Помоги проекту - поделись книгой:
— Почему обвинили именно эту ведьму?
— Так кроме Путихи никто в округе ворожбой не занимается. Еще слышали, как она бранилась с Окунихой, и грозила на нее навести порчу. И еще в ночь перед бедой ее видели около Окуневой хаты.
— Она уличена бесспорно?
Большак помялся, но слукавить все же не посмел, или не пожелал.
— Нет, батюшка. Потому и повели испытать водой, как надлежит по дедовскому обычаю.
— Какие же были сомнения?
— Тут такое дело… Окунева хата как раз посреди веси, мимо нее много народу ходит. А Окуниха та такая сварливая баба, что с ней только немой не ругался.
— Так, — старец едва заметно улыбнулся. — Доверите ли мне рассудить вас?
Мужики заколебались, но ненадолго. Как ни малы были сомнения в вине ведьмы, они все же были, и, исходя из простого здравого смысла, лучше всего было доверить дело тому, кто явно разбирался в этом лучше любого из них.
— Доверяем, батюшка, — решился наконец большак.
— Добро. Даждьбожья ладья спустилась уже низко, и суд до заката совершить не успеем. Приходите завтра на рассвете. Теперь ступайте.
Глава 5
Мужчины моногамны. Но они об этом не знают.
Светынь — от слова «светлая». Стояло село на пригорке, с которого открывался вид широкий и красивый. С одной стороны — светлый березовый лесок, видный насквозь, где в вышине ветви тонут в перламутровой дымке, а на снегу лежат прозрачные тени. С другой — уходящие за горизонт, белые сейчас поля, и вьющийся между ними говорливый, редкую зиму замерзающий ручеек.
Село было хорошо устроенным и нарядным, не было в нем приземистых полуземлянок, которые, как ни украшай, а смотрятся мрачновато; избы стояли, как одна, высокие, просторные, с резными наличниками да крылечками. А господский дом был даже двухъярусный, с гульбищем, с огромным крыльцом и узкими лестницами, огражденными хитрой работы перильцами, с расточительно большими окнами, словом, почти терем. Ну так ведь и Светынь была не обычной весью, а именно
На рубеже VIII и IХ веков такие села только начали возникать на Руси, точнее, будущей Руси, вскоре они распространились повсеместно, едва ли не вытеснив родовые поселения — веси. Князь или боярин, словом, тот, кто закладывал село, выделял необходимые средства из собственных запасов, поэтому и устраивал все по своему вкусу. Ростислав, например, ценил свет выше тепла и, по понятным причинам, терпеть не мог низких потолков. Села служили не только хозяйственными единицами, но и загородными резиденциями. Владимир Святой, кстати, Ростиславов родственник[44], до того, как стал святым, держал в одном таком селе свой гарем; где держал после, история умалчивает. Ростислав был человек попроще — он использовал Светынь в качестве охотничьего домика.
И вот сидел Ростислав в этом домике, точно мишка в малиннике, а вокруг порхали хорошенькие женщины, только тем и озабоченные, как бы ему угодить. Самая хорошенькая, конечно, Данюшка, еще Забавушка-солнышко, еще Милана, еще боярыня Потвора, Морозова жена, немолодая, но собой видная и весьма обаятельная, еще тихая женщина, которую все завали Яросветихой, красовитая, но замученная постоянными заботами о своих четырех дочках, и восхитительно солившая рыжики.
Милану Ростислав не видел несколько лет, с самой ее свадьбы, и теперь только удивлялся, до чего она переменилась. Она все так же походила на сестру, но двадцатипятилетняя Любава была утонченной, чувственной, томной, а ее младшая сестра — проще и строже. Нельзя сказать, чтобы она казалась старше своих лет — ослепительная кожа и лебединый изгиб шеи не дали бы прибавить и лишнего дня к ее двадцати; но внимательный взгляд замечал на прекрасном лице печаль и мудрость зрелой, много испытавшей женщины.
