Ты пробуждаешься, о Байя{336}, из гробницы При появлении Аврориных лучей, Но не отдаст тебе багряная денница Сияния протекших дней, Не возвратит убежищей прохлады, Где нежились рои красот, И никогда твои порфирны колоннады Со дна не встанут синих вод. <1819>
{337}
Есть наслаждение и в дикости лесов, Есть радость на приморском бреге, И есть гармония в сем говоре валов, Дробящихся в пустынном беге. Я ближнего люблю, но ты, природа-мать, Для сердца ты всего дороже! С тобой, владычица, привык я забывать И то, чем был, как был моложе, И то, чем ныне стал под холодом годов. Тобою в чувствах оживаю: Их выразить душа не знает стройных слов, И как молчать об них — не знаю. <1819–1820>
«Ты хочешь меду, сын? — так жала не страшись…»
{338}
Ты хочешь меду, сын? — так жала не страшись; Венца победы? — смело к бою! Ты перлов жаждешь? — так спустись На дно, где крокодил зияет под водою. Не бойся! Бог решит. Лишь смелым он отец, Лишь смелым перлы, мед, иль гибель… иль венец. <1821>
Изречение Мельхиседека
Ты знаешь, что изрек, Прощаясь с жизнию, седой Мельхиседек{339}? Рабом родится человек, Рабом в могилу ляжет, И смерть ему едва ли скажет, Зачем он шел долиной чудной слез, Страдал, рыдал, терпел, исчез. <1821>
Н. Гнедич
{340}
Перуанец к испанцу
Рушитель милой мне отчизны и свободы, О ты, что, посмеясь святым правам природы, Злодейств неслыханных земле пример явил, Всего священного навек меня лишил! Доколе, в варварствах не зная истощенья, Ты будешь вымышлять мне новые мученья? Властитель и тиран моих плачевных дней! Кто право дал тебе над жизнию моей? Закон? какой закон? Одной рукой природы Ты сотворен, и я, и всей земли народы. Но ты сильней меня; а я — за то ль, что слаб, За то ль, что черен я, — и должен быть твой раб? Погибни же сей мир, в котором беспрестанно Невинность попрана, злодейство увенчанно; Где слабость есть порок, а сила — все права! Где поседевшая в злодействах голова Бессильного гнетет, невинность поражает И кровь их на себе порфирой прикрывает! Итак, закон тебе нас мучить право дал? Почто же у меня он все права отнял? Почто же сей закон, тираново желанье, Ему дает и власть и меч на злодеянье, Меня ж неволит он себя переродить, И что я человек, велит мне то забыть? Иль мыслишь ты, злодей, состав мой изнуряя, Главу мою к земле мученьями склоняя, Что будут чувствия во мне умерщвлены? Ах, нет, — тираны лишь одни их лишены!.. Хоть жив на снедь зверей тобою я проструся, Что равен я тебе… Я равен? нет, стыжуся. Когда с тобой, злодей, хочу себя сравнить, И ужасаюся тебе подобным быть! Я дикий человек и простотой несчастный; Ты просвещен умом, а сердцем тигр ужасный, Моря и земли рок тебе во власть вручил; А мне он уголок в пустынях уделил, Где, в простоте души, пороков я не зная, Любил жену, детей и, больше не желая, В свободе и любви я счастье находил. Ужели сим в тебе я зависть возбудил? И ты, толпой рабов и громом окруженный, Не прямо, как герой, — как хищник в ночь презренный На безоруженных, на спящих нас напал. Не славы победить, ты злата лишь алкал{341}; Но, страсть грабителя личиной покрывая, Лил кровь, нам своего ты бога прославляя; Лил кровь, и как в зубах твоих свирепых псов Труп инки трепетал, — на грудах черепов Лик бога твоего с мечом ты водружаешь И лик сей кровию невинных окропляешь. Но что? и кровью ты свирепств не утолил; Ты ад на свете сем для нас соорудил И, адскими меня трудами изнуряя, Желаешь, чтобы я страдал не умирая; Коль хочет бог сего, не милосерд твой бог! Свиреп он, как и ты, когда желать возмог Окровавленною, насильственной рукою Отечества, детей, свободы и покою — Всего на свете сем за то меня лишить, Что бога моего я не могу забыть, Который нас, создав, и греет, и питает [12], И мой унылый дух на месть одушевляет!.. Так, варвар, ты всего лишить меня возмог; Но права мстить тебе ни ты, ни сам твой бог, Хоть громом вы себя небесным окружите, Пока я движуся — меня вы не лишите. Так, в правом мщении тебя я превзойду; До самой подлости, коль нужно, низойду; Яд в помощь призову, и хитрость, и коварство, Пройду все мрачное смертей ужасных царство И жесточайшую из оных изберу, Да ею грудь твою злодейску раздеру! Но, может быть, при мне тот грозный час свершится, Как братий всех моих страданье отомстится. Так, некогда придет тот вожделенный час, Как в сердце каждого раздастся мести глас; Когда рабы твои, тобою угнетенны, У зря представшие минуты вожделенны, На все отважатся, решатся предпринять С твоею жизнию неволю их скончать. И не толпы рабов, насильством ополченных, Или наемников, корыстью возбужденных, Но сонмы грозные увидишь ты мужей, Вспылавших мщением за бремя их цепей. Видал ли тигра ты, горящего от гладу И сокрушившего железную заграду? Меня увидишь ты! Сей самою рукой, Которой рабства цепь влачу в неволе злой, Я знамя вольности развею пред друзьями; Сражусь с твоими я крылатыми громами, По грудам мертвых тел к тебе я притеку И из души твоей свободу извлеку! Тогда твой каждый раб, наш каждый гневный воин, Попрет тебя пятой — ты гроба недостоин! Твой труп в дремучий лес, во глубину пещер, Рыкая, будет влечь плотоядущий зверь; Иль, на песке простерт, пред солнцем он истлеет, И прах., твой гнусный прах, ветр по полю развеет. Но что я здесь вещал во слепоте моей?… Я слышу стон жены и плач моих детей — Они в цепях… а я о вольности мечтаю!.. О братия мои, и ваш я стон внимаю! Гремят железа их, влачась от вый и рук; Главы преклонены под игом рабских мук. Что вижу?., очи их, как огнь во тьме, сверкают; Они в безмолвии друг на друга взирают… А! се язык их душ, предвестник тех часов, Когда должна потечь тиранов наших кровь! 1805
К NN
{342}
Когда из глубины души моей угрюмой, Где грусть одна живет в тоске немой, Проступит мрачная на бледный образ мой И осенит чело мне черной думой, — На сумрачный ты вид мой не ропщи: Мое страдание свое жилище знает; Оно сойдет опять во глубину души, Где, нераздельное, безмолвно обитает. 1819
Осень
Дубравы пышные, где ваше одеянье? Где ваши прелести, о холмы и поля, Журчание ключей, цветов благоуханье? Где красота твоя, роскошная земля? Куда сокрылися певцов пернатых хоры, Живившие леса гармонией своей? Зачем оставили приют их мирных дней? И все уныло вкруг — леса, долины, горы! Шумит порывный ветр между дерев нагих И, желтый лист крутя, далеко завевает, — Так все проходит здесь, явление на миг; Так гордый сын земли цветет и исчезает! На крыльях времени безмолвного летят И старость и зима, гроза самой природы; Оне, нещадные и быстрые, умчат, Как у весны цветы, у нас младые годы! Но что ж? Крутитесь вы сей мрачною судьбой, Вы, коих низкие надежды и желанья Лишь пресмыкаются над бренною землей, И дух ваш заключат в гробах без упованья. Но кто за темный гроб с возвышенной душой, С святой надеждою взор ясный простирает, С презреньем тот на жизнь, на мрачный мир взирает И улыбается превратности земной. Весна украсить мир ужель не возвратится? И солнце пало ли на вечный свой закат? Нет! Новым пурпуром восток воспламенится, И новою весной дубравы зашумят. А я остануся, в ничтожность погруженный. Как всемогущий перст цветок животворит! Как червь, сей житель дня, от смерти пробужденный, На крыльях золотых вновь к жизни полетит! Сменяйтесь, времена, катитесь в вечность, годы! Но некогда весна не сменная сойдет! Жив бог, жива душа! и, царь земной природы, Воскреснет человек: у бога мертвых нет! 1819
Военный гимн греков
Сочинение Риги
{343}
Воспряньте, Греции народы! День славы наступил. Докажем мы, что грек свободы И чести не забыл. Расторгнем рабство вековое, Оковы с вый сорвем; Отмстим отечество святое, Покрытое стыдом! К оружию, о греки, к бою! Пойдем, за правых бог! И пусть тиранов кровь — рекою Кипит у наших ног! О тени славные уснувших Героев, мудрецов! О геллины веков минувших{344} Восстаньте из гробов! При звуке наших труб летите Вождями ваших чад; Вам к славе путь знаком — ведите На семихолмный град{345}! К оружию, о греки, к бою! Пойдем, за правых бог! И пусть тиранов кровь — рекою Кипит у наших ног! О Спарта, Спарта, мать героев! Что рабским сном ты спишь? Афин союзница, услышь Клич мстительных их строев! В ряды! и в песнях призовем Героя Леонида{346}, Пред кем могучая Персида Упала в прах челом. К оружию, о греки, к бою! Пойдем, за правых бог! И пусть тиранов кровь — рекою Кипит у наших ног! Воспомним, братья, Фермопилы И за свободу бой! С трехстами храбрых — персов силы Один сдержал герой; И в битве, где пример любови К отчизне — вечный дал, Как лев он гордый — в волны крови Им жертв раздранных пал! К оружию, о греки, к бою! Пойдем, за правых бог! И пусть тиранов кровь — рекою Кипит у наших ног! 1821
А. С. Пушкину
По прочтении сказки его о царе Салтане и проч
Пушкин, Протей{347} Гибким твоим языком и волшебством твоих песнопений! Уши закрой от похвал и сравнений Добрых друзей; Пой, как поешь ты, родной соловей! Байрона гений иль Гете, Шекспира — Гений их неба, их нравов, их стран: Ты же, постигнувший таинство русского духа и мира, Пой нам по-своему, русский Баян! Небом родным вдохновенный, Будь на Руси ты певец несравненный. 1832
Дума
Печален мой жребий, удел мой жесток! Ничьей не ласкаем рукою, От детства я рос одинок, сиротою; В путь жизни пошел одинок; Прошел одинок его — тощее поле, На коем, как в знойной ливийской юдоли, Не встретились взору ни тень, ни цветок; Мой путь одинок я кончаю И хилую старость встречаю В домашнем быту одинок; Печален мой жребий, удел мой жесток! 1832
Ф. Глинка
{348}
Военная песнь,
написанная во время приближения неприятеля к Смоленской губернии
Раздался звук трубы военной, Гремит сквозь бури бранный гром? Народ, развратом воспоенный, Грозит нам рабством и ярмом! Текут толпы, корыстью гладны, Ревут, как звери плотоядны, Алкая пить в России кровь. Идут, сердца их — жесткий камень, В руках вращают меч и пламень На гибель весей и градов! В крови омоченны знамена Багреют в трепетных полях, Враги нам вьют вериги плена, Насилье грозно в их полках. Идут, влекомы жаждой дани, — О страх! срывают дерзки длани Со храмов божьих лепоту! Идут — и след их пепл и степи! На старцев возлагают цепи, Влекут на муки красоту! Теперь ли нам дремать в покое, России верные сыны?! Пойдем, сомкнемся в ратном строе, Пойдем — и в ужасах войны Друзьям, отечеству, народу Отыщем славу и свободу, Иль все падем в родных полях! Что лучше: жизнь — где узы плена, Иль смерть — где росские знамена? В героях быть или в рабах? Исчезли мира дни счастливы, Пылает зарево войны: Простите, веси, паствы, нивы! К оружью, дети тишины! Теперь, сей час же мы, о други! Скуем в мечи серпы и плуги: На бой теперь — иль никогда! Замедлим час — и будет поздно! Уж близко, близко время грозно! Для всех равно близка беда! И всех, мне мнится, клятву внемлю: Забав и радостей не знать, Доколе враг святую землю Престанет кровью обагрять! Там друг зовет на битву друга, Жена, рыдая, шлет супруга И матерь в бой — своих сынов! Жених не мыслит о невесте, И громче труб на поле чести Зовет к отечеству любовь! 1812
Плач плененных иудеев
На реках вавилонских тамо
седохом и плакахом, внегда
помянути нам Сиона.
Псалом 136 Когда, влекомы в плен, мы стали От стен сионских далеки, Мы слез ручьи не раз мешали С волнами чуждыя реки. В печали, молча, мы грустили Всё по тебе, святой Сион; Надежды редко нам светили, И те надежды были — сон! Замолкли вещие органы, Затих веселый наш тимпан. Напрасно нам гласят тираны: «Воспойте песнь сионских стран!» Сиона песни — глас свободы! Те песни слава нам дала! В них тайны мы поем природы И бога дивного дела! Немей, орган наш голосистый, Как занемел наш в рабстве дух! Не опозорим песни чистой: Не ей ласкать злодеев слух! Увы, неволи дни суровы Органам жизни не дают: Рабы, влачащие оковы, Высоких песней не поют! <1822>
Сон русского на чужбине
Отечества и дым нам
сладок и приятен!
Державин{349} Свеча, чуть теплясь, догорала. Камин, дымяся, погасал; Мечта мне что-то напевала, И сон меня околдовал… Уснул — и вижу я долины В наряде праздничном весны И деревенские картины Заветной русской стороны!.. Играет рог, звенят цевницы, И гонят парни и девицы Свои стада на влажный луг. Уж веял, веял теплый дух Весенней жизни и свободы От долгой и крутой зимы. И рвутся из своей тюрьмы, И хлещут с гор кипучи воды. Пловцов брадатых на стругах Несется с гулом отклик долгий; И широко гуляет Волга В заповедных своих лугах… Поляны муравы одели, И, вместо пальм и пышных роз, Густые молодеют ели, И льется запах от берез!.. И мчится тройка удалая В Казань дорогой столбовой. И колокольчик — дар Валдая — Гудит, качаясь под дугой… Младой ямщик бежит с полночи: Ему сгрустнулося в тиши, И он запел про ясны очи Про очи девицы-души: «Ах, очи, очи голубые! Вы иссушили молодца! Зачем, о люди, люди злые, Зачем разрознили сердца? Теперь я горький сиротина!» И вдруг махнул по всем по трем… Но я расстался с милым сном, И чужеземная картина Сияла пышно предо мной: Немецкий город… все красиво, Но я в раздумье молчаливо Вздохнул по стороне родной… <1825>
Жатва
Густая рожь стоит стеной! Леса вкруг нивы, как карнизы, И всё окинул ветер сизый Полупрозрачной пеленой… Порою слышны отголосья Младых косцов и сельских жниц; Волнами зыблются колосья Под пылкой ясностью зарниц; И жатва, дочь златого лета, Небесным кормится огнем, И жадно пьет разливы света, И зреет, утопая в нем… Так горний пламень вдохновенья Горит над нивою души, И спеет жатва дум в тиши, И созревают песнопенья… <1826>
«Из шелку и мочал шнур нашей жизни вьется…»
Из шелку и мочал шнур нашей жизни вьется: Кто плакал поутру, тот к вечеру смеется. <1826>
Песнь узника
Не слышно шуму городского, В заневских башнях тишина! И на штыке у часового Горит полночная луна! А бедный юноша! ровесник Младым цветущим деревам, В глухой тюрьме заводит песни И отдает тоску волнам! «Прости, отчизна, край любезный! Прости, мой дом, моя семья! Здесь за решеткою железной — Уже не свой вам больше я! Не жди меня отец с невестой, Снимай венчальное кольцо; Застынь мое навеки место; Не быть мне мужем и отцом! Сосватал я себе неволю, Мой жребий — слезы и тоска! Но я молчу, — такую долю Взяла сама моя рука. Откуда ж придет избавленье,{350} Откуда ждать бедам конец? Но есть на свете утешенье И на святой Руси отец! О русский царь! в твоей короне Есть без цены драгой алмаз. Он значит — милость! Будь на троне И, наш отец, помилуй нас! А мы с молитвой крепкой к богу Падем все ниц к твоим стопам; Велишь — и мы пробьем дорогу Твоим победным знаменам». Уж ночь прошла, с рассветом в злате Давно день новый засиял! А бедный узник в каземате Все ту же песню запевал!.. <1826>
Москва
Город чудный, город древний, Ты вместил в свои концы И посады и деревни, И палаты и дворцы! Опоясан лентой пашен, Весь пестреешь ты в садах; Сколько храмов, сколько башен На семи твоих холмах!.. Исполинскою рукою Ты, как хартия, развит И над малою рекою Стал велик и знаменит! На твоих церквах старинных Вырастают дерева; Глаз не схватит улиц длинных… Это матушка-Москва! Кто, силач, возьмет в охапку Холм Кремля-богатыря? Кто собьет златую шапку У Ивана-звонаря?… Кто Царь-колокол подымет? Кто Царь-пушку повернет? Шляпы кто, гордец, не снимет У святых в Кремле ворот?! Ты не гнула крепкой, выи В бедовой своей судьбе, Разве пасынки России Не поклонятся тебе!.. Ты, как мученик, горела, Белокаменная! И река в тебе кипела Бурнопламенная! И под пеплом ты лежала Полоненною, И из пепла ты восстала Неизменною!.. Процветай же славой вечной, Город храмов и палат! Град срединный, град сердечный, Коренной России град! <1840>
В защиту поэта
Два я боролися во мне: Один рвался в мятеж тревоги, Другому сладко в тишине Сидеть в тиши дороги С самим собой, в себе самом. Несправедливо мыслят, нет! И порицают лиры сына За то, что будто гражданина Условий не снесет поэт… Пусть не по нем и мир наш внешний, Пусть, по мечтам, он и нездешний, А где-то всей душой гостит; Зато, вскипевши в час досужный, Он стих к стиху придвинет дружный, И брызнет рифмою жемчужной, И высоко заговорит!.. И говор рифмы музыкальной Из края в край промчится дальный, Могучих рек по берегам От хижин мирных к городам, В дома вельмож… И под палаткой, В походном часто шалаше, Летучий стих, мелькнув украдкой, С своею музыкою сладкой Печалью ляжет на душе. И в дни борьбы, и сеч, и шума Отрадно-радужная дума Завьется у младых бойцов, По свежим лаврам их венцов. И легче станет с жизнью битва И труд страдальца под крестом, Когда холодная молитва Зажжется пламенным стихом! Не говори: «Поэт спокойным И праздным гостем здесь живет!» Он буквам мертвым и нестройным И жизнь, и мысль, и строй дает… <1846>
П. Катенин
{351}
Грусть на корабле
{352}
Ветр нам противен, и якорь тяжелый Ко дну морскому корабль приковал. Грустно мне, грустно, тоскую день целый; Знать, невеселый денек мне настал. Скоро минуло отрадное время; Смерть все пресекла, наш незваный гость; Пала на сердце кручина, как бремя: Может ли буре противиться трость? С жизненной бурей борюсь я три года, Три года милых не видел в глаза. Рано с утра поднялась непогода: Смолкни хоть к полдню, лихая гроза! Что ж? может, счастливей буду, чем прежде, С матерью свидясь, обнявши друзей. Полно же, сердце, вернися к надежде; Чур, ретивое, себя не убей. 1814
Восстание на Сенатской площади 14 декабря 1825 г.
Акварель К. И. Кольмана 1830-е годы.
Государственный Исторический музей. Москва.
Певец
Из Гете
{353}
В стольном Киеве великом Князь Владимир пировал; Окружен блестящим ликом{354}, В светлой гридне заседал{355}. Всех бояр своих премудрых, Всех красавиц лепокудрых, Сильных всех богатырей Звал он к трапезе своей. За дубовый стол сахарных Сорок яств принесены; Меду сладкого янтарных Сорок чаш опразднены — Всех живит веселье ново; Изронил златое слово Князь к гостям: «Пошлем гонца, — Грустен пир, где нет певца». Молвил князь; гонец поспешный Скоро в путь, скорей — назад, И певец на пир утешный, Вдохновенный с ним Услад. Вещий перст живые струны Всколебал; гремят перуны; Зверем рыщет он в леса, Вьется птицей в небеса. Бодры юноши внимали, Быстрый взор в певца вперя; Девы красные вздыхали, Робким оком долу зря. Князь, чудясь искусству дивну, Повелел златую гривну{356} С цепью бисерной принесть — Песней сладких в мзду и честь. «Не дари меня ты златом, Цепью редкой не дари. Пусть в наряде сем богатом В брань текут богатыри; Им бояр укрась почтенных, Власти бременем стягченных, Воин — меч, а судия — Щит державы твоея. Я пою, как птица в поле, Оживленная весной; Я пою: чего мне боле? Песнь от сердца — дар драгой. Если ж хочешь, князь, награду По желанью дать Усладу, — Пусть почтит меня княжна Кубком светлого вина». Налит кубок! «Будьте здравы, Гости честные, всегда; Обо мне во дни забавы Вспомяните иногда. Дом ваш полон всем, и сами Вы любимы небесами: Благодарны ж будьте им, Сколько гость ваш вам самим». 1814
Убийца
В селе Зажитном двор широкий, Тесовая изба, Светлица и терём высокий, Беленая труба. Ни в чем не скуден дом богатый! Ни в хлебе, ни в вине, Ни в мягкой рухляди камчатой{357}, Ни в золотой казне. Хозяин, староста округа, Родился сиротой, Без рода, племени и друга, С одною нищетой. И с нею век бы жил детина, Но сжалился мужик: Взял в дом и как родного сына Взрастил его старик. Большая чрез село дорога; Он постоялый двор Держал, и с помощию бога Нажив его был скор. Но как от злых людей спастися? Убогим быть — беда; Богатым — пуще берегися И горшего вреда. Купцы приехали к ночлегу Однажды ввечеру И рано в путь впрягли телегу Назавтра поутру. Недолго спорили о плате, И со двора долой; А сам хозяин на полате Удавлен той порой. Тревога в доме; с понятыми Настигли и нашли: Они с пожитками своими Хозяйские свезли. Нет слова молвить в оправданье, И уголовный суд В Сибирь сослал их в наказанье, В работу медных руд. А старика меж тем с моленьем Предав навек земле, Приемыш получил с именьем Чин старосты в селе. Но что чины, что деньги, слава, Когда болит душа? Тогда ни почесть, ни забава, Ни жизнь не хороша. Так из последней бьется силы Почти он десять лет; Ни дети, ни жена не милы, Постыл весь белый свет. Один в лесу день целый бродит, От встречного бежит, Глаз напролет всю ночь не сводит И все в окно глядит. Особенно когда день жаркий Потухнет в ясну ночь И светит в небе месяц яркий, — Он ни на миг не прочь. Все спят; но он один садится К косящету окну{358}. То засмеется, то смутится И смотрит на луну. Жена приметила повадки, И страшен муж ей стал, И не поймет она загадки И просит, чтоб сказал. «Хозяин! что не спишь ты ночи? Иль ночь тебе долга? И что на месяц пялишь очи, Как будто на врага?» «Молчи, жена, не бабье дело Все мужни тайны знать: Скажи тебе — считай уж смело, Не стерпишь не сболтать». «Ах, нет! вот бог тебе свидетель, Не молвлю ни словца; Лишь всё скажи, мой благодетель, С начала до конца». «Будь так — скажу во что б ни стало. Ты помнишь старика; Хоть на купцов сомненье пало, Я с рук сбыл дурака». «Как ты!» — «Да так: то было летом, Вот помню, как теперь. Незадолго перед рассветом; Стояла настежь дверь. Вошел я в избу, на полате Спал старый крепким сном; Надел уж петлю, да некстати Тронул его узлом. Проснулся, черт, и видит: худо! Нет в доме ни души. «Убить меня тебе не чудо, Пожалуй, задуши. Но помни слово: не обидит Без казни ввек злодей; Есть там свидетель, он увидит, Когда здесь нет людей». Сказал — и указал в окошко. Со всех я дернул сил, Сам испугавшися немножко, Что кем он мне грозил, — Взглянул, а месяц тут проклятый И смотрит на меня. И не устанет; а десятый Уж год с того ведь дня. Да полно, что! гляди, плешивый! Не побоюсь тебя; Ты, видно, сроду молчаливый: Так знай же про себя». Тут староста на месяц снова С усмешкою взглянул; Потом, не говоря ни слова, Улегся и заснул. Не спит жена: ей страх и совесть Покоя не дают. Судьям доносит страшну повесть, И за убийцей шлют. В речах он сбился от боязни, Его опутал бог, И, не стерпевши тяжкой казни, Под нею он издох. Казнь божья вслед злодею рыщет; Обманет пусть людей, Но виноватого бог сыщет — Вот песни склад моей. 1815
«Отечество наше страдает…»
{359}
Отечество наше страдает Под игом твоим, о злодей! Коль нас деспотизм угнетает, То свергнем мы трон и царей. Свобода! Свобода! Ты царствуй над нами! Ах! лучше смерть, чем жить рабами, — Вот клятва каждого из нас… <1816–1820(?)>
А. С. Пушкину
При посылке «Старой были»
{360}
Вот старая, мой милый, быль, А может быть, и небылица; Сквозь мрак веков и хартий пыль Как распознать? Дела и лица — Все так темно, пестро, что сам, Сам наш историограф почтенный, Прославленный, пре награжденный, Едва ль не сбился там и сям. Но верно, что с большим стараньем, Старинным убежден преданьем, Один ученый наш искал Подарков, что певцам в награду Владимир щедрый раздавал; И, вообрази его досаду, Ведь не нашел. Конь, верно, пал; О славных латах слух пропал: Французы ль, как пришли к Царьграду (Они ведь шли в Ерусалим За гроб Христов, святым походом, Да сбились, и случилось им Царьград разграбить мимоходом), Французы ли, скажу опять, Изволили в числе трофеев Их у наследников отнять Да, по обычаю злодеев, В парижский свой музеум взять; Иль время, лет трудившись двести, Подъело ржавчиной булат, Но только не дошло к нам вести Об участи несчастных лат. Лишь кубок, говорят, остался Один в живых из всех наград; Из рук он в руки попадался, И даже часто невпопад, Гулял, бродил по белу свету; Но к настоящему поэту Пришел, однако, на житье. Ты с ним, счастливец, поживаешь, В него ты через край вливаешь Свое волшебное питье, В котором Вакха лоз огнистых Румяный, сочный, вкусный плод Растворен свежестию чистых, Живительных Кастальских вод. Когда, за скуку в утешенье, Неугомонною судьбой Дано мне будет позволенье, Мой друг, увидеться с тобой, — Из кубка, сделай одолженье, Меня питьем своим напой; Но не облей неосторожно: Он, я слыхал, заворожен, И смело пить тому лишь можно, Кто сыном Фебовым рожден. Невинным опытом сначала Узнай — правдив ли этот слух: Младых романтиков хоть двух Проси отведать из бокала; И если, капли не пролив, Напьются милые свободно, Тогда и слух, конечно, лжив, И можно пить кому угодно; Но если, боже сохрани, Замочат пазуху они, — Тогда и я желанье кину, В урок поставлю их беду И вслед Ринальду-паладину Благоразумием пойду: Надеждой ослеплен пустою, Опасным не прельщусь питьем И, в дело не входя с судьбою, Останусь лучше при своем; Налив, тебе подам я чашу, Ты выпьешь, духом закипишь И тихую беседу нашу Бейронским пеньем огласишь. 1828
Сонет
(«Кто принял в грудь свою язвительные стрелы…»)
Кто принял в грудь свою язвительные стрелы Неблагодарности, измены, клеветы, Но не утратил сам врожденной чистоты И образы богов сквозь пламя вынес целы; Кто, терновым путем идя в труде, как пчелы Сбирает воск и мед, где встретятся цветы, — Тому лишь шаг — и он достигнул высоты, Где добродетели положены пределы. Как лебедь восстает белее из воды, Как чище золото выходит из горнила, Так честная душа из опыта беды: Гоненьем и борьбой в ней только крепнет сила; Чем гуще мрак кругом, тем ярче блеск звезды, И чем прискорбней жизнь, тем радостней могила. 1835
К. Рылеев
{361}
К временщику{362}
Подражание Персиевой сатире «К Рубеллию»
Надменный временщик, и подлый и коварный, Монарха хитрый льстец, и друг неблагодарный, Неистовый тиран родной страны своей, Взнесенный в важный сан пронырствами злодей! Ты на меня взирать с презрением дерзаешь И в грозном взоре мне свой ярый гнев являешь! Твоим вниманием не дорожу, подлец; Из уст твоих хула — достойных хвал венец! Смеюсь мне сделанным тобой уничиженьем! Могу ль унизиться твоим пренебреженьем, Коль сам с презрением я на тебя гляжу И горд, что чувств твоих в себе не нахожу? Что сей кимвальный звук{363} твоей мгновенной славы? Что власть ужасная и сан твой величавый? Ах! лучше скрыть себя в безвестности простой, Чем, с низкими страстьми и подлою душой, Себя, для строгого своих сограждан взора, На суд их выставлять, как будто для позора! Когда во мне, когда нет доблестей прямых, Что пользы в сане мне и в почестях моих? Не сан, не род — одни достоинства почтенны; Сеян{364}! и самые цари без них — презренны; И в Цицероне мной не консул — сам он чтим За то, что им спасен от Катилины Рим{365}… О муж, достойный муж! почто не можешь, снова Родившись, сограждан спасти от рока злого? Тиран, вострепещи! родиться может он, Иль Кассий, или Брут, иль враг царей Катон!{366} О, как на лире я потщусь того прославить, Отечество мое кто от тебя избавит! Под лицемерием ты мыслишь, может быть, От взора общего причины зла укрыть… Не зная о своем ужасном положенье, Ты заблуждаешься в несчастном ослепленье. Как ни притворствуешь и как ты ни хитришь, Но свойства злобные души не утаишь. Твои дела тебя изобличат народу; Познает он — что ты стеснил его свободу, Налогом тягостным довел до нищеты, Селения лишил их прежней красоты{367}… Тогда вострепещи, о временщик надменный! Народ тиранствами ужасен-разъяренный! Но если злобный рок, злодея полюбя, От справедливой мзды и сохранит тебя, Все трепещи, тиран! За зло и вероломство Тебе свой приговор произнесет потомство! <1820>
На смерть Бейрона
{368}
О чем средь ужасов войны Тоска и траур погребальный? Куда бегут на зов печальный Священной Греции сыны? Давно от слез и крови взмокла Эллада средь святой борьбы; Какою ж вновь бедой судьбы Грозят отчизне Фемистокла{369}? Чему на шатком троне рад Тиран роскошного Востока, За что благодарить пророка Спешат в Стамбуле стар и млад? Зрю: в Миссолонге гроб средь храма Пред алтарем святым стоит, Весь катафалк огнем блестит В прозрачном дыме фимиама. Рыдая, вкруг его кипит Толпа шумящего народа; Как будто в гробе том свобода Воскресшей Греции лежит, Как будто цепи вековые Готовы вновь тягчить ее, Как будто идут на нее Султан и грозная Россия… Царица гордая морей! Гордись не силою гигантской, Но прочной славою гражданской И доблестью своих детей. Парящий ум, светило века, Твой сын, твой друг и твой поэт, Увянул Бейрон в цвете лет В святой борьбе за вольность грека. Из океана своего Текут лета с чудесной силой: Нет ничего уже, что было, Что есть, не будет ничего. Грядой возлягут на твердыни Почить усталые века, Их беспощадная рука Преобратит поля в пустыни. Исчезнут порты в тьме времен, Падут и запустеют грады, Погибнут страшные армады, Возникнет новый Карфаген… Но сердца подвиг благородный Пребудет для души младой В могиле Бейрона святой Всегда звездою путеводной. Британец дряхлый поздних лет Придет, могильный холм укажет И гордым внукам гордо скажет: «Здесь спит возвышенный поэт! Он жил для Англии и мира, Был, к удивленью века, он Умом Сократ, душой Катон И победителем Шекспира. Он все под солнцем разгадал; К гоненьям рока равнодушен, Он гению лишь был послушен, Властей других не признавал. С коварным смехом обнажила Судьба пред ним людей сердца, Но пылкая душа певца Презрительных не разлюбила. Когда он кончил юный век В стране, от родины далекой, — Убитый грустию жестокой, О нем сказал Европе грек; «Друзья свободы и Эллады Везде в слезах в укор судьбы; Одни тираны и рабы Его внезапной смерти рады». <1824>
«Я ль буду в роковое время…»
