Помоги проекту - поделись книгой:
Ягненок баромец
Легенда о растении-ягненке давно будоражила мир. Приходили вести, что встречается такое существо в странах Востока. Есть глаза, голова, ноги. Мягкая, пушистая шерстка. Пупком прикреплен к стеблю. Века сменялись веками, а легенда не умирала, словно имела под собой твердую фактическую основу. Как только началось книгопечатание, про ягненка написали в книгах. В XIII веке этот факт уже вовсю комментировали. В 1605 году К. Дюре в книге о растениях упомянул о ягненке как о самом выдающемся творении природы. Вскоре легендарным созданием заинтересовались и ученые. В глаза никто растение не видел, а споров было много. В них принимали участие даже математики. Потом стали искать. Доктор Н. Кэмпфер из датской Восточноазиатской компании проехал всю Персию, но, кроме обычных овец, ничего не обнаружил. Правда, его заинтересовали шкурки каракуля. Тут же выяснил, что получают их от новорожденных ягнят. Попытался использовать этот факт для объяснения легенды, но успеха не имел.
По-серьезному взялись за проблему растения-ягненка в XIX веке. Лондонское королевское общество командировало на поиски ботаника Г. Слоуна. Он съездил и… положил перед членами общества желанное существо. Именно то, что искали сотни лет. У него было четыре ноги, небольшие рожки, глаза и рот. И густой, темно-желтый войлок волосков. Кроме чисто внешнего сходства, доставленный в Лондон «ягненок», конечно, ничего общего с настоящими животными не имел. Это короткий и толстый, размером с небольшую кошку стебель папоротника циботиума.
Растет возмутитель спокойствия в Южной Азии. И хоть стебель невелик, зато листья в пять метров длиной. За сходство стебля с ягненком этот вид циботиума называется «баромец» (барашек). В тропической Азии есть и другие виды циботиума. Стебли гак же волосисты. Местные жители сдирают волоски и набивают ими подушки. Казалось бы, что проблема растения-ягненка решена и легенда разгадана. Прошло немного времени, и другой англичанин, Г. Ли, предложил новую версию. Он собрал уйму сведений: географических, ботанических и даже чисто литературных, и взялся доказывать, что растительный ягненок не папоротниковый стебель, а коробочка хлопчатника. Он написал даже книжку «Растительный ягненок Востока — забавная небылица о хлопчатнике». Однако коробочку хлопка даже при сильной игре воображения трудно себе представить в виде барашка. И цвет не тот. И формы не те. Разве что волоски…
Стебель циботиума, напротив, напоминает ягненка не меньше, чем корень женьшеня — фигурку человека. Черешки листьев, торчащие из тела стебля, выглядят ногами. На голове — рожки. Кое-где в Южной Азии крестьяне и теперь продают циботиум как редкий сувенир заезжим туристам. Глаза обычно делают из семян дюранты ползучей, что из семейства вербеновых. Рот прорезают просто ножом. Особенно бойко идет торговля баромцом на Тайване. Рядами сидят продавцы по дороге к храму возле столицы острова Тайбэя, куда направляется основной поток туристов. У каждого дюжина желтых, волосатых созданий на тонких, коротеньких ножках. Редкий откажется купить легендарное существо. Надолго ли хватит папоротника при столь массовой распродаже?
Пока квакают лягушки
По широким долинам Приморья, где сохранились последние ясеневые леса, уцелела и осмунда коричная — ближайший родич древовидных папоротников с Новой Гвинеи и островов Фиджи. Каждую весну, как древние свитки, разворачиваются резные, перистые листья. Они вытягиваются в высоту на метр, а то и на два. Осенью становятся оранжевыми и полощутся тогда, как языки пламени лесных костров. Под землей, наступая на соседние травы, движется год за годом толстое корневище. Расползается центробежно, как ведьмины кольца у грибов. Каждый год увеличивает свою территорию на один сантиметр. Метр за сто лет. Три метра — за триста.