Все время, пока Ростислав неспешно выздоравливал в Светыне, Милана оставалось рядом с ним, ни разу не заикнувшись, что ее ждут дома. Ее тонкие пальцы уверенно и ловко касались ран; под этими же пальцами расцветали на полотне дивные многокрасочные цветы. Милана вышивала сорочку для своей дочки, которую ласково звала Заюшкой. Кто-то мог бы сказать, что такой наряд слишком богат для двухлетней крошки, и что шить его дольше, чем носить, только не Милана. О Заюшке она была готова рассказывать часами, расцветая счастливой улыбкой. Ростислав, который с некоторых пор засматривался на каждого встречного малыша — также часами готов был слушать, а однажды спросил, отчего же не подарит она мужу еще дитя. Милана вдруг вспыхнула, но тотчас же вновь острожела ликом и ответила: «А если нет ладу, как и детям родиться?» — так, что Ростислав больше не решался расспрашивать.
Забава тоже была прехорошенькая, но уж никак не женщина, девочка — жавороночек, серебряный колокольчик. С умилением Ростислав слушал, как важно Забава рассказывает древние предания:
… И в один день родовичи увидели, как вышел из леса прекрасный белый лось с огромными рогами, и сразу дался людям в руки. А те решили принести дивного зверя в жертву пресветлому Хорсу, потому и отвели его в хлев, привязали там, и заперли на два засова. А в веси той жила одна девица, и была она первая красавица, умница и рукодельница, пела дивные песни и лучше всех была в хороводе, а еще была она добрая и несчастная. Стало девице жалко белого лося, и ночью, когда все уснули, вышла она из дома, отперла засов, отперла другой, отвязала белого лося и говорит ему: «Выручи меня, братец лось, выдают меня замуж за немилого. Спасу я тебя от лютой смерти, и ты спаси меня от горькой доли, унеси далеко отсюда, чтобы не нашел меня жених нежеланный».
Сказала так, села белому лосю на спину, за рога ухватилась, и помчался лось как стрела, через леса темные, через поля широкие, через реки быстрые, и прибежал лось к Белому озеру. Вошел белый лось в воду, и обернулся лось прекрасным юношей. Тут девица в воду и плюхнулась, потому как держаться-то стало не за что! — неожиданно заключила Забава и сама рассмеялась звонче всех. — Ну а потом, понятно, стали они жить-поживать да добра наживать, и пошел оттуда род Белого Лося.
Очаровательное создание была эта Забава, и, конечно, предстояло ей сделать счастливым какого-нибудь парня, только не сейчас, через годик — другой — третий, потому что разве пятнадцатилетней девчонке впору дом да семью вести? Ей, заботы не зная, веселиться, хороводы водить, да, может целоваться тайком — за уголком. Так рассуждал зрелый муж Ростислав, совсем забыв, что Любаве расплели косу[45] как раз в день пятнадцатилетия, рассуждал потому, что Забава могла быть вполне подходящей невестой ему самому.
Не зря ведь Некрас постоянно твердил: княже, присмотрись к Морозовым! А что, род был хороший, почтенный, не особенно богатый, но многочисленный и дружный, ни с кем не имевший кровной вражды. Род исконно белозерский и ни одной веточки своего раскидистого древа за пределы земли не выпустивший, а это значило, что никто из князей-соперников не окажет на него давления. К тому же род Белого Лося теперь был связан с князем Ростиславом определенными узами: Вадима, спасшего ему жизнь, Ростислав взял к себе отроком. И сама невеста обладала всеми достоинствами: и красотой, и умом, и добрым нравом, и отменным здоровьем. Кроме одного: Ростислав охотно болтал с Забавой, пожалуй, не прочь был бы чмокнуть ее в пунцовые губки, мог представить ее чьей-нибудь, да даже и своей, невестой, вот только женой не видел, и все тут.
Еще Ростислав, не откладывая далеко, начал учить Вадима. Конечно, для того, чтобы преподавать воинскую науку, Ростислав еще был слишком слаб, и пока рассказывал то, что необходимо знать будущему воину, да гонял туда-сюда, присматриваясь. Хороший был мальчик, понятливый. Послушный. Хотя Ростислав был не из тех, кто покорность почитает за первую из добродетелей. Бывает и так в жизни, что надо не повиноваться, а думать своей головой; от того, бывает, зависит сама жизнь, да не только твоя. Вадим, судя по всему, относился к тем, кто умеет думать. Когда Ростислав рассказывал отроку про былые сражения, чертя прутиком по снегу, тот, зачастую, видел ошибки еще до того, как учитель на них указывал, а то и предлагал свои варианты. Было у него то чувство момента, которое жизненно необходимо полководцу.
