Руки прочь, профессор

– Нету больше сил на твою рожу смотреть, – огрызаюсь зло. Досадую на Сергиенко, на себя, что на него понадеялась, на весь гребаный мир, который не может избавить меня от компании моего мудака братца.

– Ты себя не по-людски ведешь, Катюха, – наконец-то сквозь фальшивую гримасу на лице Вовчика проступает настоящее его лицо – ублюдка, который распускал руки, стоило только нам одним остаться дома, – я просто с матерью хочу повидаться. Хер ли ты ерепенишься?

– Потому что ты к ней за деньгами пойдешь, – пожимаю плечами, – потому что последний раз, когда я только тебя упомянула – ей стало хуже. Потому что её опекун сейчас я, и иди ты в жопу, Вовчик.

– Слышь, родная, – Вовчик с силой встряхивает меня, прихватив за куртку, – ты видать забыла свое место, да? Я могу напомнить. Ты после этого на своей блядской работке еще долго жопой не покрутишь. Она у тебя черная будет.

Где-то внутри меня поднимается страх. Холодный такой, до костей пробирающий. Потому что это раньше Вовчик бил в полсилы, так чтоб синяков не оставалось. Боялся отца. А сейчас – да похуй ему. Я ему сдачи дать не смогу. Никогда не могла.

Сжимаю зубы отчаянно. Нихрена я ему не скажу. И он, наверное, не осмелится бить меня прямо тут, но так ли далеко – затащить за угол? И ори не ори – у универа сейчас уже и народу нет. Все кто освободился – уехали. Только Сергиенко и пробежит. А ему – просто похер.

– Где лежит мать? – Вовчик переходит на откровенное шипение. – Я тебя в последний раз спрашиваю, Катя.

– Извините, – от резкого холодного голоса сзади и над нами вздрагиваем мы оба. Даже я, обмирая от страха и предвкушения пиздеца, не смотрела туда, смотрела на злющую рожу мудо-братца.

Ройх стоит в двух шагах от Вовчика, скрестив руки на груди. Глаза леденющие, скальп на лету срезающие.

Господи, а его-то как сюда принесло?

И почему именно его, блин, опять?!

– Слышь, мужик, не лезь не в свое дело, – мирным, но угрожающим голосом советует Вовчик, – это моя сестра. У нас тут семейные вопросы решаются.

Попутно мне сжимает руку – такой четкий намек: “Вякнешь – втрое опиздюлишься”.

Я даже глаз поднять не могу. Как омертвела вся.

– Да мне похер, кто ты там, мальчик, – скучающе комментирует Ройх, – но если ты от неё клешни свои не уберешь, челюсть с асфальта собирать будешь.

Господи, что угодно мог сказать ведь.

Что он мой препод, что вызвал полицию, или что сейчас охрана подойдет.

Почему сказал это?

Да еще и пальцами медленно перебирает. На той руке, которую вчера от Вовкиного кредитора расхерачил.

Пальцы Вовчика с такой злобой стискиваются на моей руке – я почти уверена, что сейчас кость под ними лопнет. А потом он резко сплевывает и шагает в сторону.

– Ебнутые вы тут все какие-то, – роняет напоследок и бочком-бочком протискивается мимо Ройха. Сваливает прочь.

А я…

А у меня подгибаются ноги. И в глазах резко темнеет. Сил моих больше нет. Кончились.

Прихожу в себя от неприятного, аммиачного запаха, ввинчивающегося мне в мозг с настырностью самореза. Противно. Пытаюсь как-то увернуться от этого запаха, но чьи-то безжалостные пальцы пихают пропахший нашатырем тампон. Снова. И снова. И снова.

Особенно раздражающим оказывается неприятный подрагивающий голос, который при более детальном ознакомлении оказывается голосом не кого-нибудь, а Женьки Сергиенко. Нервничающего. И перескакивающего с одного на другое.

– А он точно в полицию не заявит? Мне он сразу не понравился. Я думал, парень Катин, а вы говорите – брат…

– Ну, не папа римский, и слава богу, – голос Ройха над моей головой оказывается эффективнее нашатыря. Ну, точнее – это мне так сперва кажется. Я вздрагиваю, вскакиваю на ноги, а потом меня так резко бросает в жар, что я с трудом не падаю обратно.

– Господи, Иванова, да уймись ты уже наконец, – минуту назад спокойный, обращаясь ко мне, Ройх будто теряет весь этот свой дзен, возвращаясь к своему исходному раздраженному состоянию. Тяжелая ладонь падает на мое плечо, заставляет приземлиться обратно. Я … Даже не протестую. Сквозь круговерть темных и цветных пятен особо даже не получается понять, куда бежать.

– Пей, – под мой нос суют стакан с водой. И это внезапно оказывается очень заманчивый стакан – я ощущаю лютую жажду. А потом прохожусь взглядом по белому рукаву подавшего, по щетинистому подбородку. Цепляюсь взглядом за темные глаза злейшего своего врага, глядящего на меня в упор.

– Отравлено? – выдаю еле шевелящимся языком.

– Конечно, – едко кривится Ройх, – для тебя – мой лучший яд, Катерина.

– Так щедро с вашей стороны…

Господи, что я несу вообще?

Осознаю, ужасаюсь, запоздало заливаюсь краской, забираю стакан, чтобы уткнуться в него носом и не поднимать глаз.

– Ты нас напугала, – тем временем Женька решает, что пришло время для его звездного дебюта и обращается прямо ко мне, – я думал, может, тот парень что-то тебе сломал.

– Он мог, – бесцветно выдыхаю я, между двумя маленькими глотками воды, – это ты позвал?..

– Юлия Владимировича? Д-да, я, – впечатленный однокурсник даже заикаться начинает, – тот… твой брат… очень неприятный.

– Ну, не зря же мы с ним родственники, – болезненно кривлюсь, но судя по недоуменным глазам Женьки – моего сарказма он не понял. Ну и ладно.

– Спасибо, – тихо произношу, потом перевожу взгляд на Ройха, – и вам, Юлий Владимирович.

Он как-то странно подергивает углом рта, глядя выше моей головы. Ладно, будем считать, что благодарность принята.

– Я пойду, – снова пытаюсь встать. Снова с тем же успехом – мир тонет в жару и в черных пятнах. И прояснившаяся было преподавательская снова становится для меня бездной преисподней. Ну, что ж, значит, дьявол тут не просто так забежал!

– Господи, ну что ты за существо такое непонятливое, Иванова? – уже даже с каким-то безнадежным отчаянием комментирует Ройх, и мир в моих глазах резко обрушивается куда-то вниз.

Сначала я решаю – падаю. Потом понимаю – нет. Меня просто опрокинули. Подхватили под колени и держат на руках. И кто!

Волосы почти дыбом от ужаса встают.

– Евгений, дверь, – произносит Ройх и звучит практически так же, как “сестра, скальпель”. Женька суетится, а потом мир вокруг меня вдруг приходит в движение.

Волосы встают дыбом уже окончательно.

– Отпустите, – шепчу тихонько, – я сама дойду.

– Куда дойдешь? До морга? Нет, Иванова, не в мою смену. Я сегодня дежурный преподаватель и сегодня ты не сдохнешь. Эту свинью ты мне не подложишь, Катерина.

– Ю-юлий Владимирович, – от охренения сама уже заикаюсь, – я тяжелая.

– Ты замолчишь или нет? Не трясись, Иванова. С лестницы я тебя не уроню. Хоть мне и очень хочется.

Ситуацию усугубляет трепач Сергиенко, у которого неожиданно будто чакра какая-то открылась. И сопровождая меня и Ройха до университетской парковки, он всем рассказывает, что мне стало плохо, что Юлий Владимирович мне оказывает помощь.

Писк сигнализации и знакомый пряный запах автомобильного ароматизатора сообщает мне о пункте назначения. Меня неожиданно аккуратно сгружают на пассажирское сиденье, пристегивают ремнем безопасности.

– Ты еще тут? – Ройх щелкает у меня перед носом пальцами. – Нашатырь освежить не нужно?

– Н-нет, – болтаю головой вяло.

Без всяких лишних реплик он захлопывает дверь. Что-то говорит Сергиенко, и он быстро-быстро кивает и машет мне рукой. Пока я думаю, к чему бы это – Ройх успевает занять кресло водителя и даже завести двигатель.

– Куда вы меня везете? – собираюсь с силами для вопроса очень вовремя – когда машина трогается с места.

– В лес, Катерина. В лес. Куда еще могут таскать своих жертв озабоченные маньяки? – кажется, Ройху нравится мое полуобморочное состояние.

– Вы сказали, что не дадите мне умереть в ваше дежурство.

Сама не понимаю, как набралась сил на такую длинную фразу.

– А кто сказал, что я тебя там убивать собираюсь? – Ройх улыбается так коварно, так леденяще, что меня ужас до копчика продирает. Это он сейчас про то, что я подумала?

Ну, точно про то.

Правда до того, как я успеваю придумать, как быстро мне стоит катапультироваться из машины – он успевает фыркнуть еще раз.

– Уймись. Едем мы в ближайший травмпункт. Бледно-зеленые полуобморочные клуши меня категорически не возбуждают.

– Но у меня нет никакой травмы, – возражаю вяло.

– Вот пусть в травмпункте мне об этом и расскажут. А пока твое раскрашенное фингалами лицо и никакое состояние вызывают вопросы.

У больничного комплекса у нас снова происходит перепалка.

– Да я сама могу дойти, – я пытаюсь отстоять свое право на передвижение ногами.

– А, ну да, – подошедший и склонившийся уже, чтобы меня снова взять на руки Ройх распрямляется и с интересом оглядывается. Указывает направо, – тогда туда ползи. Вон в то рыжее здание. А я схожу, попрошу, чтоб для тебя пакетик подготовили.

– Какой пакетик? – зависаю. Уж сколько я знаю медицинских приблуд, но пактик-то мне как поможет?

– Черный. С молнией. Фирменный пакетик, который выдают всем клиентам этого морга, – все с той же непроницаемой миной поясняет препод, глядя на меня сверху вниз, – ты в него заползешь и окончательно отбросишь копыта. Это ведь у тебя по жизненному плану, Иванова?

Он меня так бесит, что никакими словами не передать.

Настолько, что я сама решаюсь. Катапультируюсь из его машины и шагов пять таки преодолеваю сама. Ногами. А потом…

А потом ловлю себя на том, что отчаянно хватаюсь за кстати подвернувшуюся скамейку и пытаюсь не стечь в грязь на асфальте.

– Ну вот куда ты так спешишь, а, Катерина? Тебе же пакетик еще не принесли, – хмыкает Юлий Владимирович, этот гребаный злорадствующий дьявол, которому, судя по всему, ужасно приятно наблюдать меня в настолько отвратительном состоянии.

Теперь уже у меня не хватает сил, чтобы отпихнуть его руки, когда он снова – снова, Боже, ужас-то какой – заставляет меня оказаться над землей.

– Прекратите, – измученно вою. Сил моих больше нет – чтоб Ройх меня таскал на ручках, то ли как маленькую девочку, то ли как какую-то ценность.

Быть для Ройха хоть кем-то из этого списка – не могу, не хочу, не буду!

– Прямо сейчас? – темная бровь на ненавистном мне лице изгибается все с тем же неутолимым сарказмом. – В какую лужу тебя уронить. Вон в ту? Или вот в эту? Соображай быстрее, эта лужа того гляди кончится.

– Боже, ну зачем? – спрашиваю откровенно измученно. – Зачем вы все это?

– Дежурство у меня сегодня по графику, – милостиво роняет Ройх, – и как я уже сказал, твое бессмысленно скончавшееся тело мне не нужно. Ты и так достаточно нагадила мне в карьеру, Иванова.

Вот именно что достаточно.

Достаточно, чтобы не вписываться за меня перед непонятными амбалами, перед мутными типами, вроде моего братца, чтобы не таскать меня на руках, как какую-то тургеневскую барышню.

Хотя собственное состояние меня тоже, честно говоря, начинает напрягать. Слабость, не отпускающая больше часа к ряду – это что-то новенькое. Да и обмороков от нервов у меня раньше не случалось.

Ройх вносит меня в серое двухэтажное здание, оглядывается и паркуется со мной вместе на какую-то лавочку.

Усаживает. Меня! К себе!! На колени!!!

От его руки на моем бедре и от взгляда глаза в глаза по телу расползается жар и тяжесть.

– Ну что, Катерина, твой прайс обсудим? Сколько хочешь за то, чтоб так вот посидеть полчасика? – тихо-тихо, произносит он, и вот это – очередная порция мерзостей в этом направлении – и приводит меня в чувство. Настолько хорошо, что я даже залепляю ему пощечину, слетая с его колен.

Потом только понимаю – что наделала! И кому дала по лицу. Боже…

Одно оправдание – давно хотелось.

У Ройха взгляд становится воистину волчьим. Тем самым, когда ясно – только пара секунд и отделяют тебя от разодранного в клочья горла.

Я отступаю задом.

– Заходите, – именно в эту секунду в коридор из приемного кабинета травм-пункта выходит медик.

– Я… Мне уже не надо, – бросаюсь было к выходу, но жесткая мужская рука сгребает меня за воротник и впихивает в кабинет.

– Осматривайте её, – замогильным голосом приговаривает Ройх, – пришла утром раскрашенная. Рухнула в обморок после пар. Час уже – как невареная муха.

И хлопает дверью за моей спиной.

– Это ваш… – врач запинается, взвешивая мой возраст и возраст Ройха, чтобы определить степень родства, – ваш парень?

Ой бля-а-а… Волосы дыбом, по коже – стая мурашек от ужаса. Потому что даже в формате идеи, мироздание, ты издеваешься?!

– Урод это, – выдыхаю сквозь зубы, – редкостный придурок из нашего деканата.

– А, – медичка резко скучнеет и достает из кармана маленький молоточек, – так, сюда смотрим.