Никто пока не считает коричную осмунду редкостью. Однако ее сестру — осмунду королевскую — в Европе давно уже извели. Повинны в этом, к стыду сказать, любители растений. Они выкапывают корневища осмунды, чтобы выращивать на них в оранжереях орхидеи. Как будто нельзя найти замену! Ведь осмунда растет так медленно! А споры ее ненадежны. Хоть у осмунды коричной их созревает немало — полтора миллиарда на одном растении, — зато жизненный путь короток. Через 10 дней прорастает только треть…
В начале века предполагали, что урон осмундовому племени наносит мотылек из рода папаипема — крупная бабочка с размахом крыльев в пять сантиметров. Виды этого мотылька связаны с растениями из семейства сложноцветных. Личинки ими питаются. Долгое время не могли отыскать хозяина одного вида — папаипемы специальнейшей. Никому и в голову не приходило заподозрить осмунду (считалось, что папоротники насекомых не привлекают!). И все же хозяином оказалась осмунда коричная.
Громоздкая розовая гусеница по размерам не уступает самому мотыльку. Она вбуравливается в корневище осмунды и там проводит все лето, с весны до осени. Когда такая туша проедает себе дорогу, хорошего ждать нечего. Однако вред не так велик. Засыхает один-два листа, отмирает кусок корневища — вот и весь урон. К тому же живет гусеница только в старых корневищах. Молодые не трогает. Зато польза от нее растительному миру огромная. Она убежище для всевозможных паразитов, которые уничтожают вредных насекомых.
Осмунды — коренные жители открытых болот, даже чуть засоленных. У нас коричная осмунда обитает в сырых ясеневниках Приморья. Там во время половодий вода застаивается по нескольку дней. Для осмунды это как раз и нужно. За последнее время в Америке все реже встречают молодое поколение папоротника. Все больше старые, древние, равные по возрасту с деревьями. Причина? Осушение. Нежный проросток засыхает…
На Кавказе осмунда королевская отлично росла на болотах возле города Кобулети. Когда стали осушать, позиции осмунды поколебались. Она может жить лишь там, где квакают лягушки. Пришлось взять растение под охрану и занести в Красную книгу. Ведь осмунда не только красива. Она не только осколок древнего мира. В последние годы растение нашло неожиданное применение. В 1976 году печать сообщила, что осмунду королевскую пытаются использовать для определения в речной воде мутагенных веществ, опасных для всего живого. В штате Массачусетс сравнили процент неполноценных растений осмунды, растущей на суше и в воде, загрязненной мутагенами. На берегу 99 процентов растений оказались нормальными. Рядом, в воде, — только половина!
Всего в роде осмунда 12 видов. В Старом и Новом Свете. От Аргентины до Канады и от Скандинавии до Южной Африки. Кроме того, в семействе осмундовых есть еще два рода — тодея и лептоптерис. Оба древовидные, хотя и невысокие, метров до двух высотою. Иной раз и у нашей королевской осмунды можно различить небольшой стволик, возвышающийся над землей. Он одет остатками листовых черешков и черными воздушными корнями, как у тропических древовидных собратьев. Стволик не всегда хорошо виден, потому что между воздушными корнями набивается земля и возникает холмик, внутри которого таится ствол.
Азолла и сальвиния
Веками растили рис вьетнамские крестьяне. И чем дальше, тем меньше становились урожаи. Земля тощала. Тогда попытались собирать два урожая в год. От такой меры оскудение почвы пошло еще быстрее. Был, правда, один выход: посеять зеленое удобрение, а потом запахать его в почву. Только при зеленом удобрении два урожая не получишь. А один даже с удобренного поля давал меньше, чем два без удобрения. Возникал порочный круг. Тупик, из которого не было выхода.
И тут случилось то, что впоследствии называли чудом. Неизвестная дотоле крестьянка Ба Хен получила на своем поле невиданный урожай. Жила она в деревушке Ла-Вань, в 80 километрах от Ханоя. Растила рис, как и все. Только после посадки бросала в воду азоллу — папоротничек мелкий, как ряска. Он разрастался с завидной быстротой. Каждые 5 дней удваивал площадь и вскоре застилал все поле зеленым одеялом… Казалось, он задушит слабые ростки риса, выживет их с поля. Однако к концу марта, когда в Северном Вьетнаме наступает жара и рис начинает набирать силу, азолла стала вянуть, хиреть. После этого она опустилась на дно и очистила территорию для риса. Сгнив, превратилась в удобрение. Зато рис вырос теперь гораздо выше и выглядел здоровым, как никогда.
Сельские феодалы живо смекнули, что обещает им водный папоротничек. Запретили сельчанам разглашать тайну азоллы. После смерти крестьянку Ба Хен стали считать чуть ли не святой. А весь остальной Вьетнам узнал о новом способе удобрения риса уже в наше время.
Сила азоллы в союзе с сине-зеленой водорослью анабеной. Та живет внутри азоллы. Как попадает туда, неясно. Зато хорошо известно, что анабена связывает атмосферный азот. Вместе они снабжают рис дополнительным азотным питанием.
В Италии азоллу никто из крестьян на рисовые поля не вносил. И все же она оказалась и там. И поднимает урожай не меньше, чем во Вьетнаме. Итальянцы рисоводы называют водный папоротничек — азоллу папоротниковидную — травой гуано, потому что она появляется после удобрения риса гуано — птичьим пометом. Связь довольно ясная. Птицы, откладывающие гуано, приносят на лапках и перьях растеньица азоллы и теряют их. Происходит это очень просто. Азолла — папоротничек небольшой, с виду похожий на мох. У азоллы есть плавающее корневище длиною в ладонь. Сверху оно покрыто крошечными листьями, как черепичной кровлей. Кусочки веточек отламываются легко, прилипают к птичьему оперению и совершают дальние круизы. Затем ведут самостоятельную жизнь.
Отламывать и уносить могут, конечно, не только птицы. У натуралиста Е. Шато азолла хранилась в горшках с водой. Однажды Шато заметил, что часть растений лежит на земле. Днем в саду никаких посетителей не было, и натуралист решил, что нарушитель спокойствия приходит и бедокурит ночью. Чтобы проверить предположение, отправился в ночной дозор.
Когда совсем стемнело, возле горшков появились две крупные жабы. За ними следовала зеленая лягушка. Они забрались в горшок и некоторое время там барахтались. Выбираясь обратно, выволокли на своих спинах изрядное количество азоллы. Затем отправились в путь. Шато следовал за ними. Двести метров преследовал нарушителей, пока те не достигли пруда, где поят лошадей. Тут они плюхнулись в воду, и Шато понял, как попадает туда водный папоротничек.
По старинке азоллу часто зовут «москитным папоротником». В начале века пытались использовать ее для борьбы с комарами и москитами. Опыты велись в разных странах. Расчет был прост: азолла быстро покрывает водную гладь и лишает личинок вредных насекомых кислорода.
Однако надежды на москитный папоротник полностью не оправдались. Местами он превратился в бич водоемов, с которым пришлось бороться, используя нефтепродукты. В 1953 году азолла каролинская покрыла канал в Нью-Джерси сплошным зеленым одеялом на протяжении 8 километров. Пробиться на лодке по каналу было невозможно.
В Южную Африку для прудов, где разводили рыбу, завезли другой вид — азоллу перистую — как декоративное растение. Сначала она действительно украсила унылые воды прудов. Затем фермеры стали замечать, что рыба дохнет. Вода запахла сероводородом. Скот отказывался ее пить. Водопроводные трубы, качавшие воду из прудов, забились зеленой массой и вышли из строя. Пришлось срочно применять керосин. Результат: ни азоллы, ни воды, ни рыбы!
Впрочем, с керосином на этот раз фермеры, кажется, поспешили. На Филиппинах москитный папоротничек считался сорняком на рисовых полях. И на Гавайях, на плантациях таро, орошаемых водой. Однако там фермеры использовали могучую силу азоллы для борьбы с другими сорняками. А французский ботаник профессор О. Шевалье напомнил, что в Индокитае никто ее сорняком не считал никогда. Напротив, крестьяне издревле вылавливали из прудов. Собирали даже по канавам и возле колодцев. Кормили свиней и уток, и никогда хрюкающая и крякающая живность не бывает так жирна, как при кормежке азоллой.
Близкий родич азоллы — сальвиния ушковидная проявила себя гораздо агрессивнее. Особенно в наши дни. Этот изящный папоротничек с мутовками из трех листочков прибыл из Южной Америки в Африку тоже для украшения водоемов. С 1959 года о нем стали поговаривать как о злостном сорняке. В 1960 году в Родезии построили крупное водохранилище Кариба, и вскоре его поверхность покрылась плотным ковром сальвинии. Стали забиваться сети у рыбаков, нарушилось судоходство, под угрозой оказались турбины ГЭС — толщина слоя достигла четверти метра. Гибли животные и растения. Местные власти взмолились о помощи: «Пришлите ученых, помогите справиться с карибским сорняком!»