Еще он был хорошо сложен, увертлив, для своего возраста достаточно силен и — как заметил вездесущий Некрас — вполне пригож собой, что было немаловажно. Ведь дружина — это не только наиболее боеспособная часть войска, но и парадная княжеская свита. Словом, отрок Вадим обещал со временем сделаться отличным воином, а то и воеводой.
Вот так и текло время. А в один прекрасный день… день действительно был прекрасный, что часто бывает на исходе зимы. Солнечный луч дробился в мелком переплете окошка. Ростислав валялся на постели, прямо поверх беличьего одеяла, думал о какой-то приятной ерунде, и не сразу заметил, что в горнице есть кто-то еще. Женщина, возникшая словно из ниоткуда, была не просто стара — она был древней, как сама земля, настолько древней, что прожитые годы как бы слились, делая возраст неразличимым: восемьдесят лет, сто, может, и триста. Спадавшие на плечи косы были седыми до желтизны, коричневое худое лицо и руки изборождены бездонными морщинами, а вот глаза — прозрачные и ясные. Старуха была закутана в накидку, из такой же ткани, как и понева, ткани грубой, с крупными и неровными, как бы наспех прилепленными друг к другу коричневыми и малиновыми клетками — беровских цветов, хотя Ростислав не знал в своем роду такой женщины. Как ни давно он откололся от рода, о
Ведунья молча смотрела на князя, а того словно охватила оторопь; ни слова выговорить, ни пошевелиться не мог он, ни отвести глаз от этого пронизывающего взгляда. Наконец она заговорила — и голос неожиданно оказался теплый, почти молодой, и насмешливый:
— Ну, здравствуй… князь. Эк ведь тебя угораздило.
— Да я здоров уже, бабушка, — попытался он было отвертеться, но ведунья оборвала его:
— Знаю. Телом здоров, а нет, так скоро будешь, да и в другом дело. Неплодная яблоня недолго в саду простоит.
— И ты про то же! — с раздражением воскликнул Ростислав. — Не сочти за дерзость, почтенная, но в своем дому дело это как-нибудь сам решу.
— Реши, князь Белозерский. И быстрее реши, — старуха помедлила. — Смерть над тобой витает, княже. Скоро предстоит тебе битва, и если до того не найдешь наследника — из этой битвы ты не выйдешь. И, главное, решай сам. Ты, возможно, и не ведаешь, но все, кто вокруг тебя, каждый, кто тебе дорог, желает навязать тебе собственный выбор. Кто из любви к тебе, кто из любви к самому себе, но, слышишь — каждый! — из твоих близких ведет тайную игру.
— Кто?! — вскинулся Ростислав, ошеломленный и разгневанный, — Кто и кого? — закричал он, уже в пустоту, и услышал затихающее:
— Смотри… все они здесь. И помни: ты должен решить сам…
И Ростислав увидел… Горница оказалась вдруг заполненной людьми. В изумлении распахнула карие очи Забава. Строго глядела Милана. Почему-то рядом с сестрой оказалась и Любава, которой вообще не должно было быть в Белоозере. Таращился в пустоту Яросвет, а рядом нервно пощипывал ус Любомир. Застыл на месте отрок Вадим, сжимая кинжал. И у самой двери, молча, как и все, стояли стремянный Некрас и ключница Данька.
— Кто и кого? — крикнул князь, срывая голос… и понял, что рядом с ним никого нет. Что все случившееся было сном, или, может быть, мороком.
— Некрас! — заорал он уже въяве. Сил едва хватило подняться. Разорванное плечо нещадно саднило. Некрас явился не тотчас, раскрасневшийся и подозрительно довольный. Злой Ростислав рявкнул:
— Где шлялся?
Некрас изобразил обиду:
— У меня, княже, вообще-то и собственные дела могут быть.
— Раз так — вон из города! К лешему! Там будешь свои делишки обделывать! Седлай коней, — приказал князь, слегка остыв. — Мы возвращаемся в город.
И дернул же нечистый Некраса за язык:
— Княже, так вечереет уже…
Ростислав, вне себя, замахнулся… Некрас подсадом ушел под руку; остановившись в полушаге, промолвил холодно и очень серьезно:
— А вот этого не надо, княже. Потом будет стыдно, да будет поздно.
Конечно, потом Ростиславу было стыдно. Конечно, он извинился, поскольку никогда не считал зазорным признавать свою неправоту, хотя бы и перед слугами. Конечно, в город они уехали только утром, поскольку какой же дурак ночью будет переть через зимний лес? Но ни единой живой душе Ростислав не объяснил, отчего так взъярился, что поднял руку на верного своего товарища — а ведь такого с ним отроду не случалось. Причина была проста — Некрас тоже был в том сне. Некраса он видел в числе… интриганов? Ну ведь не наследников же!
Глава 6
Ведьм не существует.
Когда великий жрец вернулся в пределы Храма, он, ни на кого даже не глядя, обратился к Любаве:
— А теперь, княгиня… полагаю, Любава?
Любава поклонилась. Все было позади, но отчего-то перед этим старцем она робела больше, чем перед всеми оружными древлянами.
— Верно, батюшка. Но, не прогневайся… как ты узнал?
Старец неожиданно широко улыбнулся:
— Да что и узнавать-то? Про твое путешествие мне ведомо, а какую еще жену может сопровождать десяток киевских дружинников?
И тотчас вновь посуровел:
— Так как же было дело, княгиня Любава?
— Батюшка, дело-то было, не совру… — затараторила Путиха, но старец оборвал ее:
— Молчи, ведьма. Не тебя спрашиваю.
Знахарка враз примолкла и даже как-то съежилась. По мере того, как Любава рассказывала, жрец мрачнел все больше, и наконец проговорил:
— Княгиня, ты понимаешь, что это война?
— Вовсе не обязательно, — поспешно ответила та.
— Нискиня молод, горяч, и совсем недавно на престоле. Не стерпит он полянского самоуправства.
— Уж князя Нискиню-то я уговорю, — самоуверенно заявила Любава. — Тем более если он так молод. А самоуправства никакого тут не было. Если помешаешь кому-то человека убить, разве это самоуправство?
— Не твое это было дело, княгиня. Это дело их рода.
— Чье дело, для тебя важно! — вспылила княгиня. — А жизнь человеческая для тебя не важна?
— Важна. И этой ведьмы — не больше, чем сотен других людей, которые, возможно, выйдет завтра на битву.
— Она знахарка, а не ведьма! — возмутилась Любава.
— Вопрос, княгиня, не в том, ведьма ли она, а в том, действительно ли она учинила потраву. И помолись всем богам, чтобы она оказалась невиновной, потому что только тогда, возможно, войны удастся избежать. Кстати. Погибли все коровы и овцы, а конь, хотя и болен, но пока жив. Тебе это ни о чем не говорит?
— Нет, — честно призналась Любава.
— Ладно. Поступаем так. Ты, знахарка невезучая, остаешься до утра в Храме. Здесь тебя никто не тронет, но и сбежать — учти! — не удастся. Вы, веселые ребятки, ждите, вас разместят, и тоже из Храма ни ногой.
На столь фамильярное обращение обидеться никто не посмел.
— А ты, княгиня, немедленно едешь к князю Нискине. Не беспокойся, тебя он примет сразу. Ступай! Хотя подожди.
Дальше великий жрец сделал нечто странное и Любаве непонятное. Он достал из большого, рыбьим зубом украшенного ларца тонкую выскобленную дощечку чуть больше ладони размером, кисточку и маленький кувшинчик наподобие тех, в которых хранят благовония или разные притирания. В кувшинчике оказалась темно-коричневая краска. Старец начал что-то чертить на дощечке. Любава не удержалась и заглянула ему через плечо. Среди множества разных значков, рисуночков и завитушек Любава увидела две волнистые полосы, громовое колесо, почему-то заключенное в треугольник, катящийся посолонь крест, немного похожий на Хорсов знак (как догадалась Любава, знак Даждьбога); некоторые значки были похожи на человечков в разнообразных позах, а большинство не было похоже вообще ни на что.
Закончив свой таинственный труд, старец подал дощечку Любаве.
— Передашь это князю, скажешь, что от меня. Ах да. От Владимира.
Любава не сдержала возгласа изумления. Она знала, что жрецы практически никогда не открывают своего имени посторонним. Великий жрец Даждьбога промолвил:
— Кто владеет знанием, тот владеет миром… чадо.
Золотая Даждьбожья ладья еще только показалась из-за края земли, а древляне, как было условленно, уже стояли перед вратами храма. Да, воистину это был Храм; единственный в своем роде. Огромное, круглое в плане, здание поражало воображение. Сложенное из красного гранита, оно, тем не менее, не казалось тяжеловесным; оно устремлялось ввысь, к самому солнцу. Каменное строительство было в ту эпоху еще почти неизвестно, и оттого Храм казался настоящим чудом. И немногим было известно, что в действительности он построен из дерева и только снаружи отделан под камень; а уж каким искусством была создана такая отделка, что ее даже вплотную нельзя было отличить от гранита, и вовсе не сказал бы ни один человек на свете, особенно тот, кто знал. Изнутри убранство было столь же великолепным. Солнечный луч проникал сквозь круглое окно в потолке, падал с головокружительной высоты, отражаясь в сложной системе бронзовых зеркал, и образовывал на полу световой круг.
В этот круг ввели Микулу и Путиху. А вот дальше… не было никаких торжественных речей, подобающих случаю. «Невезучая знахарка» выглядела жалко. Она закуталась в тулуп, и два пуховых платка, и валяные сапоги, а все равно зябла, поминутно кашляла, хлюпала носом, и пыталась утереть его большим вышитым рушником; впрочем, без особого успеха.
— Что это с ней? — в недоумении спросил кто-то из древлян.
— А сами не догадываетесь? — вопросом на вопрос ответил великий жрец.
— Да никак простыла?
— А чего и удивляться, нагишом по стуже-то поди походи, — согласился другой.
Владимир вкрадчиво осведомился:
— А вы хоть раз видели простуженную ведьму?
Никто не ответил, но выражение лиц всех присутствующих явно подразумевало «нет». Великий жрец спросил женщину, признает ли она свою вину. Отшвырнув свое полотенце, она вскинула руки:
— Здесь, пред ликом Даждьбога животворящего, клянусь именем Его, что никогда не творила ворожбы, чтобы сгубить Микулину скотину!
Древляне невольно шарахнулись в сторону, в ужасе ожидая, что сейчас бог испепелит клятвопреступницу. Ничего не случилось. Мужики молча переглядывались, ничего не понимая. В Храме Даждьбога и именем его нельзя дать ложную клятву. Это одинаково знали и обвиняемая, и пострадавший, и судья. Просто
— Микула, эта женщина оправдалась перед тобой? — бесстрастно вопросил великий жрец.
— Д-да, батюшка, — неуверенно пробормотал Микула. — Но… отчего же скотина-то околела?
— А вот это мы определим на месте. Коня мне. Едем.
Старец решительно направился к выходу. Растерянные древляне поплелись за ним. Путиха огляделась вокруг, шмыгнула носом… и начала заваливаться в обморок.
Хозяйство Микулы Окуня оказалось, как Владимир и предполагал, весьма так себе хозяйство. Окуниха, жонка тощая и невзрачная, видя, что мужчины вернулись ни с чем, уперла руки в боки и уже разинула рот… но наорать на великого жреца все же не решилась. Владимир оглядел несчастную кобылу, с трудом поднимавшуюся на дрожащие ноги, спросил:
— Чем кормили?
— Так овсом да сеном, чем же еще?
— Ясно. Отживеет. Давать только овес и как можно больше воды.
Поделиться книгой: