибар шагнул вслед за собеседником. Они оказались в тесной и пыльной, с низким потолком кладовой, загроможденной метлами, ведрами и прочими инструментами для уборки.

— Это что, склад уборщика, Санибак-Тастимун?

— Это подходящее место для важного разговора, — ответил су-сухирис, закрывая дверь.

Единственным освещением здесь была тусклая лампочка. Корсибар отдавал должное мудрости Санибак-Тастимуна, но ему еще никогда прежде не доводилось находиться настолько близко от су-сухириса, и он ощущал неприятное волнение, граничившее с недоверием. Стройная двухголовая фигура Санибак-Тастимуна возвышалась над ним на добрых семь дюймов, а длинноногому принцу редко приходилось смотреть на кого-либо снизу вверх. От чародея исходил свежий сухой аромат, напоминавший запах опавших листьев, сжигаемых теплым осенним днем. Этот запах не был неприятным, но сейчас, на столь близком расстоянии, казался слишком сильным.

Народ су-сухирисов появился на Маджипуре, по историческим меркам, совсем недавно. В большинстве своем они прибыли благодаря политике, принятой лет шестьдесят тому назад, в начале правления короналя Пранкипина, и возродившей переселение на гигантскую планету народов нечеловеческих рас. Конусообразно сужавшиеся кверху безволосые туловища су-сухирисов переходили в длинную — в целый фут — крепкую шею, на раздвоенной верхушке которой сидели две узкие, похожие на веретена головы. Корсибар сомневался, что когда-либо полностью привыкнет к их странной, на человеческий взгляд, внешности. Но в такие времена было бы безумием не иметь в своем окружении одного-двух надежных некромантов, а с тем, что народ су-сухирисов достиг высшей степени искушенности в искусствах некромантии и предсказания будущего и прочих подобных вещах, были согласны все.

— Ну?.. — нетерпеливо спросил Корсибар. Обычно беседу вела левая голова су-сухириса, и лишь во время прорицаний звучал холодный, четкий голос правой. Но на сей раз обе головы говорили одновременно; их голоса, различавшиеся по тону на половину октавы, звучали вместе так же согласно и разборчиво, как и по отдельности.

— Вниманию вашего отца были предложены тревожные новости, касающиеся непосредственно вас, господин.

— Что, мне грозит опасность? Но если это так, то почему он узнает новости раньше меня?

— Вам ничего не угрожает, ваше превосходительство. Но лишь в том случае, если вы позаботитесь о том, чтобы не пробудить волнения в груди вашего отца.

— Что за волнение? Объяснитесь наконец, — резко бросил Корсибар.

— Если вы припомните, в гороскопе, который я составлял для вас несколько месяцев тому назад, было сказано, что вас в ближайшем будущем ждет величие. «Вам предстоит потрясти мир, принц Корсибар» — вот что я сказал вам тогда. Вы помните это?

— Конечно. Кто же может забыть подобное пророчество?

— А теперь то же самое предсказание было сделано относительно вас одним из оракулов вашего отца. Причем слово в слово: «Ему предстоит потрясти мир». Это, безусловно, не может быть простым совпадением, Пророчество вызвало чрезвычайное беспокойство короналя. Его высочеству предстоит в скором времени расстаться с миром активных действий, и он, конечно, не одобрит никаких потрясений в это время. Эти сведения попали ко мне из заслуживающих доверия источников в ближайшем окружении вашего отца, господин.

Корсибар хотел было взглянуть волшебнику прямо в глаза, но эта попытка не привела ни к чему, кроме мимолетной вспышки раздражения: он не смог решить, в которую из двух пар льдистых изумрудно-зеленых глаз следует смотреть. К тому же ему приходилось задирать голову вверх.

— Я не могу понять, какое же беспокойство могло у него вызвать это предсказание, — напряженным голосом произнес он. — Я не желаю причинять ему какой-либо вред, и он знает об этом. Как я могу сделать что-то подобное? Он мой отец, он мой король. И если мне суждено потрясти мир, то это означает, что свершенные мною большие дела порадуют его. Вся моя прежняя жизнь была наполнена охотой, едой, попойками да азартными играми, но теперь, вероятно, мне предстоит нечто важное — вот о чем, скорее всего, говорит ваш гороскоп. Что ж, тогда крикнем «ура!» в мою честь. Может быть, я проведу морскую экспедицию от одного берега Великого моря до другого или же углублюсь в пустыню и обнаружу там захороненное и всеми забытое сокровище меняющих форму, а может быть… Да кто знает?.. Во всяком случае, не я. Так или иначе, это будет нечто грандиозное, и лорд Конфалюм, конечно, останется очень доволен.

— Я подозреваю, что он опасается какого-нибудь опрометчивого и безумного поступка с вашей стороны, который принесет миру большой вред.

— Что?!

— Да, я уверен в этом.

— Неужели же он относится ко мне, как к капризному ребенку, не желающему задумываться о последствиях своих поступков?

— Он глубоко верит оракулам.

— И все мы тоже. «Ему предстоит потрясти мир…» Прекрасно. Что же здесь говорит о том, что эти слова следует интерпретировать так мрачно? Мир можно потрясти не только дурными, но и хорошими поступками, не так ли? Ведь я не землетрясение, Санибак-Тастимун, которое грозит скинуть замок моего отца с вершины Горы. А может быть, вы скрываете от меня нечто такое, чего я и сам не осознаю?

— Я всего лишь хочу предупредить вас, господин, что его высочество питает подозрения по отношению к вам и вашим намерениям. Когда вы придете к нему, он, возможно, станет задавать вам странные и, на первый взгляд, трудные вопросы, и вам не следует давать ему какие-либо поводы для подозрений.

— Каких подозрений? — воскликнул Корсибар, не скрывая досады. — У меня нет вообще никаких намерений! Санибак-Тастимун, я обыкновенный дворянин! Моя совесть чиста!

Но су-сухирис, видимо, уже сказал все, что хотел. Он «пожал плечами», то есть до половины втянул свою раздвоенную шею в грудную клетку и изогнул в суставах, аналогичных человеческим запястьям, шестипалые руки. Четыре зеленых глаза стали абсолютно прозрачными и ничего не выражали, на резко, угловато очерченных лицах с как будто прорезанными безгубыми ртами невозможно было хоть что-нибудь прочесть. Так что ждать от него помощи в решении проблемы бесполезно.

«Вам предстоит потрясти мир…»

Что бы это значило? У Корсибара и в мыслях не было что-либо потрясать. Все его желания в жизни сводились к весьма незатейливым развлечениям: пошляться по Пятидесяти Городам Замковой горы в поисках тех или иных удовольствий, углубиться в отдаленные глухие уголки и поохотиться на кровожадных диких тварей, пострелять в цель, посоревноваться в гонках на колесницах, проводить длинные ночи в Замке, бражничая и веселясь в кругу товарищей… Что еще у него могло быть в жизни? Да, он был принцем королевской крови, но ни при каких условиях не мог занять более высокое положение, поскольку сыну короналя запрещалось наследовать отцовский трон.

С незапамятных времен младшая монархия традиционно наследовалась через усыновление; так всегда было и всегда будет. Спустя неделю, а может быть, три, когда лорд Конфалюм станет наконец понтифексом, он официально объявит Престимиона Малдемарского своим сыном и наследником, а Корсибар, его настоящий сын, плоть от плоти и кровь от крови, будет сослан в какое-нибудь великолепное поместье неподалеку от вершины Замковой горы. Там ему, так же как и всем другим отставным принцам, предстоит в беззаботной праздности провести остаток жизни — так же бесцельно, как и ее первые двадцать с лишним лет. Такова его судьба, и это было известно всем. Он сам знал об этом с самого детства, с тех пор как смог осознать, что его отец — король.

Зачем же понадобилось Санибак-Тастимуну волновать его сейчас этой пророческой ерундой относительно потрясения мира? И почему, кстати, хладнокровный суровый волшебник принялся напоследок так настоятельно убеждать его отказаться от удовольствий жизни в роскоши и безделье и сообщил о каком-то высшем предназначении? Ведь не мог же Санибак-Тастимун не понимать, что это совершенно невозможно.

«Вам предстоит потрясти мир…» Н-да…

Корсибар нетерпеливым жестом указал Санибак-Тастимуну, чтобы тот отошел в сторону, и вышел в коридор.

Спустя несколько секунд он оказался перед огромной дверью, за которой располагались покои короналя и на створках которой ослепительно сверкали украшавшие их многочисленные золотые инкрустации — эмблемы с изображением Горящей Звезды и монограммы его отца — «ЛКК», которую вскоре должна будет сменить монограмма Престимиона — «ЛПК», Перед дверью стояли три могучих важных скандара, одетые в зеленую с золотом униформу личной охраны короналя. Эти мохнатые четверорукие существа не менее пяти футов в плечах были намного выше Корсибара ростом.

— Корональ вызвал меня к себе, — сказал принц, глядя на них снизу вверх.

Хотя он и был сыном короналя, но в Замке, если его высочество бывал занят со своими министрами и советниками или принимал правителей территорий, охранники зачастую заставляли его ожидать у дверей, как любого другого молодого рыцаря. Сын короналя не имел никакого личного формального статуса, и преимуществом перед ним владели очень многие. Но сегодня охранники сразу же расступились и жестами указали, что он может войти.

Лорд Конфалюм сидел за огромным письменным столом из отполированной до зеркального блеска алой древесины симбаджиндера, стоявшем на возвышении из черного полупрозрачного гелимонда. Три толстые витые свечи черного воска, укрепленные в тяжелых железных подсвечниках, горели ярким оранжевым светом. Воздух был напоен приторно-сладким ароматом благовонных курений; струйки голубовато-серого дыма, клубясь, поднимались из золотых курильниц, стоявших по обе стороны от кресла короналя.

А сам правитель был с головой погружен в составление какого-то заклинания. По всему столу в беспорядке валялись листы и клочки бумаги с записями вперемешку с разнообразными инструментами, имевшими отношение к искусству геомантики — гадания по геометрическим фигурам или контурам на географических картах. Корсибар, всегда имевший под рукой для таких занятий людей наподобие Санибак-Тастимуна, и понятия не имел о назначении большинства этих устройств. Тем не менее он узнал метелочку из прутьев ивы-амматепалалы, при помощи которой гадатель обрызгивал лоб магической водой, просветляющей разум, сверкающие кольца и спирали армиллярной сферы1 и треугольный каменный сосуд, именуемый вералистией — в нем гадающие воскуривали ароматические порошки, увеличивавшие способность проницания будущего.

Корсибар терпеливо ждал, пока его отец, не поднимая головы, занимался, как ему показалось, суммированием длинного ряда чисел. И, когда лорд Конфалюм, видимо, закончил, спокойно сказал:

— Ты хотел видеть меня, отец?

— Еще момент. Один момент…

Корональ три раза провел пальцем в направлении часовой стрелки по рохилье, приколотой к его воротнику. Затем опустил большие пальцы в многоугольный костяной кубок, содержавший какую-то синеватую жидкость, а после прикоснулся ими к векам. Склонив голову и закрыв глаза, корональ пробормотал какие-то слова, прозвучавшие для Корсибара совершенной бессмыслицей, нечто вроде: «Адабамбо, адабамболи, адамбо» — и с силой сжал кончики больших пальцев и мизинцев. Наконец лорд Конфалюм много раз подряд резко выдохнул носом, освобождая легкие, опустил голову на ввалившуюся грудь, ссутулил плечи и закатил глаза.

Корсибар ничуть не меньше других верил в могущество магии. И все же он был удивлен и немного встревожен, увидев своего коронованного отца столь глубоко погрузившимся в эти сокровенные обряды, тратящим на них неведомо сколько своей уменьшающейся с возрастом энергии. Видимо, чересчур много.

Черты лица лорда Конфалюма заострились, кожа посерела, и он казался сильно утомленным, хотя утро еще было в самом разгаре. От внутреннего напряжения над бровями и на щеках появились морщины, которых Корсибар прежде не видел.

Принц и его сестра Тизмет появились на свет, когда годы короналя уже клонились к закату и разница в возрасте между отцом и детьми составила несколько десятилетий. Но, пожалуй, только сейчас она впервые проявилась с такой отчетливостью. Действительно, совсем недавно в вестибюле зала Правосудия корональ показался Корсибару намного моложе, чем сейчас. Хотя принц не исключал, что утреннее поведение отца, под стать молодому мужчине, было не более чем позой, личиной, которую лорду Конфалюму удавалось надевать на себя в присутствии принцев и герцогов, Но в уединении личных покоев во время разговора с сыном сил на это уже не хватало.

При виде столь явной усталости отца у Корсибара сжалось сердце. Он отлично знал, что у короналя и без колдовских упражнений имелось достаточно причин для утомления. В течение минувших сорока трех лет — Корсибару такой срок было трудно даже представить — на короналя лорда Конфалюма было возложено управление всей гигантской планетой. Безусловно, он правил от имени понтифекса, на которого в конечном итоге ложилась вся ответственность за принимаемые решения. Но понтифекс был сокрыт от мира в загадочных глубинах Лабиринта. А короналю приходилось вести публичную жизнь под пристальными взорами всего населения Маджипура, держать открытым двор в Замке на вершине Горы, а кроме того, по традиции каждые шесть-семь лет выходить в мир, отправляться в великое паломничество, являясь собственной персоной перед обитателями каждого из крупнейших городов всех трех континентов.

В ходе каждой из таких великих процессий младший монарх должен был посетить Пятьдесят Городов Замковой горы, переправиться через море, навестить прекрасную столицу Зимроэля Ни-мойю и мрачный Пилиплок с на удивление прямыми улицами, и Кинтор, и Дюлорн, и цветущий Тил-омон, и Пидруид, и неисчислимое множество других отдаленных мест, существование которых представлялось Корсибару скорее легендарным, нежели реальным. Толпы народа взирали на него как на живой символ системы, руководившей бытием этого гигантского мира с самого начала его исторического периода, уже много тысяч лет. И потому не было ничего удивительного в том, что лорд Конфалюм выглядел утомленным. Он прожил достаточно долго и принял участие не в одной, а в целых пяти великих процессиях, Более четырех десятилетий он нес на своих плечах весь Маджипур.

Корсибар молча стоял в ожидании. Прошло уже довольно много времени… и еще… и еще… И тем не менее корональ по-прежнему увлеченно занимался гаданием, как будто забыл о том, что рядом с ним находится сын. А Корсибар все ждал…

Он безмолвно застыл поодаль. Если корональ находил нужным, чтобы кто-нибудь дожидался его, тот дожидался, не спрашивая о причинах задержки. Даже если ждать приходилось собственного отца.

По прошествии изрядного времени лорд Конфалюм наконец поднял глаза и несколько раз моргнул, словно впервые увидев в своем кабинете Корсибара.

Затем без всякого вступления корональ сказал: