Мне сказали доктора: «Мадам Курдюков, пора Вам бы на воды в Германью. Там найдете вы компанью Лордов, графов и князей, Препорядочных людей. Вам понравится Европа. Право, мешкать иль не фо-па[19], А то будете малад;[20] Отправляйтесь-ка в Кронштадт». Вот в дорогу я пустилась: В город Питер дотащилась И промыслила билет Для себя э пур[21] Анет, И пур Харитон ле медник Сюр ле пироскаф[22] «Наследник». Погрузила экипаж, Приготовилась в вояж[23], Но на Бердовой машине{85} Вздумалось моей кузине Бедную меня, малад[24], Проводить жюска[25] Кронштадт. Берег весь кипит народом Перед нашим пароходом: Де мамзель, de кавалъе[26], Де попы, дез офисъе[27], — Де коляски, де кареты, Де старушки, де кадеты — Одним словом, всякий сброд. Задымился пароход, В колокольчик застучали, Все платками замахали, Завозились ле мушуар[28], Все кричат: «Адъе, бонсуар. Ревене, не м'ублие па!»[29] Отвязалася зацепа; Мы пустились по водам, Как старинная мадам При начале менуэта. Не догонит нас карета: Мы летим, как соколы! Рассекаются валы, Дом за домом пропадает, Меньше, меньше, убывает, И ле Петербург исчез В мрачной синеве небес. Пригорюнясь об отчизне, Я подумала о жизни. Право, то ж бывает с ней: Много в юности затей, Передряг, любви, — невзгоды Протекут, промчатся годы, И вся эта кутерьма Исчезает, как дома. Кстати, берег Петергофа Нам синеется. Здорово, Старый друг минувших лет! Я была эн пе кокет![30] Помню, NN волочился И чуть-чуть… Но он женился, Завладела им жена… Я осталася верна Господину Курдюкову. Но адъе[31] и Петергофу… Вот является Кронштадт. Сердцу русскому он клад… Он Петра напоминает; Дух Петра в нем обитает, И теперь его гранит «Не ме туш па»[32] — говорит. Вот и пироскаф «Наследник»! О великий проповедник Всех морских тревог и мук, Ты, мусье, капитан Кук{86}! Дай твое мне красноречье, Дай перо нечеловечье Описать на твой манер Наше странствие пар мер[33]. Я взошла. Зовут обедать. Хорошо б дине[34] отведать! Но куда — уж места нет! Пропадает мой обед. Я на палубу взбежала, Капитана отыскала. Говорю: «Мон капитен,…»[35] Он в ответ мне: «Нихт ферштейн…»[36] Немец, на беду, копченый, По-французски не ученный, Я не знаю л'алемащ[37] Ну, признаться, се шарман[38]. Уж мне это компанейство! Настоящее злодейство Привилегию давать, Чтоб меня не понимать, Чтоб осталась я голодной. Я с улыбкой благородной Отошла, но мой обед Отомстила сюр[39] Анет, — С ней за все про все ругалась. Тут с кузиной я рассталась; Бердова машина прочь. Солнце скрылось, вот уж ночь. Что ж не едем? Там с паспортом Что-то возится над портом Аккуратный капитан: Хочет знать, пуркуа, коман,[40] Отправляемся в дорогу. Было время, слава богу, Рассмотреть, но ах, гате[41] Всё у нас формалите[42]. Есть всегда крючок запасный. Но вот полночь. Месяц ясный Расходился в небесах, И на дремлющих волнах Он излил свое сиянье. В сердце томное мечтанье О былом, о старине; Мне явились, как во сне, Те боскеты{87}, те приюты, Роковые те минуты, Где впервые Курдюков Объявил мне про любовь, Я жеманилась сначала, Но потом сама сказала, Поразнежась: «Пуркуа па?[43] Адресуйтесь а папа!»[44] Но вот подъезжает шлюпка. В ней раздутый, точно губка, Офицер сидит рябой. «Отправляйся, бог с тобой, — Он кричит, подав бумаги, — Пассажиры не бродяги; Капитейн, адъе[45], фар цу»[46]. Дело, стало быть, к концу. Точно, пароход дымится; Мы идем, волна клубится Под колесами у нас, И Кронштадт пропал из глаз. Посмотреть бы, компаньоны Каковы, что за фасоны? Одним словом, кто они? А то боже сохрани! Не диковинка, пётетер[47], Так сказать, се компрометер[48]. Ну, приступим: вуаси[49] Знатный барин де Рюсси[50]. Он в плаще, в очках, в фуражке, Не узнаешь по замашке, Кто такой. Но вот малёр[51], — С ним заговорил актер, Просто из французской труппы. А вот там какие группы! Офицеры, шкипера, Шамбеляны[52], повара, Разночинство, развращенье, Вавилонское смешенье! Вот опять актер фрапсе[53] Разговор рекомапсе[54] С графом, будто б с своим братом. Я бы с этим сопостатом Поступила, но гляжу — Всюду то же нахожу: В креслах Гамбсова изделья{88}, Что дарят для новоселья, Дама знатная сидит. С нею каждый говорит, В сяк подходит, кто желает, И с сигаркой подседает. Вон с козлиной бородой, Знать, французик молодой, Во всю мочь горланит песни; Не умолкнет он, хоть тресни. А тут NN, балагур, Что а му а фезе ла кур[55], Говорит стихи плохие, Иногда хоть и смешные, Ме пуртан, се не ва па…[56] Здесь фамилия[57] попа. Для меня весьма забавный Поп наш русский, православный. Бритый, чесаный, одет, Как отставленный корнет За дурное поведенье, — Ну какое здесь почтенье? Поп, по мне, без бороды Не годится никуды. Ходит под руку с женою Иль с сестричкой молодою. Когда ж говорит адью[58], Так целует попадью, Что не знаешь, что и будет… Ну а вдруг он честь забудет И приличия? Тогда Все мы денемся куда? Дамам будет очень стыдно, Даже несколько обидно: Есть ведь дамы без мужей, — Батька, лесс бъен оближе[59]. Тут толкуют о натуре, Больше ж о литературе Аматеры де вояж[60]. И какую ералашь! То Вольтера, Ламартина, То другого господина Превозносят до небес; То Байрону перевес Присуждают офицьяльно, То Гюго бранят формально, А там, далее от них, Целый фронт старух больных Чулки вяжут что есть мочи С утра раннего до ночи. Так успели надоесть, Что не знаешь, где и сесть. Тут гуляет горделиво Цампа, что ли, Альмавива{89} В синей епанче одет? Эн курье де кабинет[61], Англичанин с рожей красной. Верно, человек опасный! Он ни с кем не говорит; То сигарку закурит, То присядет, то напьется, То сам про себя смеется, То глядит на фирмаман[62] И всегда ап мувеман[63]. Так мы плыли двое суток; Очень скучно, кроме шуток; Как вдруг появился мне Остров Борнгольм в стороне. Остров Борнгольм! Кто не знает? Русский всякий тут вздыхает, Потому что Карамзин Сочинил роман один{90} — Пречувствительный, презнатный И притом весьма приятный. Мне же — что таить грехи? — Очень нравятся стихи; «Законы осуждают Предмет моей любви». Они напоминают Волнение в крови, Когда, будучи при месте, Кажется, рублей за двести Мой супруг попал под суд, — Как я их певала тут! Как я в горести мечтала, Что в Борнгольме я вздыхала! В мыслях слились Курдюков, И законы, и любовь. Он не прав, конечно; что же, Он мой муж, великий боже! Я, законная жена, Сожалеть о нем должна. Но еще одна секунда — И уж берег Травемюнда{91}, Наяву ли то, во сне? Я в немецкой стороне! Для меня все вещи новы: И немецкие коровы, И немецкая трава! Закружилась голова; Вне себя от восхищенья… Все предмет мне удивленья! Но морской мой кончен путь, И пора мне отдохнуть. <1840>
Фонарики
Фонарики-сударики, Скажите-ка вы мне, Что видели, что слышали В ночной вы тишине? Так чинно вы расставлены По улицам у нас. Ночные караульщики, Ваш верен зоркий глаз! Вы видели ль, приметили ль, Как девушка одна, На цыпочках, тихохонько И робости полна, Близ стенки пробирается, Чтоб друга увидать И шепотом, украдкою «Люблю» ему сказать? Фонарики-сударики Горят себе, горят, А видели ль, не видели ль — Того не говорят. Вы видели ль, как юноша Нетерпеливо ждет, Как сердцем, взором, мыслию Красавицу зовет?… И вот они встречаются-, И радость, и любовь; И вот они назначили Свиданье завтра вновь. Фонарики-сударики Горят себе, горят, А видели ль, не видели ль — Того не говорят. Вы видели ль несчастную, Убитую тоской, Как будто тень бродящую, Как призрак гробовой, Ту женщину безумную, — Заплаканы глаза: Ее все жизни радости Разрушила гроза. Фонарики-сударики Горят себе, горят, А видели ль, не видели ль — Того не говорят. Вы видели ль преступника, Как, в горести немой, От совести убежища Он ищет в час ночной? Вы видели ль веселого Гуляку, в сюртуке Оборванном, запачканном, С бутылкою в руке? Фонарики-сударики Горят себе, горят, А видели ль, не видели ль — Того не говорят. Вы видели ль сиротушку, Прижавшись в уголок, Как просит у прохожего, Чтоб бедной ей помог; Как горемычной холодно, Как страшно в темноте. Ужель никто не сжалится И гибнуть сироте? Фонарики-сударики Горят себе, горят, А видели ль, не видели ль — Того не говорят. Вы видели ль мечтателя, Поэта, в час ночной? За рифмой своенравною Гоняясь как шальной, Он хочет муку тайную И неба благодать Толпе, ему внимающей, Звучнее передать. Фонарики-сударики Горят себе, горят, А видели ль, не видели ль — Того не говорят. Быть может, не приметили… Да им и дела нет; Гореть им только велено, Покуда будет свет. Окутанный рогожею Фонарщик их зажег; Но чувства прозорливости Им передать не мог!.. Фонарики-сударики Народ всё деловой: Чиновники, сановники, — Всё люди с головой! Они на то поставлены, Чтоб видел их народ, Чтоб величались, славились, Но только без хлопот. Им, дескать, не приказано Вокруг себя смотреть, Одна у них обязанность; Стоять тут и гореть, Да и гореть, покудова Кто не задует их. Так что же и тревожиться О горестях людских! Фонарики-сударики Народ всё деловой: Чиновники, сановники, — Всё люди с головой! 1841
Э. Губер
{92}
Новгород
Время пролетело, Слава прожита, Вече онемело, Сила отнята. Город воли дикой, Город буйных сил, Новгород великой Тихо опочил. Слава отшумела, Время протекло, Площадь опустела, Вече отошло. Вольницу избили, Золото свезли, Вече распустили, Колокол снесли. Порешили дело… Все кругом молчит, Только Волхов смело О былом шумит. Белой плачет кровью О былых боях И поет с любовью О старинных днях. Путник тихо внемлет Песне ярых волн И опять задремлет, Тайной думы полн. <1838–1840>
Е. Ростопчина
{93}
К страдальцам
Но где, скажи, когда была
Без жертв искуплена свобода?
Кондратий Рылеев {94}
Соотчичи мои, заступники свободы, О вы, изгнанники за правду и закон, Нет, вас не оскорбят проклятием народы, Вы не услышите укор земных племен! Пусть вас гнетет, казнит отмщенье самовластья, Пусть смеют вас винить тирановы рабы, — Но ваш тернистый путь, ваш крест — он стоит счастья, Он выше всех даров изменчивой судьбы. Хоть вам не удалось исполнить подвиг мести И рабства иго снять с России молодой, Но вы страдаете для родины и чести, И мы признания вам платим долг святой. Удел ваш — не позор, а слава, уваженье, Благословения правдивых сограждан, Спокойной совести, Европы одобренье, И благодарный храм от будущих славян! Ах, может быть, теперь, в горах Сибири диких Увяли многие из вас, в плену, в цепях… И воздух ссылочный, сей яд для душ великих, Убил цвет бытия в изнывших их сердцах!.. Ни эпитафии, ни пышность мавзолеев Их прах страдальческий, их память не почтут; За гробом сторожит их зоркий глаз злодеев И нам не даст убрать последний их приют… Но да утешатся священные их тени! Их памятник — в сердцах отечества сынов, В неподкупных хвалах высоких песнопений, В молитвах праведных, в почтеньях всех веков! Мир им!.. А вы, друзья сподвижников несчастных, Несите с мужеством ярмо судеб крутых! Быть может, вам не век в плену, в горах ужасных{95} Терпеть ругательства гонителей своих… Быть может… вам и нам настанет час блаженный Паденья варварства, деспотства и царей, И нам торжествовать придется пир священный Свободы россиян и мщенья за друзей! Тогда дойдут до вас восторженные клики России, вспрянувшей от рабственного сна{96}, Тогда вас выручит, окончив бой великий, Младых сообщников восставшая толпа; Тогда в честь падших жертв, жертв чистых, благородных, Мы тризну братскую достойно совершим, И слезы сограждан ликующих, свободных Наградой славною да будут вечно им! 1831
Насильный брак
{97}
Старый барон Сбирайтесь, слуги и вассалы, На кроткий господина зов! Судите, не боясь опалы, — Я правду выслушать готов. Судите спор вам всем знакомый: Хотя могуч и славен я, Хотя всесильным чтут меня — Не властен у себя я дома: Все непокорна мне она, Моя мятежная жена. Ее я призрел сиротою И разоренной взял ее, И дал державною рукою Ей покровительство мое; Одел ее парчой и златом, Несметной стражей окружил, И, враг ее чтоб не сманил, Я сам над ней стою с булатом; Но недовольна и грустна Неблагодарная жена. Я знаю — жалобой, наветом Она везде меня клеймит; Я знаю — перед целым светом Она клянет мой кров и щит{98}, И косо смотрит исподлобья, И, повторяя клятвы ложь, Готовит козни, точит нож, Вздувает огнь междоусобья{99}; С монахом шепчется она, Моя коварная жена. И, торжествуя и довольны, Враги мои на нас глядят{100}, И дразнят гнев ее крамольный, И суетной гордыне льстят. Совет мне дайте благотворный, Судите, кто меж нами прав? Язык мой строг, но не лукав! Теперь внемлите непокорной: Пусть защищается она, Моя преступная жена! Жена Раба ли я или подруга — То знает бог! Я ль избрала Себе жестокого супруга? Сама ли клятву я дала? Жила я вольно и счастливо, Свою любила волю я; Но победил, пленил меня Соседей злых набег хищливый. Я предана, я продана — Я узница, а не жена! Напрасно иго роковое Властитель мнит озолотить; Напрасно мщенье, мне святое, В любовь он хочет превратить. Не нужны мне его щедроты, Его я стражи не хочу — Сама строптивых научу Платить мне мирно долг почета. Лишь им одним унижена, — Я враг ему, а не жена. Он говорить мне запрещает На языке моем родном{101}, Знаменоваться мне мешает Моим наследственным гербом{102}; Не смею перед ним гордиться Старинным именем моим И предков храмам вековым, Как предки славные, молиться: Иной устав принуждена Принять несчастная жена. Послал он в ссылку, в заточенье Всех верных, лучших слуг моих; Меня же предал притесненью Рабов-лазутчиков своих. Позор, гоненье и неволю Мне в брачный дар приносит он — И мне ли ропот запрещен? Ужель, терпя такую долю, Таить от всех ее должна Насильно взятая жена? 1845
И. Тургенев
{103}
Баллада
{104}
Перед воеводой молча он стоит; Голову потупил — сумрачно глядит. С плеч могучих сняли бархатный кафтан; Кровь струится тихо из широких ран. Скован по ногам он, скован по рукам: Знать, ему не рыскать ночью по лесам! Думает он думу — дышит тяжело: Плохо!.. видно, время доброе прошло. «Что, попался, парень? Долго ж ты гулял! Долго мне в тенёта волк не забегал! Что же приумолк ты? Слышал я не раз — Песенки ты мастер петь в веселый час; Ты на лад сегодня вряд ли попадешь… Завтра мы услышим, как ты запоешь». Взговорил он мрачно: «Не услышишь, нет! Завтра петь не буду — завтра мне не след; Завтра умирать мне смертию лихой; Сам ты запоешь, чай, с радости такой!.. Мы певали песни, как из леса шли — Как купцов с товаром мы в овраг вели… Ты б нас тут послушал — ладно пели мы; Да недолго песней тешились купцы… Да еще певал я — в домике твоем; Запивал я песни — всё твоим вином; Заедал я чарку — барскою едой; Целовался сладко — да с твоей женой». 1841
Осень
Как грустный взгляд, люблю я осень. В туманный, тихий день хожу Я часто в лес и там сижу — На небо белое гляжу Да на верхушки темных сосен. Люблю, кусая кислый лист, С улыбкой развалясь ленивой, Мечтой заняться прихотливой Да слушать дятлов тонкий свист. Трава завяла вся… холодный, Спокойный блеск разлит по ней… И грусти тихой и свободной Я предаюсь душою всей… Чего не вспомню я? Какие Меня мечты не посетят? А сосны гнутся, как живые, И так задумчиво шумят… И, словно стадо птиц огромных, Внезапно ветер налетит И в сучьях спутанных и темных Нетерпеливо прошумит. 1842
Весенний вечер
{105}
Гуляют тучи золотые Над отдыхающей землей; Поля просторные, немые Блестят, облитые росой; Ручей журчит во мгле долины — Вдали гремит весенний гром, Ленивый ветр в листах осины Трепещет пойманным крылом. Молчит и млеет лес высокий, Зеленый, темный лес молчит. Лишь иногда в тени глубокой Бессонный лист прошелестит. Звезда дрожит в огнях заката, Любви прекрасная звезда, А на душе легко и свято, Легко, как в детские года. 1843
(В дороге)
{106}
Утро туманное, утро седое, Нивы печальные, снегом покрытые, Нехотя вспомнишь и время былое, Вспомнишь и лица, давно позабытые. Вспомнишь обильные страстные речи, Взгляды, так жадно, так робко ловимые, Первые встречи, последние встречи, Тихого голоса звуки любимые. Вспомнишь разлуку с улыбкою странной, Многое вспомнишь родное, далекое, Слушая ропот колес непрестанный, Глядя задумчиво в небо широкое. 1843
Федя
Молча въезжает — да ночью морозной Парень в село на лошадке усталой. Тучи седые столпилися грозно, Звездочки нет ни великой, ни малой. Он у забора встречает старуху: «Бабушка, здравствуй!» — «А, Федя! Откуда? Где пропадал ты? Ни слуху ни духу!» «Где я бывал — не увидишь отсюда! Живы ли братья? Родная жива ли? Наша изба все цела, не сгорела? Правда ль, Параша — в Москве мне сказали Наши ребята — постом овдовела?» «Дом ваш как был — словно полная чаша, Братья все живы, родная здорова, Умер сосед — овдовела Параша, Да через месяц пошла за другого». Ветер подул… Засвистал он легонько; На небо глянул и шапку надвинул, Молча рукой он махнул и тихонько Лошадь назад повернул — да и сгинул. 1843
«К чему твержу я стих унылый…»
{107}
К чему твержу я стих унылый, Зачем, в полночной тишине, Тот голос страстный, голос милый, Летит и просится ко мне, — Зачем? огонь немых страданий В ее душе зажег не я… В ее груди, в тоске рыданий Тот стон звучал не для меня. Так для чего же так безумно Душа бежит к ее ногам, Как волны моря мчатся шумно К недостижимым берегам? 1843
«Брожу над озером… Туманны…»
Брожу над озером… Туманны Вершины круглые холмов, Темнеет лес, и звучно-странны Ночные клики рыбаков. Полна прозрачной, ровной тенью Небес немая глубина… И дышит холодом и ленью Полузаснувшая волна. Настала ночь; за ярким, знойным, О сердце! за тревожным днем, — Когда же ты заснешь спокойным, Пожалуй, хоть последним сном? 1844
«Люблю я вечером к деревне подъезжать…»
{108}
Люблю я вечером к деревне подъезжать, Над старой церковью глазами провожать Ворон играющую стаю; Среди больших полей, заповедных лугов, На тихих берегах заливов и прудов, Люблю прислушиваться лаю Собак недремлющих, мычанью тяжких стад, Люблю заброшенный и запустелый сад И лип незыблемые тени; Не дрогнет воздуха стеклянная волна; Стоишь и слушаешь — и грудь упоена Блаженством безмятежной лени… Задумчиво глядишь на лица мужиков — И понимаешь их; предаться сам готов Их бедному, простому быту… Идет к колодезю старуха за водой; Высокий шест скрипит и гнется; чередой Подходят лошади к корыту… Вот песню затянул проезжий… Грустный звук! Но лихо вскрикнул он — и только слышен стук Колес его телеги тряской; Выходит девушка на низкое крыльцо — И на зарю глядит… и круглое лицо Зарделось алой, яркой краской. Качаясь медленно, с пригорка, за селом, Огромные возы спускаются гуськом С пахучей данью пышной нивы; За конопляником, зеленым и густым, Бегут, одетые туманом голубым, Степей широкие разливы. Та степь — конца ей нет… раскинулась, лежит…. Струистый ветерок бежит, не пробежит… Земля томится, небо млеет… И леса длинного подернутся бока Багрянцем золотым, и ропщет он слегка, И утихает, и синеет… <1846>
Крокет в Виндзоре
{109}
Сидит королева в Виндзорском бору… Придворные дамы играют В вошедшую в моду недавно игру; Ту крокет игру называют. Катают шары и в отмеченный круг Их гонят так ловко и смело… Глядит королева, смеется… и вдруг Умолкла… лицо побледнело. Ей чудится: вместо точеных шаров, Гонимых лопаткой проворной, — Катаются целые сотни голов, Обрызганных кровию черной… То головы женщин, девиц и детей… На лицах — следы истязаний, И зверских обид, и звериных когтей — Весь ужас предсмертных страданий. И вот королевина младшая дочь — Прелестная дева — катает Одну из голов — и все далее, прочь — И к царским ногам подгоняет. Головка ребенка в пушистых кудрях… И ротик лепечет укоры… И вскрикнула тут королева — и страх Безумный застлал ее взоры. «Мой доктор! На помощь! скорей!» И ему Она поверяет виденье… Но он ей в ответ: «Не дивлюсь ничему; Газет вас расстроило чтенье. Толкует нам «Таймс»{110}, как болгарский народ Стал жертвой турецкого гнева… Вот капли… примите… все это пройдет!» И в замок идет королева. Вернулась домой — и в раздумье стоит… Склонились тяжелые вежды… О ужас! кровавой струею залит Весь край королевской одежды! «Велю это смыть! Я хочу позабыть! На помощь, британские реки!» «Нет, ваше величество! Вам уж не смыть Той крови невинной вовеки!» 1876
Н. Огарев
{111}
Другу Герцену
Прими, товарищ добрый мой, Души мечтающей признанья; С тобой связал я жребий свой, Мои — и радость и страданья. Друг! все мое найдешь здесь ты: И к миру лучшему стремленья, О небе сладкие мечты И на земле — разуверенья. <1833(?)>
Старый дом
{112}
Старый дом, старый друг, посетил я Наконец в запустенье тебя, И былое опять воскресил я, И печально смотрел на тебя. Двор лежал предо мной неметеный, Да колодец валился гнилой, И в саду не шумел лист зеленый — Желтый тлел он на почве сырой. Дом стоял обветшалый уныло, Штукатурка обилась кругом. Туча серая сверху ходила И все плакала, глядя на дом. Я вошел. Те же комнаты были; Здесь ворчал недовольный старик; Мы беседы его не любили, Нас страшил его черствый язык. Вот и комнатка: с другом, бывало, Здесь мы жили умом и душой; Много дум золотых возникало В этой комнатке прежней порой. В нее звездочка тихо светила, В ней остались слова на стенах; Их в то время рука начертила, Когда юность кипела в душах. В этой комнатке счастье былое, Дружба светлая выросла там… А теперь запустенье глухое, Паутины висят по углам. И мне страшно вдруг стало. Дрожал я, На кладбище я будто стоял, И родных мертвецов вызывал я, Но из мертвых никто не восстал. 1839
Деревенский сторож
Ночь темна, на небе тучи, Белый снег кругом, И разлит мороз трескучий В воздухе ночном. Вдоль по улице широкой Избы мужиков. Ходит сторож одинокой, Слышен скрип шагов. Зябнет сторож; вьюга смело Злится вкруг него, На морозе побелела Борода его. Скучно! радость изменила, Скучно одному; Песнь его звучит уныло Сквозь метель и тьму. Ходит он в ночи безлунной, Бела утра ждет И в края доски чугунной С тайной грустью бьет, И, качаясь, завывает Звонкая доска… Пуще сердце замирает, Тяжелей тоска! 1840
«Там на улице холодом веет…»
Там на улице холодом веет, Завывает метель под окном; Еще ночь над землей тяготеет, И все спит безмятежно кругом. Я один до рассвета проснулся И безмолвно камин затопил, И трескучий огонь встрепенулся И блуждающий отблеск разлил. Тяжело мне и грустно мне стало, И невольно на память пришло, Как мне в детские годы бывало У камина тепло и светло. 1840
Друзьям
{113}
Мы в жизнь вошли с прекрасным упованьем, Мы в жизнь вошли с неробкою душой, С желаньем истины, добра желаньем, С любовью, с поэтической мечтой, И с жизнью рано мы в борьбу вступили, И юных сил мы в битве не щадили. Но мы вокруг не встретили участья, И лучшие надежды и мечты, Как листья средь осеннего ненастья, Попадали, и сухи и желты, — И грустно мы остались между нами, Сплетяся дружно голыми ветвями. И на кладбище стали мы похожи: Мы много чувств, и образов, и дум В душе глубоко погребли… И что же? Упрек ли небу скажет дерзкий ум? К чему упрек?… Смиренье в душу вложим И в ней затворимся — без желчи, если можем. <1840–1841>
Путник
Дол туманен, воздух сыр, Туча небо кроет, Грустно смотрит тусклый мир, Грустно ветер воет. Не страшися, путник мой, На земле все битва; Но в тебе живет покой, Сила да молитва. <1840–1841>
Дорога
Тускло месяц дальний Светит сквозь тумана, И лежит печально Снежная поляна. Белые с морозу, Вдоль пути рядами Тянутся березы С голыми сучками. Тройка мчится лихо, Колокольчик звонок, Напевает тихо Мой ямщик спросонок. Я в кибитке валкой Еду да тоскую: Скучно мне да жалко Сторону родную. 1841
Кабак
{114}
Выпьем, что ли, Ваня, С холода да с горя; Говорят, что пьяным По колено море. У Антона дочь-то Девка молодая, Очи голубые, Славная такая. Да богат он, Ваня; Наотрез откажет; Ведь сгоришь с стыда, брат, Как на дверь укажет. Что я ей за пара? Скверная избушка… А оброк-то, Ваня, А кормить старушку! Выпьем, что ли, с горя? Эх, брат! да едва ли Бедному за чаркой Позабыть печали! 1841
Изба
Небо в час дозора Обходя, луна Светит сквозь узора Мерзлого окна. Вечер зимний длится, Дедушка в избе На печи ложится И уж спит себе. Помоляся богу, Улеглася мать; Дети понемногу Стали засыпать. Только за работой Молодая дочь Борется с дремотой Во всю долгу ночь. И лучина бледно Перед ней горит. Все в избушке бедной Тишиной томит; Лишь звучит докучно Болтовня одна Прялки однозвучной Да веретена. <1842>
Обыкновенная повесть
Была чудесная весна! Они на берегу сидели — Река была тиха, ясна, Вставало солнце, птички пели; Тянулся за рекою дол, Спокойно, пышно зеленея; Вблизи шиповник алый цвел, Стояла темных лип аллея. Была чудесная весна! Они на берегу сидели — Во цвете лет была она, Его усы едва чернели. О, если б кто увидел их Тогда, при утренней их встрече, И лица б высмотрел у них Или подслушал бы их речи — Как был бы мил ему язык, Язык любви первоначальной! Он, верно б, сам, на этот миг, Расцвел на дне души печальной!.. Я в свете встретил их потом: Она была женой другого, Он был женат, и о былом В помине не было ни слова. На лицах виден был покой, Их жизнь текла светло и ровно, Они, встречаясь меж собой, Могли смеяться хладнокровно… А там, по берегу реки, Где цвел тогда шиповник алый, Одни простые рыбаки Ходили к лодке обветшалой И пели песни — и темно Осталось, для людей закрыто, Что было там говорено И сколько было позабыто. <1842>
«К подъезду! — Сильно за звонок рванул я…»
{115}
К подъезду! — Сильно за звонок рванул я. — Что, дома? — Быстро я взбежал наверх. Уже ее я не видал лет десять; Как хороша она была тогда! Вхожу. Но в комнате все дышит скукой, И плющ завял, и шторы спущены. Вот у окна, безмолвно за газетой, Сидит какой-то толстый господин. Мы поклонились. Это муж. Как дурен! Широкое и глупое лицо. В углу сидит на креслах длинных кто-то, В подушки утонув. Смотрю — не верю! Она — вот эта тень полуживая? А есть еще прекрасные черты! Она мне тихо машет: «Подойдите! Садитесь! рада я вам, старый друг!» Рука как желтый воск, чуть внятен голос, Взор мутен. Сердце сжалось у меня. «Меня теперь вы, верно, не узнали… Да — я больна; но это все пройдет: Весной поеду непременно в Ниццу». Что отвечать? Нельзя же показать, Что слезы хлынули к глазам от сердца, А слово так и мрет на языке. Муж улыбнулся, что я так неловок. Какую-то я пошлость ей сказал И вышел. Трудно было оставаться — Поехал. Мокрый снег мне бил в лицо, И небо было тускло… <1842>
Хандра
Бывают дни, когда душа пуста; Ни мыслей нет, ни чувств, молчат уста, Равно печаль и радости постылы, И в теле лень, и двигаться нет силы. Напрасно ищешь, чем бы ум занять — Противно видеть, слышать, понимать, И только бесконечно давит скука, И кажется, что жить такая мука! Куда бежать? чем облегчить бы грудь? Вот ночи ждешь — в постель! скорей заснуть! И хорошо, что стало все беззвучно… А сон нейдет, а тьма томит докучно!