Не успели одолеть одну сальвинию, как в той же Африке стала разрастаться другая — кувшинковидная. Эту занесли в водоемы случайно. Она увеличивает свою массу столь молниеносно, что водоемы превращаются в торфяники.
Ужовник в роли кукушки
Когда костенец гнездовым развернет на дереве свое пышное «птичье гнездо» и накопит достаточно жирного перегноя, у основания гнезда пристраивается другой папоротник — ужовник повислый. Его двухметровые листья раздвоены на конце и свисают вниз гигантскими змеиными языками.
Английский ботаник Д. Кэмпбел попытался узнать, каким образом ужовник попадает на содержание к костенцу. Кэмпбел карабкался по деревьям в Богорском ботаническом саду на острове Ява и выяснил следующее. Сначала в «птичье гнездо» попадают споры. Из них вырастают крошечные заростки. Они находят приют между ветошью старых листовых черешков, на полметра ниже розетки живых листьев. Живут там несколько лет, пользуясь защитой и питанием, пока не наступит время для взрослых экземпляров. Таким образом, ужовник в некотором роде напоминает кукушку, подбрасывающую яйца в чужое гнездо.
В Сингапуре ужовник повислый пристраивается к другому папоротнику, проживающему на древесных ветвях, — «оленьему рогу». По габаритам «олений рог» не уступит гнездовому костенцу. Ужовниковые заростки здесь себя так же привольно чувствуют, однако взрослые растения вырастают только на старых особях «оленьего рога», дряхлеющих и слабых.
Другой вид ужовника — пальчатый, по прозвищу папоротник-«рука», благоденствует во Флориде. Листовая пластинка у него рассечена наподобие человеческой ладони. Он поселяется между черешками капустной пальмы сабаль. Там тоже скапливается разный хлам и ветошь, как и у костенца, и образуется достаточно жирного перегноя. Когда во Флориде наступает период дождей, у «руки» появляются новые листья. Стебли наполняются влагой. Они мясистые, как у пустынных растений. Корни тоже мясистые, очень сочные. Вода запасается, чтобы безбедно пережить сухой сезон.
Конечно, во время сухого сезона столь значительные запасы воды не остаются незамеченными. Полчища белок устремляются в заросли капустных пальм. С удовольствием грызут и сосут стебли и корни ужовника, утоляя жажду. А помет их, падая тут же, задерживается на черешках пальмовых листьев. Таким образом, выгоду получают и «рука», и белки, и сама пальма, потому что удобрение падает и на землю тоже.
Тройственный союз процветал в веках. И еще 50 лет назад изящные растения «руки» можно было собирать вагонами от границ национального парка Эверглейдс до города Майами. Теперь в тех местах не встретишь ни одного листа. Еще перед войной все изменилось. Папоротник-«рука» исчез из многих мест во Флориде.
Кто виноват? Коллекционеры? Слов нет, они причастны к разграблению природы. Но главная причина в другом. В осушении земель. Хотели оздоровить болотистую местность. Дать почве лучше просохнуть. Просушили, да так сильно, что пошли пожары. Что ни год, то сильнее. Огонь лижет сухие черешки капустных пальм — единственное пристанище «руки». Теперь этот папоротник сохранился лишь там, где еще уцелели болотца и нет пожаров.
А поберечь папоротники нелишне. Каждый может пригодиться. Даже орляк. Д. Хантер описал в 1952 году встречу со слоном на берегу горного ручья. Тот орудовал бивнями, пытаясь выкопать корневище орляка. Они нужны ему как лекарство. Но если орляк может постоять за себя, то многие ужовники не могут. В особенности крошечный ужовник многолистный. Этот уникум обнаружили в 1969 году в царстве вельвичии в пустыне Намиб — самом сухом месте Южной Африки. Травка невелика — чуть выше спичечной коробки. Есть у нее споры, но расселяется ужовничек с помощью почек на корнях. Появляется на краткий миг после хороших дождей и исчезает до следующего ливня. Может быть, он сохранился до наших дней благодаря бесплодию вельвичиевых равнин?
В 1935 году американский папоротниковый журнал решил проверить любознательность своих читателей. Предложил им задачу: ответить на 34 вопроса из жизни своих любимцев. Приз — папоротник «олений язык». Ни один из знатоков не смог ответить на все вопросы. Конкурс так и остался неоконченным. А вопросы были такие.
Какой из папоротников имеет клубни, как у картофеля? У какого папоротника самый широкий ареал? Какой находится в сожительстве с водорослью? Какой самый крупный, самый высокий? Какой самый крошечный? Какой самый редкий? И так далее.
Думаю, что на предыдущих страницах вы нашли ответы на эти вопросы, кроме двух последних. Ужовник многолистный, о котором только что говорилось, — еще не самый маленький. «Самый-самый» — монограмма дарееплодная. Листья длиной всего в один-два сантиметра. Ширина миллиметр! При таких габаритах монограмма в лесах все же явление заметное. Ползучее корневище обеспечивает ей образование густых колоний. Они одевают комли деревьев в тропическом лесу. Живет уникальное создание по берегам рек и во влажных лесах Юго-Восточной Азии.
Теперь о самом редком. Тут точно ответить трудно. Человек многое перестроил в папоротниковом мире. Что было редким, стало обильным и наоборот. Орляк все разрастается и теснит порою соседние растения. Другие, а таковых большинство, постепенно исчезают, редеют. Пожалуй, лучший пример — матония гребневидная с полуострова Малакка. Сто лет назад современник и друг Ч. Дарвина зоолог А. Уоллес обнаружил ее здесь на горе Офир. Записал для себя, что больше нигде ее нет. Есть и еще более редкие представители семейства матониевых. Чудом сохраняются они по вершинам гор, пока недосягаемых для широкой публики. Удалены друг от друга на тысячи миль.
ХВОЩЕВИДНЫЕ
«Конские хвосты»
Английский ботаник Д. Кэмбел в поисках мхов и папоротников объехал чуть ли не весь свет. Больше всего ему запомнились Голубые горы Ямайки. Папоротникообразные представлены здесь таким богатством форм, как нигде в мире. В особенности бросались в глаза гигантские хвощи. Они напоминали лес каменноугольного периода. Заросли тянулись по берегам рек.
Охотник за хинным деревом, ботаник П. Спрус, проработавший в Андах несколько лет, тоже поражался гигантизму хвощей. Они вытягивались в высоту на шесть метров, и стебли достигали толщины запястья.
Наш скромный хвощ полевой хоть и не может сравниться с тропическими сородичами, однако способен поспорить с ними своим упорством в отстаивании занятой площади.
Пока человек не перебуторил леса и луга, полевой хвощ ютился по берегам рек и озер. Жил и в тундре на пойменных лугах. Но как только распахали поля, а потом стали забрасывать их под залежь, полевой хвощ навалился на них сплошной массой.
Захватывать новые площади хвощу помогают длинные, крепкие корневища. Если плуг рассечет их на куски, тем лучше. Из одного корневища станет два, десять, сто… На рыхлых откосах железных дорог полчища хвоща стоят стеной. Хорошо еще, что ростом он всего сантиметров 20 или 40. Был бы шестиметровым, как хвощ гигантский с Ямайки, как бы тогда люди с ним справлялись? И с нашим-то малюткой противоборство на полях не всегда кончается в пользу человека.
На ферме под городом Миланом в штате Мичиган недавно ботаники обнаружили огромное поле, заросшее хвощом. Казалось, что фермер разводит его специально. На самом деле он выращивал кормовые бобы. Из соседнего леса хвощи наседали так упорно, что фермер сдался. Забросил поле, после чего полевой хвощ окончательно закрепил его за собой. Поскольку полевой хвощ досаждает не одному мичиганскому фермеру, то попал в разряд вредных и сорных трав. Хвощ стараются сжить со света. И чем раньше, тем лучше.
На самом же деле полевой хвощ — существо не столько вредное, сколько полезное (не на полях, конечно!). На Севере, где-нибудь на Колыме или на Лене, эта неказистая «елочка» значит для всевозможного зверья не меньше, чем орехоносный кедр в Саянах или дуб на Украине.
Как описать полевой хвощ? В общем невзрачен. Выступает в двух лицах. Весной зелени у хвоща нет, из земли поднимаются только желто-бурые «песты» — стебельки с колосками на концах. Сладкие, полные сахара. Когда споры высыплются из колосков, песты незаметно уйдут с лица земли. Они выполнили свою роль. На смену им вырастут стебельки повыше. Зеленые. С мутовками веточек. Тоже сладкие и богатые белком. Под землей на корневищах крахмалистые клубеньки. Кроме крахмала, в них еще много витаминов А и С.
На Колыме первыми принимаются за хвощ таежные гуси-гуменники. Пасутся на хвощовых луговинках, выщипывают сладкую зелень, выкапывают клубеньки. Жируют до самой осени. На Лене утки поступают более мудро. Не тратят понапрасну своих сил. Ждут, когда весенний паводок затопит ленские острова и вымоет из песка хвощовые клубеньки. И трава и клубеньки с водяным потоком умчатся вниз по реке и скопятся в полосе прибоя сплошным валом. Вот тут-то и появляются чирки-свистунки, шилохвости и разные другие утки. Берут готовенький продукт: ни копать, ни драть не надо.
С весны до зимы кормятся и зайцы-беляки. Рассядутся компаниями штук по 10, по 20 на хвощовых полянках в прибрежных колымских тальниках. Кормятся до самого снега. Уже и снег упадет, а косые все не могут оторваться от любимого кушанья. Только когда снег станет слишком глубок, сантиметров под 30, бросают. Не зевают и колымские полевки. У них все части растения идут в дело. Клубеньки же еще и про запас заготовляют. К сентябрю в норах лежит килограмма по полтора крахмалистого продукта. К весне все будет съедено. Останутся только пустые кожистые оболочки.
Постоянную любовь к полевому хвощу проявляет топтыгин. Якутские биологи О. Егоров и В. Кривошеев несколько лет исследовали медвежий помет. Итог красноречив: три кучи из каждых четырех — остатки хвоща. А во второй половине августа и вообще все сто процентов куч — сплошной хвощ! В это время возле города Среднеколымска биологи заметили четырех медведей, которые две недели паслись на одном месте. Там был особенно урожайный хвощовый участок. Косолапые начисто выкосили всю зелень. Кроме того, они раскапывали норы полевок и выгребали их богатейшие запасы. Даже в ягодный год, когда вокруг масса брусники, топтыгин не забывает о хвоще.
Не брезгуют полевым хвощом и копытные. Правда, не все. Сохатому, видимо, лень опускать голову слишком низко. Он предпочитает более рослый хвощ, топяной. Тот под стать сохатому — метра полтора высотой (а может быть и вкуснее?). На ребристых стеблях мутовками сидят густые пучки ветвей. Низ у стеблей с красивым черно-красным отливом, как у раскаленных железных прутьев. У нас топяной хвощ — частый житель болот и заболоченных лугов. Иногда образует сплошные заросли, пока не доберутся до него буренки.
Тогда быстро редеет и исчезает. Особенно любят топяной хвощ олени. Едят во все сезоны года. Зимою добывают из-под снега засохшие стебли. Беда лишь в том, что стебли жесткие. В них масса кремнезема. У животных быстро снашиваются зубы. Как напильником срезаются.
Есть охотники и до хвощовых колосков. Однажды туманным майским днем Д. Шаффнер в зарослях хвоща к северу от города Колумбуса в штате Огайо заметил крупного моллюска полигиру. Моллюск объедал колоски хвоща. Неподалеку увидел второго, третьего. Биолог стал наблюдать за моллюсками и выяснил, что колоски их постоянная еда.
Только едят с разбором. Выбирают чуточку недозрелые, когда спорангии со спорами только начинают раскрываться. Погоду подбирают для еды сырую, пасмурную. В сухую, солнечную постятся.
В круг хвощеедов можно добавить еще и кроликов. Не гнушались хвощами и люди. В доисторические времена ели и заготавливали впрок. По крайней мере кувшины, доверху наполненные крахмалистыми клубеньками хвощей, нередко находят в погребениях древнего человека.
Замечательно, что до сих пор нет сведений о том, чтобы хвощи повреждались насекомыми. Надежная защита из кристалликов кремнезема, как считают, гарантирует сохранность хвощей от этих тварей. Однако эта защита обернулась бедой для лошадей. Многие ученые считают, что хвощи чуть ли не до дыр протирают желудки у лошадей. Недаром же в свое время газета «Таймс» рекомендовала хвощовые стебли для выскабливания полов. А журнал прямо писал: «Конские хвосты» — горе для коней» («конскими хвостами» называли хвощи еще римляне!).
В России иной раз замечали, что, поев хвоща, лошади как бы пьянеют и начинают шататься. Однако профессор Т. Работнов, работавший в Якутии, утверждает совершенно противоположное. Два местных хвоща — пестрый и камышковый — не только не вредны, наоборот, они быстро восстанавливают силы у наших четвероногих друзей. В Якутии это ценнейший корм. Кто не верит, может сам проследить за поведением якутских лошадей. Они отлично запоминают хвощовые полянки и после долгого отсутствия безошибочно их находят. Вредную траву искать бы и запоминать не стали.
Кто же прав? И та и другая сторона. Один и тот же хвощ может быть и полезен и вреден. Все зависит от того, когда четвероногие задумают его съесть. Если весной или осенью — получат пользу. Если же летом, и не просто летом, а во второй, самой жаркой, его половине, — вред. Опытные оленеводы никогда не станут пасти оленей на хвощах жарким летом. Да и сами животные не очень склонны есть в это время хвощ. Понимают.
Что-то происходит в хвощах в летнюю жару. Иной раз это даже внешне заметно. Хвощовые заросли вдруг начинают светиться. Может быть, это работа бактерий или грибов? Светятся же гнилушки в лесу! И хоть точно еще не выяснены пертурбации, происходящие в хвощах, специалисты советуют светящиеся заросли выкашивать и сжигать. Так-то спокойнее.
Зимний хвощ
Он одинаков и зимою и летом — вечнозеленый. Торчит пучками по кедровым лесам Приморья, как зеленые макаронины метровой высоты. Стебли членистые, как у всех хвощей, только совершенно без ветвей. Расчерчены вдоль, сверху донизу, тридцатью ребрами. Узлы изящно отделаны кольцами из темных, почти черных зубчиков-листьев. Для всевозможного зверья на Дальнем Востоке зимующий хвощ незаменим. Наверное, и в Подмосковье тоже.
Когда зимою в Приморье кончаются желуди и кедровые орехи, а сладкие корешки трав глубоко упрятаны под снегом, кабаны начинают проявлять непреодолимое влечение к зеленым макаронинам зимующего хвоща. И хотя хвощи вечно под подозрением в ядовитости, кабаны всю зиму живут на одном только хвоще и ни от каких хворей не страдают. Разве что зубы снашиваются от наждачной твердости стеблей (англичане называют его хвощ-«терка»). Густые хвощовники за зиму так истопчут, что кажется, никогда растению не восстановиться вновь. Но обладая сетью корневищ, хвощ выходит из критической ситуации легко и свободно.
И здесь ему помогает одно очень важное обстоятельство. Чтобы корневища накопили к следующему году достаточно запасных веществ, летом надземная часть должна сохраниться. Но, как на грех, зелень свежих побегов у «терки» очень сочная и довольно хрупкая. Однако четвероногие явно бракуют молодые хвощовые побеги. Даже коровы, которые жертвуют зубами ради страстного желания пожевать зимою жесткую трубочку, летом выплевывают молодой побег, если он вместе с другим кормом случайно попал в рот. И не потому, что летом есть другие травы (старый-то не выплевывают!).
3. Лучник, перед войной специально изучавшая этот вопрос, выяснила, что все дело в химическом составе стеблей. Молодые хотя и нежные и сочные, а сахаров в них мало. Зато много золы и клетчатки. Старые же, хоть и жесткие, содержат вчетверо больше сахаров. Лесные и домашние сладкоежки эту разницу хорошо помнят.
Если стебли никто не съест, то года через два или три они начинают разрушаться. Верхние членики опадают один за другим. Трубочки стеблей становятся все ниже. У пятилетних макаронин сохраняется только три-четыре нижних членика. Однако даже дряхлые, разрушающиеся побеги зимующего хвоща никогда не теряют молодцеватой стройности.
О том, что побеги хвоща богаты кремнеземом, ученые узнали еще в конце XVIII века. Кое-кто пытался даже использовать их (как и стебли бамбуков и ротангов!) для высекания огня. Сначала ударяли по стеблю стальной пластинкой. Потом попытались тереть стебли друг о друга. Получилось! Даже в книгах об этом писали еще в 1815 году. В наши дни об этом вспомнил редактор журнала Р. Бенедикт. Он обратился к школьникам с вопросом: «Кто из вас сумеет высечь огонь из хвоща?» И пояснил, что это будет полезно в турпоходе. Вдруг не окажется с собою спичек?
Перечень хвощового рода был бы неполным, если умолчать о самом маленьком, самом мелком из хвощей — боготском. Логично было бы искать его где-то на Крайнем Севере, в тундре. А он растет в Южной Америке, поблизости от тех мест, где обитает хвощ гигантский. Только не в жаркой низменности и даже не в теплых предгорьях, а еще выше, в прохладной горной полупустыне — парамосе. Почти на экваторе, неподалеку от Кито — столицы Эквадора. Боготский хвощик выбирает места поближе к залежам вулканических пеплов. Может быть, там меньше конкуренция со стороны других растений? Ведь он так мал, высота стебля едва достигает трех сантиметров.
Справедливости ради нужно оговориться, что и в умеренной зоне удалось разыскать карликовые хвощи. Разновидности хвоща полевого. И не одну, а целых 19! Потом выяснилось, что флористы перестарались. Никаких разновидностей нет. Просто, когда хвощ растет на песке, тот помаленьку заваливает тонкий стволик. Клонит его ниже и ниже и наконец совсем переворачивает. Веточки хвоща начинают расти тесно, скученно, сближенно, и вместо знакомой «елочки» вырастает приземистый веничек, немногим выше боготского хвощика. Внешность хвоща изменяется, но наследственность-то сохраняется. Эта пертурбация и ввела в заблуждение флористов. Пришлось все 19 новых форм «закрыть».
ПЛАУНОВИДНЫЕ
Всегда в пути
Новозеландские фермеры забраковали местные травы. Завезли урожайные с других континентов. Пашут пастбища и сеют райграс. Этот злак растет годами. Скот ест его и нагуливает жир. Однако постепенно на райграсовые луга пробираются местные травы и отвоевывают свою законную территорию. Предводителем трав-аборигенов стал плаун остроконечный. Осколок древнего племени выживает, теснит злаки, самой природой созданные для строительства лугов. Мимо этого феномена не прошел даже лучший знаток новозеландской растительности Л. Кокэйн. Он рассказал о победах плауна на лугах.
Споры плауна прилетают из соседнего леса. Под тенистым злаковым пологом прорастают. Мало-помалу молодой плаун разрастается вширь центробежно, вкруговую. Постепенно центр круга отмирает, периферийные побеги растекаются вширь. Все сооружение напоминает гигантскую сковороду с завернутыми краями. Укрепившись на лугу и потеснив райграс, плаун теперь сам дает пристанище и защиту для других аборигенных трав, изгнанных фермерами: подорожникам, горечавкам, мятликам. Вначале они селятся по закрайкам «ведьминого кольца» плауна, а потом перебираются на соседние участки.
«Ведьмины кольца» — привилегия не только остроконечного плауна. Есть и у нас такие. Любопытную историю одного из них — плауна сплюснутого — поведала О. Саркисова-Федорова. В конце 20-х годов академик В. Сукачев предложил ей изучить возобновление сосны по реке Вятке возле города Советска. Когда Саркисова прибыла на место и познакомилась с местными лесами, ей бросилась в глаза связь между молодыми сосенками и плауном. О том, что за связь, несколько позже, а сейчас о самом плауне.
Стелется по земле гирляндой метровой длины. От лежачего стебля поднимаются вверх ветвистые побеги, мохнатые от шиловидных листочков. На зрелых веточках торчком сидят колоски. В лесу плаун кажется неподвижным, как бы пришитым к почве. На самом деле он всегда в пути. Каждый год вершина плети нарастает сантиметров на 10–15. Самые старые части ее отмирают, превращаясь в прах. Так и стремится плаун все вперед и вперед, продвигаясь все дальше и дальше. Как бы наплывает на моховую подушку. Считается, что за это и прозван плауном (раньше его называли «плывун»). Англичане именуют плаун по-своему; «раннинг пайн» — «бегущая сосенка».
Поделиться книгой: