Русская поэзия XIX века, том 1

{249}

Проказница Мартышка, Осел, Козел Да косолапый Мишка Затеяли сыграть Квартет. Достали нот, баса, альта, две скрипки И сели на лужок под липки, — Пленять своим искусством свет. Ударили в смычки, дерут, а толку нет. «Стой, братцы, стой! — кричит Мартышка. — Погодите! Как музыке идти? Ведь вы не так сидите. Ты с басом, Мишенька, садись против альта, Я, прима, сяду против вторы; Тогда пойдет уж музыка не та: У нас запляшут лес и горы!» Расселись, начали Квартет; Он все-таки на лад нейдет. «Постойте ж, я сыскал секрет! — Кричит Осел, — мы, верно, уж поладим, Коль рядом сядем». Послушались Осла: уселись чинно в ряд; А все-таки Квартет нейдет на лад. Вот пуще прежнего пошли у них разборы И споры, Кому и как сидеть. Случилось Соловью на шум их прилететь. Тут с просьбой все к нему, чтоб их решить сомненье. «Пожалуй, — говорят, — возьми на час терпенье, Чтобы Квартет в порядок наш привесть: И ноты есть у нас, и инструменты есть, Скажи лишь, как нам сесть!» «Чтоб музыкантом быть, так надобно уменье И уши ваших понежней, — Им отвечает Соловей, — А вы, друзья, как ни садитесь, Всё в музыканты не годитесь».

<1811>

Листы и корни

В прекрасный летний день, Бросая по долине тень, Листы на дереве с зефирами шептали, Хвалились густотой, зеленостью своей И вот как о себе зефирам толковали: «Не правда ли, что мы краса долины всей? Что нами дерево так пышно и кудряво, Раскидисто и величаво? Что б было в нем без нас? Ну, право, Хвалить себя мы можем без греха! Не мы ль от зноя пастуха И странника в тени прохладной укрываем? Не мы ль красивостью своей Плясать сюда пастушек привлекаем? У нас же раннею и позднею зарей Насвистывает соловей. Да вы, зефиры, сами Почти не расстаетесь с нами». «Примолвить можно бы спасибо тут и нам», — Им голос отвечал из-под земли смиренно. «Кто смеет говорить столь нагло и надменно! Вы кто такие там, Что дерзко так считаться с нами стали?» — Листы, по дереву шумя, залепетали. «Мы те, — Им снизу отвечали, — Которые, здесь роясь в темноте, Питаем вас. Ужель не узнаете? Мы корни дерева, на коем вы цветете. Красуйтесь в добрый час! Да только помните ту разницу меж нас: Что с новою весной лист новый народится, А если корень иссушится, — Не станет дерева, ни вас».

<1811>

Ворона и Курица

{250}

Когда Смоленский Князь{251}, Противу дерзости искусством воружась, Вандалам новым сеть поставил И на погибель им Москву оставил, Тогда все жители, и малый и большой, Часа не тратя, собралися И вон из стен московских поднялися, Как из улья пчелиный рой. Ворона с кровли тут на эту всю тревогу Спокойно, чистя нос, глядит. «А ты что ж, кумушка, в дорогу? — Ей с возу Курица кричит. — Ведь говорят, что у порогу Наш супостат». «Мне что до этого за дело? — Вещунья ей в ответ. — Я здесь останусь смело. Вот ваши сестры — как хотят; А ведь Ворон ни жарят, ни варят: Так мне с гостьми не мудрено ужиться, А может быть, еще удастся поживиться Сырком, иль косточкой, иль чем-нибудь. Прощай, хохлаточка, счастливый путь!» Ворона подлинно осталась; Но вместо всех поживок ей, Как голодом морить Смоленский стал гостей — Она сама к ним в суп попалась. Так часто человек в расчетах слеп и глуп. За счастьем, кажется, ты по пятам несешься! А как на деле с ним сочтешься — Попался, как ворона в суп!

<1812>

Волк на псарне

{252}

Волк ночью, думая залезть в овчарню, Попал на псарню. Поднялся вдруг весь псарный двор — Почуя серого так близко забияку, Псы залились в хлевах и рвутся вон на драку; Псари кричат; «Ахти, ребята, вор!» И вмиг ворота на запор; В минуту псарня стала адом. Бегут: иной с дубьем, Иной с ружьем. «Огня! — кричат, — огня!» Пришли с огнем. Мой Волк сидит, прижавшись в угол задом, Зубами щелкая и ощетиня шерсть, Глазами, кажется, хотел бы всех он съесть; Но, видя то, что тут не перед стадом И что приходит наконец Ему расчесться за овец, — Пустился мой хитрец В переговоры И начал так: «Друзья! К чему весь этот шум? Я, ваш старинный сват и кум, Пришел мириться к вам, совсем не ради ссоры; Забудем прошлое, уставим общий лад! А я не только впредь не трону здешних стад, Но сам за них с другими грызться рад И волчьей клятвой утверждаю, Что я…» — «Послушай-ка, сосед, — Тут ловчий перервал в ответ, — Ты сер, а я, приятель, сед, И волчью вашу я давно натуру знаю; А потому обычай мой: С волками иначе не делать мировой, Как снявши шкуру с них долой». И тут же выпустил на Волка гончих стаю.

<1812>

Обоз

{253}

С горшками шел Обоз, И надобно с крутой горы спускаться. Вот, на горе других оставя дожидаться, Хозяин стал сводить легонько первый воз. Конь добрый на крестце почти его понес, Катиться возу не давая; А лошадь сверху, молодая, Ругает бедного коня за каждый шаг! «Ай, конь хваленый, то-то диво! Смотрите: лепится, как рак; Вот чуть не зацепил за камень; косо! криво! Смелее! Вот толчок опять. А тут бы влево лишь принять. Какой осел! Добро бы было в гору Или в ночную пору, — А то и под гору, и днем! Смотреть, так выйдешь из терпенья! Уж воду бы таскал, коль нет в тебе уменья! Гляди-тко нас, как мы махнем! Не бойсь, минуты не потратим, И возик свой мы не свезем, а скатим!» Тут, выгнувши хребет и понатужа грудь, Тронулася лошадка с возом в путь; Но только под гору она перевалилась. Воз начал напирать, телега раскатилась; Коня толкает взад, коня кидает вбок; Пустился конь со всех четырех ног На славу; По камням, рытвинам, пошли толчки, Скачки, Левей, левей, и с возом — бух в канаву! Прощай, хозяйские горшки! Как в людях многие имеют слабость ту же? Все кажется в другом ошибкой нам; А примешься за дело сам, Так напроказишь вдвое хуже{254}.

<1812>

Кот и Повар

{255}

Какой-то Повар, грамотей, С поварни побежал своей В кабак (он набожных был правил И в этот день по куме тризну правил), А дома стеречь съестное от мышей Кота оставил. Но что же, возвратись, он видит? На полу Объедки пирога; а Васька-Кот в углу, Припав за уксусным бочонком, Мурлыча и ворча, трудится над курчонком. «Ах ты, обжора! ах, злодей! — Тут Ваську Повар укоряет, — Не стыдно ль стен тебе, не только что людей? (А Васька все-таки курчонка убирает.) Как! быв честным Котом до этих пор, Бывало, за пример тебя смиренства кажут, — А ты… ахти, какой позор! Теперя все соседи скажут: «Кот Васька плут! Кот Васька вор! И Ваську-де, не только что в поварню, Пускать не надо и на двор, Как волка жадного в овчарню: Он порча, он чума, он язва здешних мест!» (А Васька слушает, да ест.) Тут ритор мой, дав волю слов теченью, Не находил конца нравоученью, Но что ж? Пока его он пел, Кот Васька все жаркое съел. А я бы повару иному Велел на стенке зарубить: Чтоб там речей не тратить по-пустому, Где нужно власть употребить.

<1812>

Лисица и Сурок

«Куда так, кумушка, бежишь ты без оглядки?» — Лисицу спрашивал Сурок. «Ох, мой голубчик-куманек! Терплю напраслину и выслана за взятки. Ты знаешь, я была в курятнике судьей, Утратила в делах здоровье и покой, В трудах куска недоедала, Ночей недосыпала: И я ж за то под гнев подпала; А все по клеветам. Ну, сам подумай ты: Кто ж будет в мире прав, коль слушать клеветы? Мне взятки брать? да разве я взбешуся! Ну, видывал ли ты, я на тебя пошлюся, Чтоб этому была причастна я греху? Подумай, вспомни хорошенько». «Нет, кумушка; а видывал частенько, Что рыльце у тебя в пуху». Иной при месте так вздыхает, Как будто рубль последний доживаете И подлинно, весь город знает, Что у него ни за собой, Ни за женой, — А смотришь, помаленьку То домик выстроит, то купит деревеньку. Теперь, как у него приход с расходом свесть, Хоть по суду и не докажешь, Но как не согрешишь, не скажешь: Что у него пушок на рыльце есть.

<1813>

Щука и Кот

{256}

Беда, коль пироги начнет печи сапожник, А сапоги тачать пирожник, И дело не пойдет на лад. Да и примечено стократ, Что кто за ремесло чужое браться любит, Тот завсегда других упрямей и вздорней: Он лучше дело все погубит И рад скорей Посмешищем стать света, Чем у честных и знающих людей Спросить иль выслушать разумного совета. Зубастой Щуке в мысль пришло За кошачье приняться ремесло. Не знаю: завистью ль ее лукавый мучил, Иль, может быть, ей рыбный стол наскучил? Но только вздумала Кота она просить, Чтоб взял ее с собой он на охоту, Мышей в амбаре половить. «Да, полно, знаешь ли ты эту, свет, работу? — Стал Щуке Васька говорить. — Смотри, кума, чтобы не осрамиться: Недаром говорится, Что дело мастера боится». «И, полно, куманек! Вот невидаль: мышей! Мы лавливали и ершей». «Так в добрый час, пойдем!» Пошли, засели. Натешился, наелся Кот, И кумушку проведать он идет; А Щука, чуть жива, лежит, разинув рот, — И крысы хвост у ней отъели. Тут, видя, что куме совсем не в силу труд, Кум замертво стащил ее обратно в пруд. И дельно! Это, Щука, Тебе наука: Вперед умнее быть И за мышами не ходить.

<1813>

Демьянова уха

{257}

«Соседушка, мой свет! Пожалуйста, покушай». «Соседушка, я сыт по горло». — «Нужды нет, Еще тарелочку; послушай: Ушица, ей-же-ей, на славу сварена!» «Я три тарелки съел». — «И, полно, что за счеты: Лишь стало бы охоты, А то во здравье: ешь до дна! Что за уха! Да как жирна: Как будто янтарем подернулась она. Потешь же, миленький дружочек! Вот лещик, потроха, вот стерляди кусочек! Еще хоть ложечку! Да кланяйся, жена!» Так потчевал сосед Демьян соседа Фоку И не давал ему ни отдыху, ни сроку; А с Фоки уж давно катился градом пот. Однако же еще тарелку он берет: Сбирается с последней силой И — очищает всю. «Вот друга я люблю! — Вскричал Демьян. — Зато уж чванных не терплю. Ну, скушай же еще тарелочку, мой милой!» Тут бедный Фока мой Как ни любил уху, но от беды такой, Схватя в охапку Кушак и шапку, Скорей без памяти домой — И с той поры к Демьяну ни ногой. Писатель, счастлив ты, коль дар прямой имеешь; Но если помолчать вовремя не умеешь И ближнего ушей ты не жалеешь. То ведай, что твои и проза и стихи Тошнее будут всем Демьяновой ухи.

<1813>

Фортуна и Нищий

С истертою и ветхою сумой Бедняжка-нищенький под оконьем таскался И, жалуясь на жребий свой, Нередко удивлялся, Что люди, живучи в богатых теремах, По горло в золоте, в довольстве и сластях, Как их карманы ни набиты, Еще не сыты! И даже до того, Что, без пути алкая И нового богатства добывая, Лишаются нередко своего Всего. Вон бывший, например, того хозяин дому Пошел счастливо торговать; Расторговался в пух. Тут, чем бы перестать И достальной свой век спокойно доживать, А промысел оставить свой другому, — Он в море корабли отправил по весне; Ждал горы золота; но корабли разбило! Сокровища его все море поглотило; Теперь они на дне, И видел он себя богатым, как во сне. Другой, тот в откупа пустился И нажил было миллион, Да мало: захотел его удвоить он, Забрался по уши и вовсе разорился. Короче, тысячи таких примеров есть; И поделом: знай честь! Тут Нищему Фортуна вдруг предстала И говорит ему: «Послушай, я помочь давно тебе желала; Червонцев кучу я сыскала; Подставь свою суму; Ее насыплю я, да только с уговором; Все будет золото, в суму что попадет, Но если из сумы что на пол упадет, То сделается сором. Смотри ж, я наперед тебя остерегла: Мне велено хранить условье наше строго, Сума твоя ветха, не забирайся много, Чтоб вынести она могла». Едва от радости мой Нищий дышит И под собой земли не слышит! Расправил свой кошель, и щедрою рукой Тут полился в него червонцев дождь златой: Сума становится уж тяжеленька. «Довольно ль?» — «Нет еще». — «Не треснула б». — «Не бойсь». «Смотри, ты Крезом стал». — «Еще, еще маленько: Хоть горсточку прибрось». «Эй, полно! Посмотри, сума ползет уж врозь». «Еще щепоточку». Но тут кошель прорвался, Рассыпалась казна и обратилась в прах, Фортуна скрылася: одна сума в глазах, И Нищий нищеньким по-прежнему остался.

<1813>

Крестьяне и река

Крестьяне, вышед из терпенья От разоренья, Что речки им и ручейки При водополье причиняли, Пошли просить себе управы у Реки, В которую ручьи и речки те впадали. И было что на них донесть! Где озими разрыты; Где мельницы посорваны и смыты; Потоплено скота, что и не счесть! А та Река течет так смирно, хоть и пышно; На ней стоят большие города, И никогда За ней таких проказ не слышно Так, верно, их она уймет, Между собой Крестьяне рассуждали. Но что ж? как подходить к Реке поближе стали И посмотрели, так узнали, Что половину их добра по ней несет. Тут, попусту не заводя хлопот, Крестьяне лишь его глазами проводили; Потом взглянулись меж собой И, покачавши головой, Пошли домой. А отходя, проговорили: «На что и время тратить нам! На младших не найдешь себе управы там, Где делятся они со старшим пополам».

<1813–1814>

Лебедь, Щука и Рак

{258}

Когда в товарищах согласья нет, На лад их дело не пойдет, И выйдет из него не дело, только мука. Однажды Лебедь, Рак да Щука Везти с поклажей воз взялись, И вместе трое все в него впряглись; Из кожи лезут вон, а возу все нет ходу! Поклажа бы для них казалась и легка; Да Лебедь рвется в облака, Рак пятится назад, а Щука тянет в воду. Кто виноват из них, кто прав, — судить не нам; Да только воз и ныне там.

<1814>

Крестьянин и Разбойник

Крестьянин, заводясь домком, Купил на ярмарке подойник да корову И с ними сквозь дуброву Тихонько брел домой проселочным путем, Как вдруг Разбойнику попался. Разбойник Мужика как липку ободрал. «Помилуй, — всплачется Крестьянин, — я пропал, Меня совсем ты доконал! Год целый я купить коровушку сбирался. Насилу этого дождался дня». «Добро, не плачься на меня, — Сказал, разжалобясь, Разбойник. — И подлинно, ведь мне коровы не доить; Уж так и быть, Возьми себе назад подойник».

<1814>

Любопытный

«Приятель дорогой, здорово! Где ты был?» «В Кунсткамере, мой друг! Часа там три ходил; Все видел, высмотрел; от удивленья, Поверишь ли, не станет ни уменья Пересказать тебе, ни сил. Уж подлинно, что там чудес палата! Куда на выдумки природа торовата! Каких зверей, каких там птиц я не видал! Какие бабочки, букашки, Козявки, мушки, таракашки! Одни как изумруд, другие как коралл! Какие крохотны коровки! Есть, право, менее булавочной головки!» «А видел ли слона? Каков собой на взгляд! Я чай, подумал ты, что гору встретил?» «Да разве там он?» — «Там». — «Ну, братец, виноват: Слона-то я и не приметил».

<1814>

Чиж и Голубь

Чижа захлопнула злодейка-западня: Бедняжка в ней и рвался и метался, А Голубь молодой над ним же издевался. «Не стыдно ль, — говорит, — средь бела дня Попался! Не провели бы так меня: За это я ручаюсь смело». Ан, смотришь, тут же сам запутался в силок. И дело! Вперед чужой беде не смейся, Голубок.

<1814>

Комар и Пастух

Пастух под тенью спал, надеяся на псов. Приметя то, змея из-под кустов Ползет к нему, вон высунувши жало; И Пастуха на свете бы не стало, Но, сжаляся над ним, Комар, что было сил, Сонливца укусил. Проснувшися, Пастух змею убил; Но прежде Комара спросонья так хватил, Что бедного его как не бывало. Таких примеров есть немало: Коль слабый сильному, хоть движимый добром, Открыть глаза на правду покусится, Того и жди, что то же с ним случится, Что с Комаром.

<1814>

Клеветник и Змея

Напрасно про бесов болтают, Что справедливости совсем они не знают, А правду тож они нередко наблюдают; Я и пример тому здесь приведу. По случаю какому-то, в аду Змея с Клеветником в торжественном ходу Друг другу первенства оставить не хотели И зашумели, Кому из них идти приличней наперед? А в аде первенство, известно, тот берет, Кто ближнему наделал больше бед. Так в споре сем и жарком и немалом Перед Змеею Клеветник Свой выставлял язык, А перед ним Змея своим хвалилась жалом; Шипела, что нельзя обиды ей снести, И силилась его переползти. Вот Клеветник было за ней уж очутился; Но Вельзевул не потерпел того: Он сам, спасибо, за него Вступился И осадил назад Змею, Сказав: «Хоть я твои заслуги признаю, Но первенство ему по правде отдаю; Ты зла — твое смертельно жало; Опасна ты, когда близка; Кусаешь без вины (и то не мало!), Но можешь ли язвить ты так издалека, Как злой язык Клеветника, От коего нельзя спастись ни за горами, Ни за морями? Так, стало, он тебя вредней: Ползи же ты за ним и будь вперед смирней». С тех пор клеветники в аду почетней змей.

<1814>

Мартышка и Очки

Мартышка к старости слаба глазами стала; А у людей она слыхала, Что это зло еще не так большой руки: Лишь стоит завести Очки. Очков с полдюжины себе она достала; Вертит Очками так и сяк: То к темю их прижмет, то их на хвост нанижет, То их понюхает, то их полижет; Очки не действуют никак. «Тьфу, пропасть! — говорит она, — и тот дурак, Кто слушает людских всех врак: Всё про Очки лишь мне налгали; А проку на волос нет в них». Мартышка тут с досады и с печали О камень так хватила их, Что только брызги засверкали. К несчастью, то ж бывает у людей; Как ни полезна вещь, — цены не зная ей, Невежда про нее свой толк все к худу клонит; А ежели невежда познатней, Так он ее еще и гонит.

<1815>

Собачья дружба

{259}

У кухни под окном На солнышке Полкан с Барбосом, лежа, грелись, Хоть у ворот перед двором Пристойнее б стеречь им было дом; Но как они уж понаелись — И вежливые ж псы притом, Ни на кого не лают днем — Так рассуждать они пустилися вдвоем О всякой всячине: о их собачьей службе, О худе, о добре и, наконец, о дружбе. «Что может, — говорит Полкан, — приятней быть, Как с другом сердце к сердцу жить; Во всем оказывать взаимную услугу; Не спить без друга и не съесть, Стоять горой за дружню шерсть И, наконец, в глаза глядеть друг другу, Чтоб только улучить счастливый час, Нельзя ли друга чем потешить, позабавить И в дружнем счастье все свое блаженство ставить! Вот если б, например, с тобой у нас Такая дружба завелась: Скажу я смело, Мы б и не видели, как время бы летело». «А что же? это дело! — Барбос ответствует ему. — Давно, Полканушка, мне больно самому, Что, бывши одного двора с тобой собаки, Мы дня не проживем без драки; И из чего? Спасибо господам: Ни голодно, ни тесно нам! Притом же, право, стыдно: Пес дружества слывет примером с давних дней, А дружбы между псов, как будто меж людей, Почти совсем не видно», «Явим же в ней пример мы в наши времена! — Вскричал Полкан, — дай лапу!» — «Вот она!» И новые друзья ну обниматься, Ну целоваться; Не знают с радости, к кому и приравняться: «Орест мой!» — «Мой Пилад!{260}» Прочь свары, зависть, злость! Тут повар, на беду, из кухни кинул кость. Вот новые друзья к ней взапуски несутся? Где делся и совет и лад? С Пиладом мой Орест грызутся, — Лишь только клочья вверх летят, Насилу наконец их розлили водою. Свет полон дружбою такою. Про нынешних друзей льзя молвить, не греша, Что в дружбе все они едва ль не одинаки: Послушать, кажется, одна у них душа, — А только кинь им кость, так что твои собаки!

<1815>

Крестьянин и Работник

Когда у нас беда над головой, То рады мы тому молиться, Кто вздумает за нас вступиться; Но только с плеч беда долой, То избавителю от нас же часто худо: Все взапуски его ценят, И если он у нас не виноват, Так это чудо! Старик Крестьянин с Батраком Шел под вечер леском Домой, в деревню, с сенокосу, И повстречали вдруг медведя носом к носу. Крестьянин ахнуть не успел, Как на него медведь насел. Подмял Крестьянина, ворочает, ломает, И, где б его почать, лишь место выбирает? Конец приходит старику. «Степанушка, родной, не выдай, милой!» — Из-под медведя он взмолился Батраку. Вот новый Геркулес, со всей собравшись силой, Что только было в нем, Отнес полчерепа медведю топором И брюхо проколол ему железной вилой. Медведь взревел и замертво упал: Медведь мой издыхает. Прошла беда; Крестьянин встал, И он же Батрака ругает. Опешил бедный мой Степан. «Помилуй, — говорит, — за что?» — «За что, болван! Чему обрадовался сдуру? Знай колет: всю испортил шкуру!»

<1815>

Тришкин кафтан

У Тришки на локтях кафтан продрался. Что долго думать тут? Он за иглу принялся: По четверти обрезал рукавов — И локти заплатил. Кафтан опять готов; Лишь на четверть голее руки стали. Да что до этого печали? Однако же смеется Тришке всяк, А Тришка говорит: «Так я же не дурак И ту беду поправлю: Длиннее прежнего я рукава наставлю». О, Тришка малый не простой! Обрезал фалды он и полы, Наставил рукава, и весел Тришка мой, Хоть носит он кафтан такой, Которого длиннее и камзолы. Таким же образом, видал я, иногда Иные господа, Запутавши дела, их поправляют, Посмотришь; в Тришкином кафтане щеголяют.

<1815>

Зеркало и Обезьяна

Мартышка, в Зеркале увидя образ свой, Тихохонько Медведя толк ногой. «Смотри-ка, — говорит, — кум милый мой! Что это там за рожа? Какие у нее ужимки и прыжки! Я удавилась бы с тоски, Когда бы на нее хоть чуть была похожа. А ведь, признайся, есть Из кумушек моих таких кривляк пять-шесть. Я даже их могу по пальцам перечесть». «Чем кумушек считать трудиться, Не лучше ль на себя, кума, оборотиться?» — Ей Мишка отвечал. Но Мишенькин совет лишь попусту пропал. Таких примеров много в мире: Не любит узнавать никто себя в сатире. Я даже видел то вчера: Что Климыч на руку нечист, все это знают; Про взятки Климычу читают, А он украдкою кивает на Петра.

<1815>

Туча

{261}

Над изнуренною от зноя стороною Большая Туча пронеслась; Ни каплею ее не освежа одною, Она большим дождем над морем пролилась И щедростью своей хвалилась пред Горою. «Что сделала добра Ты щедростью такою? — Сказала ей Гора. — И как смотреть на то не больно! Когда бы на поля свой дождь ты пролила, Ты б область целую от голоду спасла: А в море без тебя, мой друг, воды довольно».

<1815>

Лиса-строитель

Какой-то Лев большой охотник был до кур; Однако ж у него они водились худо: Да это и не чудо! К ним доступ был свободен чересчур. Так их то крали, То сами куры пропадали. Чтоб этому помочь убытку и печали, Построить вздумал Лев большой курятный двор И так его ухитить и уладить, Чтобы воров совсем отвадить, А курам было б в нем довольство и простор. Вот Льву доносят, что Лисица Большая строить мастерица — И дело ей поручено, С успехом начато и кончено оно; Лисой к нему приложено Все: и старанье и уменье. Смотрели, видели: строенье — загляденье! А сверх того, все есть, чего ни спросишь тут: Корм под носом, везде натыкано насесток, От холоду и жару есть приют, И укромные местечки для наседок. Вся слава Лисаньке и честь! Богатое дано ей награжденье, И тотчас повеленье: На новоселье кур немедля перевесть. Но есть ли польза в перемене? Нет, кажется, и крепок двор, И плотен и высок забор — А кур час от часу все мене. Отколь беда, придумать не могли. Но Лев велел стеречь. Кого ж подстерегли? Toe ж Лису-злодейку. Хоть правда, что она свела строенье так, Чтобы не ворвался в него никто, никак, Да только для себя оставила лазейку.

<1815>

Волк и Лисица

Охотно мы дарим, Что нам не надобно самим. Мы этой басней поясним, Затем что истина сноснее вполоткрыта. Лиса, курятинки накушавшись досыта И добрый ворошок припрятавши в запас, Бод стогом прилегла вздремнуть в вечерний час. Глядит, а в гости к ней голодный Волк тащится. «Что, кумушка, беды! — он говорит. — Ни косточкой не мог нигде я поживиться; Меня так голод и морит; Собаки злы, пастух не спит, Пришло хоть удавиться!» «Неужли?» — «Право, так». — «Бедняжка куманек! Да не изволишь ли сенца? Вот целый стог: Я куму услужить готова». А куму не сенца, хотелось бы мяснова — Да про запас Лиса ни слова. И серый рыцарь мой, Обласкан по уши кумой, Пошел без ужина домой.

<1816>

Мирская сходка

Какой порядок ни затей, Но если он в руках бессовестных людей, Они всегда найдут уловку, Чтоб сделать там, где им захочется, сноровку. В овечьи старосты у льва просился волк. Стараньем кумушки-лисицы Словцо о нем замолвлено у львицы. Но так как о волках худой на свете толк, И не сказали бы, что смотрит лев на лицы, То велено звериный весь народ Созвать на общий сход И расспросить того, другого, Что в волке доброго он знает иль худого. Исполнен и приказ: все звери созваны. На сходке голоса чин чином собраны: Но против волка нет ни слова, И волка велено в овчарню посадить. Да что же овцы говорили? На сходке ведь они уж, верно, были? Вот то-то нет! Овец-то и забыли! А их-то бы всего нужней спросить.

<1816>

Слон в случае

Когда-то в случай Слон попал у Льва. В минуту по лесам прошла о том молва, И так, как водится, пошли догадки, Чем в милость втерся Слон? Не то красив, не то забавен он; Что за прием, что за ухватки! Толкуют звери меж собой. «Когда бы, — говорит, вертя хвостом, Лисица, — Был у него пушистый хвост такой, Я не дивилась бы». — «Или, сестрица, — Сказал Медведь, — хотя бы по когтям Он сделался случайным, Никто того не счел бы чрезвычайным: Да он и без когтей, то всем известно нам, Да не вошел ли он в случай клыками?» Вступился в речь их Вол: «Уж не сочли ли их рогами?» «Так вы не знаете, — сказал Осел, Ушами хлопая, — чем мог он полюбиться И в знать добиться? А я так отгадал — Без длинных бы ушей он в милость не попал». Нередко мы, хотя того не примечаем, Себя в других охотно величаем.

<1816>

Волк и Журавль

{262}

Что волки жадны, всякий знает;. Волк, евши, никогда Костей не разбирает. Зато на одного из них пришла беда: Он костью чуть не подавился. Не может Волк ни охнуть, ни вздохнуть; Пришло хоть ноги протянуть! По счастью, близко тут Журавль случился. Вот кой-как знаками стал Волк его манить И просит горю пособить. Журавль свой нос по шею Засунул к Волку в пасть и с трудностью большею Кость вытащил и стал за труд просить. «Ты шутишь! — зверь вскричал коварный, — Тебе за труд? Ах ты, неблагодарный! А это ничего, что свой ты долгий нос И с глупой головой из горла цел унес! Поди ж, приятель, убирайся, Да берегись: вперед ты мне не попадайся».

<1816>

Крестьянин и Змея

(«К Крестьянину вползла Змея…»)

К Крестьянину вползла Змея И говорит: «Сосед! начнем жить дружно! Теперь меня тебе стеречься уж не нужно; Ты видишь, что совсем другая стала я И кожу нынешней весной переменила». Однако ж Мужика Змея не убедила. Мужик схватил обух И говорит: «Хоть ты и в новой коже, Да сердце у тебя все то же». И вышиб из соседки дух. Когда извериться в себе ты дашь причину, Как хочешь, ты меняй личину: Себя под нею не спасешь, И что с Змеей, с тобой случиться может то ж.

<1818>

Трудолюбивый Медведь

Увидя, что мужик, трудяся над дугами, Их прибыльно сбывает с рук (А дуги гнут с терпеньем и не вдруг), Медведь задумал жить такими же трудами. Пошел по лесу треск и стук, И слышно за версту проказу. Орешника, березника и вязу Мой Мишка погубил несметное число, А не дается ремесло. Вот идет к мужику он попросить совета И говорит; «Сосед, что за причина эта? Деревья таки я ломать могу, А не согнул ни одного в дугу. Скажи, в чем есть тут главное уменье?» «В том, — отвечал сосед, — Чего в тебе, кум, вовсе нет! В терпенье».

<1818>