Помоги проекту - поделись книгой:
Вообще арабы (и особенно кочевники) очень чувствительны к холоду. Даже в теплые августовские вечера и ночи в Сирийской пустыне можно наблюдать, как местные кочевники тесным кольцом окружают ярко пылающий костер. Доисламская арабская поэзия сохранила образ витязя, который бросает свой лук и стрелы в костер, потухающий от недостатка топлива; он готов скорее остаться беззащитным, чем страдать от ночного холода. Только исключительно сильные телом и духом арабские витязи, такие как бесстрашный, неутомимый и неукротимый Шанфара, могли сказать о себе:
В наиболее суровые зимы снег на некоторое время покрывает тонким белым покровом районы харры, расположенные на высоте около 1000 метров. В горном районе, находящемся в двух днях пути на юго-восток от Маана, снег подолгу лежит почти каждую зиму. В Центральной Аравии снег — уже гораздо более редкое явление: по утверждению местных жителей, он выпадает здесь раз в сорок лет, но, выпав, может лежать в течение трех суток.
В остальной Аравии мороз и снег исключительно редки. Известны только две местности, где замерзает вода: эта гора близ Таифа и город Сана в Йемене. В Йемене же имеется гора, на которой снег выпадает почти каждую зиму. По непроверенным слухам, в весьма жарком Омане в одном месте, удаленном от моря, земля иногда покрывается тонким слоем снега.
Важными факторами, вызывающими изменение температуры, являются ветры, облачность и выпадение осадков.
Арабы называли ветры по странам света. Страшным и жестоким обитатели Сирийской пустыни и Хиджаза считали шималь — северный ветер. В Хиджазе он вытеснял приток теплого воздуха, поступающего из Эритреи и с Индийского океана. Арабская поэзия сохранила яркие картины бедствий, которым подвергались хиджазцы от ветра. Толпа детей и вдов осаждала палатку предводителя племени, прося помощи, дрожа от холода. Северный ветер (даже когда по окончании зимы он бывал теплым) считался у арабов вредным для здоровья людей и животных. Западный ветер, который чаще всего дул летом, не пользовался такой плохой репутацией. Южный ветер арабы и вовсе считали благотворным — он, по их мнению, способствовал росту трав. В то же время горячий восточный ветер самум высушивал бурдюки, вызывая почти моментальное испарение содержавшейся в них воды, и поэтому считался губительным. Люди, застигнутые им в пустыне, часто погибали от жажды.
Но в общем, за исключением самума, который нередко приносил гибель людям и животным, ветры в Аравии играли положительную роль, поскольку приносили дождевую влагу в страну, где (если не считать Йемена) не было ни постоянно текущих рек, ни пресноводных озер. Правда, осадки (дождь и роса) выпадали неравномерно. Пожалуй, только в нагорном Йемене регулярно шли дожди.
В Хиджазе дожди идут обычно зимой и в начале весны — неравномерно, через большие промежутки времени. Но бывали и такие годы, в которые не выпадало ни капли дождя, а иногда дождей не было три-четыре года подряд. Такие годы арабы называли «серыми», так как лишенные влаги пространства приобретали серый цвет.
В Неджде дожди выпадают летом и зимой — иногда это обильные ливни, сопровождаемые грозами. Они обладают исключительной разрушительной силой, порождая обильные многоводные стремительные потоки, способные смыть с лица земли и занести песком земледельческую культуру целых областей. Голые скалы с крутыми склонами, лишенными земли и растительности, не могут ни впитать, ни задержать массу воды, стремительно падающую с неба. С шумом и ревом вода устремляется в сухие вади, несется по долинам и ущельям, все захватывая и сокрушая на своем пути. При особенно сильном и продолжительном дожде широкие и глубокие вади ненадолго превращаются в реки, напоминающие Нил и Евфрат{33}.
Нередко неудержимый и всесокрушающий сель, катящий камни и куски лавы и несший стволы деревьев, сметал на своем пути целые становища кочевников, захватывая в свой бурный водоворот людей, животных и палатки. На расстоянии двух переходов к востоку от Медины в XI веке печальной известностью пользовалось место, о котором рассказывали, что «один год там собралось очень много паломников, внезапно хлынул горный поток, и все они погибли»{34}.
Дожди оказывали исключительно благотворное влияние на аравийскую флору. Степи к концу дождливого периода покрывались пестрым ковром трав и цветов; кустарники оживали, одевались листвой, пускали свежие побеги; дикорастущие деревья получали новый запас влаги; в траве появлялись в изобилии съедобные споровые растения.
Во впадинах почвы, куда стекала дождевая вода, образовывались временные пруды и озера. Наиболее значительные из таких естественных водоемов арабы называли гадирами. Известен гадир, длина которого доходила до 15 километров. Но сухость воздуха и действие солнечных лучей способствовали быстрому испарению воды, и уже через несколько недель все мелкие резервуары совершенно высыхали. Только наиболее крупные гадиры сохраняли постепенно убывавшую воду в течение трех месяцев после прекращения дождей.
Далеко не во всех гадирах вода была пригодна для питья. Высокое содержание соли и других минеральных частиц, принесенных дождевыми потоками, делали ее не просто неприятной на вкус, но и вредной для человеческого организма.
С твердой, высушенной солнцем и особенно с каменистой поверхности вода быстро стекала, но в песчаных местах она уходила под почву и держалась там сравнительно долго, так как слой песка служил надежной защитой от испаряющего действия солнца. Эти подпочвенные запасы воды иногда находятся так близко к поверхности почвы, что достаточно разгрести песок руками, чтобы до них добраться. В степях Хиджаза существует разветвленная сеть подпочвенных потоков, которые питают многочисленные колодцы. По своему составу и на вкус грунтовая вода обладает высоким качеством, поскольку фильтруется через толстый слой песка. Поэтому арабы предпочитали запасаться водой из колодцев и избегали пить из наземных открытых бассейнов.
Кочевое скотоводство
В изучаемый нами период подавляющее большинство населения Аравии составляли кочевники-скотоводы.
Они населяли обширные пространства аравийских степей и полупустынь, известных под общим названием «бадв» или «бедв» Отсюда произошло название аравийского кочевника — «бадави» или «бадауи», перешедшее в европейские языки в форме арабского множественного числа — бедуин. Это слово не является синонимом слов «араб» и «аравитянин». Оно вполне соответствует русскому слову «степняк» и приложимо только к обитателю степи и полупустыни, следовательно, это название не распространялось ни на земледельцев, ни на горожан.
Бедуины занимались скотоводством, преимущественно верблюдоводством; коневодство и овцеводство имели у них, в общем, второстепенное значение, а козоводство было развито мало. Своеобразные климатические условия пустынно-степной Аравии (и прежде всего режим осадков) и специфические особенности растительного мира придавали аравийскому скотоводству своеобразные формы.
Бедуин всецело зависел от окружающей его природы. После зимних дождей наступала весна — раби, сезон изобилия и благоденствия для бедуинов и их стад. В это время люди и скот нагуливали жир, служивший резервом организма на будущие скудные и тяжелые времена года. После непродолжительной весны бедуины попадали в пекло аравийского лета. Тропическое солнце быстро выжигало весенний ковер зелени, еще быстрее испарялись надпочвенные воды. Тогда бедуины были вынуждены искать новые пастбища, так как вследствие недостатка корма верблюдицы переставали давать молоко. В конце лета бедуины все чаще прибегали к такому средству борьбы с голодом, как привязывание плоского камня к впалому животу.
С наступлением зимы бедуины все внимательнее всматривались в горизонт в надежде обнаружить признаки приближающихся дождей, все чаще спрашивали каждого встречного, шедшего с севера, в каком состоянии там небо. Получив благоприятное известие, а то и просто под влиянием слухов бедуины быстро снимались с места и гнали стада в поисках пастбищ, орошенных дождем. Когда после жаркого лета зимние дожди запаздывали, бедуины буквально метались по степям и пустыням в поисках воды и корма для скота.
Географическая среда давала возможность жителям аравийских степей и полупустынь заниматься только скотоводством и только в форме кочевничества. Кочевое скотоводство было основным источником существования, основной отраслью производства у подавляющего большинства населения пустынно-степной Аравии.
Та же географическая среда поставила бедуина в полную зависимость от верблюда. Вполне правильно мнение, что большая часть Аравии осталась бы необитаемой, если бы там не было верблюдов. Австрийский востоковед Алоис Шпренгер назвал бедуина «паразитом верблюда»{35}. Верблюд может оставаться без воды пять суток летом и двадцать суток зимой. Имея сравнительно сочный корм на весенних пастбищах, он обходится без воды несколько недель. Не только соленая и горькая вода, но также зловонная жидкая грязь, добываемая со дна почти совершенно пересохшего колодца, может служить ему пойлом. Летом и зимой, во время длительных перекочевок или утомительных переходов по глубоким пескам, с тяжелым грузом на спине, верблюд питается жесткими, горькими и колючими растениями пустыни.
В районах, где много фиников, верблюдов кормили толчеными косточками этих плодов, а на побережье Южной Аравии — сардинами и саранчой.
Требуя очень мало, верблюд давал бедуину очень много: обслуживал и кормил его в тяжелых условиях пустыни; пищу одежду, обувь, жилище, топливо и многое другое житель пустынно-степной Аравии мог получить только от верблюда. Верблюжье молоко наряду с финиками было основным и часто единственным питанием аравийского кочевника. Для него хлеб и прочие мучные изделия были слишком дорогой, а следовательно, очень редкой пищей. На пастбищах, расположенных далеко от колодцев, верблюжье молоко оказывалось единственным средством утоления жажды.
Правда, верблюжатина не могла служить постоянной пищей бедуина — поголовье верблюжьих стад было ограниченным; верблюды размножаются сравнительно медленно, поскольку верблюдица приносит не более одного верблюжонка в два года. Поэтому ели верблюжатину только в особых случаях.
Бедуин одевался в ткани, сотканные из верблюжьей шерсти. Из этого же материала изготовлялся войлок для палаток, служивших его жилищем. Поэтому бедуинов называли «людьми войлока» и противопоставляли «людям глины», то есть оседлым жителям, обитавшим в мазанках.
Кожа верблюда шла на изготовление обуви. Из нее же изготовляли седла, сбрую и ремни для упаковки товаров, перевозившихся в большом количестве караванами. Помет верблюда служил топливом, а моча употреблялась как косметическое средство и лекарство — арабская народная медицина рекомендует принимать ее при лихорадке; она также служила как средство против паразитов. Верблюжьей мочой, при отсутствии воды, бедуинки подмывали младенцев и мыли себе волосы для придания им пущего блеска. Желудочный сок, извлеченный из молодого верблюда, считался очень хорошим средством при болезнях желудка.
В Аравии распространен только одногорбый верблюд, или дромадер. Другой вид этого животного — двугорбый (бактрийский) верблюд здесь никогда не встречался.
Зоологи не относят верблюда к числу умных животных; его считают равнодушным, глупым и трусливым. Арабы же всегда высоко ценили верблюда, считая его не только самым полезным, но и красивым животным. В арабской доисламской поэзии обычны сравнения телесных достоинств красавицы с частями тела верблюдицы. В твердо установленной композиционной форме касыды арабский поэт изображает себя едущим по пустыне на верблюде и дает его описание. «Иногда он делает это так подробно, — пишет академик И. Ю. Крачковский, — что нужно быть действительно знатоком и любителем благородного животного, чтобы по достоинству оцепить описание»{36}. Верблюд наряду с конем давал арабскому поэту неиссякаемый запас эпитетов.
В Аравии всегда отличали верхового верблюда (дромадера в узком смысле слова) от вьючного, который был наиболее распространен. Обычный верблюжий караван идет по шесть часов в день со скоростью 5,5 километра в час, а хороший дромадер пробегает до 130 километров в сутки без остановок. Обычный груз, который песет вьючный верблюд, не превышает 270 килограммов, хотя наиболее сильные могут нести более 450 килограммов. Арабы очень давно обнаружили у верблюда такое, казалось бы, неожиданное качество, как музыкальность. Оказывается, верблюд более музыкален, чем кавалерийская лошадь. На этом основании возникла «верблюжья» теория происхождения арабской поэзии. Некоторые востоковеды считают, что арабские стихотворные размеры сложились в непосредственной зависимости от ритмичного движения верблюда, когда ехавший на нем бедуин приноравливал свое пение к размеренному шагу животного; в то же время ритм этого пения вызывал соответствующий ритм шага у музыкально восприимчивого верблюда.
Тем не менее в своем отношении к верблюду бедуин никогда не проявлял такой трогательной заботы и нежности, какие характерны для его обращения с лошадью. Хорошая лошадь всегда являлась предметом гордости и славы не только для ее владельца, но и для всего рода и племени. Особенно ценились быстроходные кобылицы, бег которых обычно сравнивался с ветром. «Она поджара и горяча, — говорит арабский поэт о своей лошади, — и когда разгорячится, храп ее подобен кипению котла. У нее подвздошная часть газели, голени страуса, бег волка, а скок лисенка». Каждый владелец хорошей лошади гордился чистотой ее крови и твердо хранил в памяти ее самую подробную генеалогию.
В западноевропейской беллетристике и живописи еще недавно склонны были изображать арабов неотделимыми от их коней, своего рода кентаврами. На самом деле бедуины в массе своей верблюжатники, а не конники. Лошади были сравнительно редки в Аравии, и только немногие арабы имели возможность ездить и сражаться на конях. Районы распространения лошадей в Аравии были ограничены природными условиями. В отличие от нетребовательного верблюда лошадь необходимо поить чистой и свежей водой два-три раза в сутки. Основным кормом для лошади в Аравии служит ячмень, производство которого там тоже ограничено. Овес же в Аравии редок. При скудных фуражных ресурсах, которыми могли располагать аравийские коневоды в Центральной и Восточной Аравии, лошадей кормили финиками, смешанными с сушеным клевером, в Неджде лошадей приучали есть мясо, как сырое, так и вареное, и даже жареное. Такой невероятный, по нашим понятиям, корм значительно увеличивал их выносливость. В некоторых местах в Аравии лошадей кормили саранчой и считали, что этот корм укрепляет мышцы. В Хадрамауте кормом для лошадей служила даже сушеная рыба. Во многих местах вследствие недостатка воды основным лошадиным пойлом стало верблюжье молоко. Наиболее зажиточные владельцы лошадей обычно «прикрепляли» молочную верблюдицу к определенной лошади, которая и становилась единственной потребительницей ее молока. Рядовой бедуин, владевший конем, поил своего коня верблюжьим молоком часто в ущерб питанию своей семьи. Вообще выращивание и содержание лошади в пустынностепной Аравии были чреваты серьезными трудностями. Недаром у арабов сложилась пословица: кто имеет жену и лошадь, тот никогда не знает покоя.
Лошадь в Аравии никогда не имела хозяйственного значения. Ее роль ограничивалась областью военных предприятий и состязаний.
Земледелие
Сравнительно с бедуинами, кочевниками-скотоводами, оседлое население в Аравии в V–VI веках составляло меньшинство. Хотя, конечно, для этого времени совершенно невозможно добыть хотя бы самые приблизительные статистические данные о численном соотношении кочевников и оседлых.
Оседлое население занималось преимущественно земледелием — выращиванием злаков, финиковой пальмы, виноградарством. В большей части Аравии это было возможно только при условии искусственного орошения.
Наиболее развитой земледельческой областью Аравии, с весьма продолжительной традицией оседлой жизни, был Йемен. Еще в I тысячелетии до н. э., то есть во времена существования рабовладельческих цивилизаций в Передней Азии и Северо-Восточной Африке, Южная Аравия была процветавшей страной. В этой стране наряду с земледелием (высокий уровень которого обеспечивала сложная система ирригации) получили развитие ремесленное производство и торговля.
Население древнего Йемена, говорившее на особом языке семитской группы, создало свою оригинальную культуру, в том числе самобытную буквенную письменность; ее памятники сохранились до наших дней в виде надписей на камне и металле. Помимо этих эпиграфических произведений о былой высокой культуре древнего Йемена свидетельствуют развалины великолепных дворцов и храмов и остатки грандиозных оросительных сооружений — плотин и водоемов.
По ряду причин, не вполне еще выясненных, в рассматриваемый период материальная и духовная культура Йемена вступила в период упадка. Это произошло во время правления царей южноаравийского второго (позднего) государства химьяритов (гомернтов греко-латинских писателей), существовавшего с 300 до 525 год; это государство включало в свой состав не только Йемен, но и Хадрамаут. Важнейшими событиями, способствовавшими упадку Химьярского царства, следует признать переселение йеменских кочевых племен на север и нашествие эфиопов из Аксумского царства. Эфиопские нападения на Южную Аравию, начавшиеся еще во II веке н. э., приводили к установлению временного господства аксумитов в отдельных частях государства химьяров. Ко второй четверти VI века династия химьярских царей, носивших титул тубба, прекратилась, и Йемен перешел под управление наместника эфиопского негуса до появления военно-морской экспедиции сасанидского шахиншаха Хосрова I, которая в 570-х годах установила в Йемене господство Сасанидов.
В V–VI веках Йемен, утративший свое былое экономическое значение, а затем и политическую независимость, продолжал оставаться земледельческой страной. В хозяйстве Йемена сочетались богарное земледелие и искусственное орошение. Периодически выпадавшие дождевые осадки давали достаточное количество влаги для посевов и садов, а система плотин и водоемов обеспечивала хранение дождевой воды и ее постепенное расходование по оросительным каналам в течение всего года. Самое крупное водохранилище в горах Йемена было ограждено знаменитой Марибской плотиной. В VI веке эта плотина прорвалась, что причинило большой ущерб сельскому хозяйству. Но эфиопский наместник сумел мобилизовать трудовую энергию населения, чтобы восстановить ее. Видимо, после этого бедствия размеры оросительной системы уменьшились, орошение ухудшилось, и йеменские земледельцы были вынуждены расширить посевы засухоустойчивых растений вроде дурры (проса), которую стали сеять наряду с пшеницей.
До наших дней со времен глубокой древности в Йемене сохранилось террасное земледелие. Посевы расположены по плодородным склонам гор в виде террас, возвышающихся одна над другой и орошаемых из запасов дождевой воды, собранных в водоемах и постепенно поступающих на поля по маленьким каналам. В наше время на многих таких террасах расположены кофейные деревья, ввезенные в Йемен из Эфиопии в XIV веке. Прежде на их месте были финиковые пальмы и виноградники. Большое значение имело выращивание растений, дававших красители для ткацкого ремесла.
Наряду с текстильным ремеслом в Йемене было развито дубление и обработка кожи, которая славилась по всей Аравии своим высоким качеством. Арабский поэт, чье имя не сохранилось, описывая физические достоинства своей верблюдицы, говорит, что «ее губы как будто выделаны из йеменской кожи, которая не морщится»{37}. Высоко ценилось также йеменское оружие, особенно мечи, и панцири. Другой доисламский поэт — Тааббата Шарран, описывая фантастическую встречу в пустыне с оборотнем, злой ведьмой, которая сделала прыжок в его сторону, говорит:
Соседний с Йеменом Хадрамаут был известен европейским античным писателям как страна, производящая благовония. Средневековые арабские географы дают мало сведений о Хадрамауте — расположенный на отдаленной периферии Халифата, вдали от его экономических и культурных центров, он не особенно их интересовал. Но можно с уверенностью полагать, что в изучаемый нами период в этой стране, как и в соседнем Йемене, было развито ирригационное земледелие, продолжавшее существовать там и в XIX веке. Открывший эту страну для Европы ученый-путешественник фон Вреде был поражен и очарован развитым земледелием и богатой растительностью внутреннего Хадрамаута. В большой долине, проходящей по этой стране с востока на запад, и в ответвляющихся от нее многочисленных вади он любовался хорошо орошенными и обработанными полями, на которых произрастали пшеница и дурра, пальма, арей (род тополей) и другие деревья, обвитые лианами; на лугах он видел много домашнего скота. Сообщения фон Вреде в Европе были встречены с недоверием и даже насмешками. Но последующие европейские путешественники по Хадрамауту положили конец неверным представлениям об этой стране как «обители смерти»{39}.
К востоку от Хадрамаута расположена Махра, бедная область, в которой нет ни пальм, ни посевов. Зато Махра издавна славилась быстроходными верблюдами-мехари, которых охотно покупали в других областях Аравии и за ее пределами. Быстрый бег и бурный темперамент этой породы верблюдов их заводчики объясняли тем, что верблюдиц покрывали джинны, от которых, дескать, и получается такое быстроногое потомство. Некоторые востоковеды полагают, что, вероятно, роль джиннов исполняли одичавшие верблюды, жившие в пустыне.
В Омане земледелие было развито на плодородной прибрежной равнине ал-Батина, где наряду с финиковой пальмой население занималось выращиванием хлебных злаков (в том числе пшеницы) и овощей. Значительная часть Омана, занятая горами и пустынями, непригодна для земледелия. Однако и в этой части страны встречались оазисы, в которых под финиковыми пальмами были раскинуты возделанные поля и огороды. Богатая природа и высокая земледельческая культура Омана давали средневековым арабам основание сравнивать эту страну с садом. Земледелие (особенно в оазисах) было возможно благодаря наличию обильных подпочвенных вод, во многих местах находившихся на незначительной глубине{40}. По сообщениям средневековых арабских географов, Оман — страна, в которой много пальм и фруктов (бананы, гранаты и др.).
Очень важной земледельческой областью Аравии в V–VI веках была Йемама, или Джавв ал-Йемама (долина ал-Йемамы). Территория и границы этой области точно не известны. Возможно, она простиралась по склонам Арида и вдоль вади Ирд в юго-восточной части Неджда, а с востока ограничивалась Дахной. Несомненно, это был очень обширный район, так как арабские географы IX–X веков приводят длинный список населенных пунктов, находившихся в Йемаме, и указывают, что с ее населения взималась очень высокая сумма податей (510 тыс. динаров). Некоторые полагают (в их числе Филби), что в Средние века значительная часть этой цветущей земледельческой области была разрушена сильным наводнением, причиненным ливневыми дождями.
В Йемаме земледелие (преимущественно выращивание пшеницы) было основано на искусственном орошении. Проходивший через Йемаму вади содержал обильные грунтовые воды, находившиеся недалеко от поверхности. Йакут говорит о Йемаме как о земледельческой области, целые районы которой заняты под посевы. Филби сообщает об обширном оазисе Дилем, всецело засеянном пшеницей и ячменем. В начале VII века Йемаму населяло племя бенуханифа, которое получило большую известность в период начального ислама благодаря деятельности местного пророка Мусейлимы. Этот идеолог йемамских земледельцев, обращаясь к своим соплеменникам, говорил: «Засевающие пашню, собирающие жатву, молотящие пшеницу, мелющие муку, пекущие хлеб, разрезающие его на куски, съедающие куски с жиром и топленым маслом, вы лучше людей войлока и не хуже людей глины; свои пашни обороняйте, ищущему милости давайте убежище, дерзкого прогоняйте»{41}. Из этих слов можно вывести заключение, что аравийские земледельцы считали, что они лучше кочевников и не хуже горожан.
Наряду с обширными земледельческими областями немалое значение в экономике Аравии имели оазисы. Под ними не следует понимать клочки земли, орошаемые родниками и дающие жизнь нескольким пальмам. Такие ничтожные островки растительности, разбросанные в огромном песчаном море, существовать не могли, так как их заносили бы летучие пески. Лермонтовские «Три пальмы» — плод художественного воображения, не соответствующий реальной действительности.
Оазис — это значительный по своему пространству район, в котором возделанные поля, сады и пальмовые рощи обильно орошаются водой из непересыхающих колодцев; их оседлое население проживало в деревнях, имевших базары, места привала караванов и святилища местных божеств; некоторые из этих населенных пунктов разрастались в города. О размерах и значении оазисов можно судить по таким земледельческим районам, как Касым и Джауф (Джоф).
В Хиджазе наиболее крупным оазисом был Иасриб (Ясриб), который еще до возникновения ислама стали называть Мединой, то есть городом. На территории оазиса, ограниченной бесплодными харрами, было разбросано несколько даров (совокупность жилищ, находившихся в совместном владении какого-либо рода) и отдельных домов. Эти поселения и жилища были отделены одно от другого пальмовыми рощами, огородами и возделанными полями с посевами пшеницы и ячменя.
Другим крупным населенным пунктом был Таиф, славившийся своими садами и иногда называемый городом-садом. Его искусные садоводы и огородники снабжали фруктами и овощами жителей Мекки. В Северо-Западной Аравии, недалеко от южных границ Сирийской пустыни, была расположена группа оазисов, каждый из которых имел сходство с Мединой, но уступал ей размерами своей культурной площади.
При изучении хозяйства Аравии V–VI веков нельзя упускать из виду наличие и деятельность полуоседлого-полукочевого населения. Несомненно, что здесь в течение тысячелетий происходил процесс медленного оседания кочевников на землю. Речь идет о племенах, кочевья которых обычно прилегали к большим оазисам или к земледельческим областям. Засеяв участок плодородной земли, племя откочевывало со своими стадами в степь, оставив несколько семей для охраны и ухода за посевами. Ко времени жатвы племя возвращалось к засеянному полю и производило уборку и обмолот. Иногда оно оставалось при своем поле на всю зиму, а весной, после посевных работ, снова переходило к кочевничеству. Некоторые племена владели только пальмовыми рощами, к которым они прикочевывали на время сбора плодов.
Родоплеменная организация арабов
B V–VI веках арабы (по крайней мере подавляющее большинство их, за исключением оседлого населения Йемена) находились в стадии первобытно-общинных отношений. Они жили в условиях родоплеменного строя, при котором единственной организацией было объединение людей, основанное на кровно-родственных связях. Все население Аравии, как кочевники, так и оседлые, распадалось на отдельные племена, а каждое племя (в зависимости от его численности и размеров территории его расселения) состояло из большого или малого числа кланов и родов.
По представлениям арабских «знатоков родословий» VII–VIII веков, все арабы вели свое происхождение от Ибрахима (библейского Авраама). Родоначальником северных арабов считался его сын Исмаил (Измаил), а южных арабов — Кахтан (Иоктан). Южных арабов считали «настоящими арабами» — ал-араб ал-ариба, а северную — «арабизированными арабами» — ал-араб ал-мутаар-риба или ал-араб ал-мустариба. Каждая из этих двух основных групп состояла из многих племен. Каждое племя имело свое название, а наиболее крупные племена в ходе расселения на Аравийском полуострове и за его пределами распадались в свою очередь на самостоятельные племена, каждое из которых принимало новое название. Расселение племен, начиная со второй половины I тысячелетия до н. э., происходило с юга на север и захватило степные и полупустынные области соседних стран — Месопотамии, Сирии и Египта. Сведений о движении арабских племен в обратном направлении, то есть с севера на юг, нет ни в народных преданиях, ни в письменных источниках.
Теперь уже вполне доказана несостоятельность старых понятий, что род, входивший в состав племени, является не чем иным, как только естественно разросшейся семьей. Британский востоковед У. Робертсон-Смит показал, что «теория» арабских генеалогов, разработанная ими в I веке хиджры, не соответствует исторической действительности, отраженной в доисламской поэзии. Он полагал, что арабский род не был объединением кровных родственников, а представлял собой группу, среди членов которой были запрещены вражда и столкновения, приводившие к кровопролитию. Признание взаимного родства членами группы, которые называли друг друга «братьями», не может служить доказательством действительного родства. «Брат» и «братство» в семитских языках — слова с довольно неопределенными и расплывчатыми значениями; у арабов «братьями» могли считаться по взаимному соглашению люди, кровно не связанные между собой. В то же время в этой группе, носившей свое собственное название, каждый взрослый мужчина был обязан участвовать в кровной мести: мстить убийце своего сородича и защищать убийцу, принадлежащего к его роду.
И кстати, далеко не все племена назывались по имени их родоначальников, хотя бы и легендарных. Названия большинства племен происходили от названий тотемных животных, от топонимических наименований и имен божеств. Генеалоги же превратили все это в имена фиктивных родоначальников.
Впрочем, нельзя отрицать и того факта, что родственная связь — не кровная, но приобретенная иным способом, — была мощной общественной силой. Таким, во всяком случае, было побратимство, при котором член другого племени и даже чужак из другой страны мог стать «братом» одного из членов рода после выполнения некоторых сакральных действий. Ритуал побратимства у арабов был известен уже Геродоту (V век до н. э.){42}. Покровительство, оказанное родом какому-нибудь иноплеменнику и даже иностранцу, также давало право родства.
Иногда в состав племени путем клятвенного соглашения включался целый род или группа людей, ранее принадлежавшие к другому племени. Следовательно, племя являлось не только родственным, но и политическим союзом.
Арабский род, или клан, жил в своем становище, состоявшем из палаток (байтов); каждый байт служил жилищем отдельной семье. В обычном становище насчитывалось 100–150 палаток, но иногда их число доходило до 500{43}. Оседлые арабы жили в мазанках, составлявших деревни или городские кварталы. Все члены таких территориально-родственных объединений составляли ахл. Бедуины каждого становища кочевали совместно. Племена состояли из родов, или кланов, от численности которых зависела влиятельность того или иного племени.
Во главе каждого племени стоял его предводитель-сейид; в более близкое к нам время его стали называть шейхом. Отдельные кланы и большие группы кочевников тоже имели своих сейидов. В мирное время сейид ведал перекочевками, выбирал место для становища, вел от лица племени переговоры с другими племенами, разбирал (если в племени не было судьи) споры и тяжбы своих соплеменников, иногда (очень редко) выполнял обязанности служителя религиозного культа. В набегах и на войне сейид командовал вооруженным отрядом своего племени; тогда он назывался раис (глава).
Сейид председательствовал на собрании (меджлис), на котором наиболее богатые, знатные или влиятельные члены племени разрешали текущие дела. Обязанностью сейида был прием гостей и угощение всего племени. Еще большие расходы вызывали у сейида выкуп соплеменников, попавших в плен к другому племени, и уплата виры (дайа) за убийство родственникам убитого иноплеменника. При сейиде обычно находился поэт — шайр (в то время это арабское слово значило «ведун»), постоянно проживавший в племени или временно пользовавшийся его гостеприимством; по понятиям тогдашних арабов, стихотворные произведения шайра могли оказывать магическое воздействие, так как считалось, что он имел общение с джиннами. При сейиде всегда находился кахин (жрец), если племя имело идола.
Каждое племя (а то и большой клан) было вполне самостоятельной, ни от кого не зависимой организацией. Безопасность его членов и неприкосновенность их собственности обеспечивались неизменной взаимной защитой всех соплеменников. Любой житель Аравии, оказавшийся вне рода и племени и лишенный их защиты, мог быть безнаказанно убит, а его имущество разграблено. Поэтому араб, изгнанный из своего рода и племени или бежавший из него (например, после совершения какого-либо преступления), искал покровительства и защиты в другом племени. Он становился маула (клиентом) сейида или другого влиятельного члена этого племени; его называли дахил (буквально «вошедший», то есть ищущий покровительства). Этим же обстоятельством объясняется сохранение древнего института побратимства. Это же побуждало рабов, получивших освобождение, оставаться в племени на положении маула, чтобы не оказаться без защиты.
В случаях убийства, ранения или физического оскорбления члена племени все его соплеменники были обязаны мстить, причем не только виновнику убийства, ранения или оскорбления, но и всем членам рода и племени, к которым принадлежал виновник. Это было наиболее сильным проявлением родоплеменной солидарности и взаимопомощи, при которой каждый член племени считал себя ответственным за поступки своих соплеменников. Как сказал поэт Дурейд ибн ас-Симма: «Я — один из племени джазийя; если оно блуждает, я блуждаю вместе с ним, а если оно идет правильным путем, я иду вместе с ним»{44}. Кровная месть (cap) между отдельными племенами, иногда затягивавшаяся на несколько десятилетий, приносила большой людской и материальный ущерб. Поэтому в изучаемый нами период стали прибегать к выкупу крови (дийа) из расчета до ста верблюдов за человеческую жизнь.
Родоплеменная солидарность выражалась в понятии «аса-бийя», которое Ибн Халдун определяет как чувство общности, основанное на кровном родстве. Это чувство, говорит другой арабский писатель, настолько сильно, что заставляет мужа пожертвовать женой.
Каждый род распадался на большое или малое число семей. Семья жила в отдельной палатке, хозяином которой признавался глава семьи. Взрослый сын, вступив в брак, уходил из палатки отца и ставил рядом с ней свою палатку, в которой становился хозяином.
Арабская семья была патриархальной; вся тяжесть домашних работ в такой семье ложится на плечи жены и дочери, если у них нет рабыни. При этом женщина у бедуинов пользовалась свободой и относительной самостоятельностью; во всяком случае, она не была объектом частной собственности.
Ранее существовавшие формы брака и семьи сохранялись у доисламских арабов только в виде незначительных и быстро отмиравших пережитков. Промискуитет не оставил никаких следов, полиандрия в ее чистом виде тоже не сохранилась. Тогдашние арабы могли бы воспринимать как исторический анекдот сообщение Страбона, что одна йеменская царевна одновременно состояла в браке с пятнадцатью братьями.
Пережитки матриархата выражались, например, в нередких случаях, когда женщина, вступив в брак, оставалась жить в своем роде, у своих родителей, а муж временами навещал ее; дети, родившиеся в результате такого супружества, оставались в племени жены и назывались по матери (сын или дочь такой-то, а не такого-то). Сохранение этой формы брака объясняется частыми и продолжительными отлучками мужчин, сопровождавших верблюжьи караваны. Сходным можно признать брак с женщиной, владевшей собственной палаткой. Такой женщине могла принадлежать инициатива развода: она поворачивала палатку так, что вход в нее оказывался в противоположной стороне, и это показывало, что брак расторгнут; или же она вручала мужу свернутую палатку и копье, давая ему понять, что их сожительство кончилось и что он отныне должен жить и охотиться самостоятельно.
Пережитки полиандрии выражались в форме брака, при которой женщина, владелица палатки, состояла в супружеских отношениях с несколькими мужчинами. Каждый из них жил в ее палатке в течение периода между двумя месячными очищениями; во время регул она вывешивала над палаткой красную тряпку, и ни один из мужей не входил в ее жилище; если у нее рождался ребенок, она указывала, кто его отец.
Пережитки полиандрии в VII веке уже не наблюдались. Но полигамия сохранилась и после распространения ислама. Многоженство, осуществить которое далеко не каждый араб имел материальные возможности, объяснялось, между прочим, желанием мужа иметь многочисленных сыновей. К этой форме брака следует отнести также связи женатых мужчин с рабынями. Сыновья, происходившие от таких связей, если отец признавал их своими детьми, получали все те же права, что и сыновья от жен.
Еще одной формой многоженства были временные браки, заключавшиеся на условленный срок в несколько месяцев, дней или даже часов. Распространение таких браков объяснялось участием многих мужчин в караванной торговле; они обзаводились временными женами в населенных пунктах, в которых караваны делали иногда довольно продолжительные привалы. Богатые мекканские купцы-караванщики имели в некоторых таких пунктах целые гаремы. Впоследствии временный брак был легализован в шиитском исламе под названием мута.
В изучаемый нами период арабы допускали как экзогамные, так и эндогамные браки. Пожалуй, они оказывали предпочтение первым из них, так как, по их наблюдениям, от браков с девушками и вдовами из других племен получалось более здоровое и сильное потомство. К тому же брак с женщиной из своего племени допускал вмешательство родителей и близких родственников жены в ее семейную жизнь, что приводило к ссорам и недоразумениям. Поэтому широкое распространение получил обычай умыкания невест, конечно, с их предварительного согласия.
Как сообщает Шахрастани, при выходе женщины замуж за иноплеменника ее сородичи могли проводить ее таким неблагожелательным напутствием: «Да не будет легким разрешение твое, да не родишь ты мальчиков! Ты приблизишь к нам чужаков и родишь врагов!»{45} Бедуин радовался рождению сына не меньше, чем появлению на свет жеребенка от породистой кобылицы (если она у него имелась). Но рождение дочери бедуин (особенно бедный) воспринимал как несчастье и даже позор. В ряде произведений доисламской поэзии ярко отразились горести отца и жалкое положение дочери. Известны случаи (правда, видимо, редкие) убийства в тяжелые голодные годы младенцев женского пола; их живыми зарывали в землю. После возникновения ислама подобные проявления исчезли.
Разложение первобытно-общинного строя
Идиллические представления о равенстве, свободе и независимости, якобы царивших в бедуинском обществе, не имеют никаких исторических оснований. Совершенно иные представления дает арабская доисламская поэзия.
Среди арабов в V–VI веках (как кочевников, так и оседлых) вполне ясно проявлялись последствия и результаты имущественного расслоения. В каждом племени и клане выделилась верхушка в виде родовой аристократии, владевшей большим поголовьем скота и претендовавшей на право преимущественного пользования племенными пастбищами и водопоями. Как известно, скот раньше, чем земля, стал объектом частной собственности. Напомним, что следует отличать личную собственность от частной собственности. Личной собственностью владел каждый житель Аравии (жилище, одежда, обувь, утварь, разнообразный инвентарь, скот и оружие). Что же касается частной собственности, то она служит основой извлечения доходов, получения прибавочного продукта ее владельцем. Родовая аристократия, состоявшая из крупных скотовладельцев, конечно, не могла потреблять всего мяса и молочных продуктов принадлежавших ей стад. Она продавала верблюдов и лошадей не только в Аравии, но и на рынках соседних стран, за что получала звонкую монету и товары.
Огромное значение в скотоводческом хозяйстве и в ирригационном земледелии имел труд рабов. Рабы в Аравии были преимущественно из иноземцев. Набеги одних племен на другие не могли служить достаточным источником рабства. Захваченных в плен соплеменников племя считало себя обязанным выкупить или обменять на имевшихся у него пленников. Набеги на соседние византийские и иранские области предпринимались редко и далеко не всегда успешно завершались, так как границы этих областей хорошо охранялись. В Аравии имелись «аджамские» рабы, захваченные в Ираке, но большинство рабов происходило из Африки — они были известны под названием «ахабиш» (абиссинцы).
В то время невольничьи караваны из Африки проходили через Аравию, и часть рабов оседала здесь: их покупали или захватывали, нападая на караваны. Не такой уж редкой фигурой выглядит доисламский поэт Антара, отцом которого был известный сейид, а матерью — чернокожая рабыня. Будучи рабом по матери, он отказался принять участие в отражении набега враждебного племени, заявив: «Раб не умеет сражаться; его дело — доить верблюдиц и подвязывать им вымя»{46}.
Использование рабского труда позволяло родовой аристократии увеличивать поголовье своих стад, к чему ее побуждало стремление к получению доходов, так как на скот (особенно на верблюдов и лошадей) существовал большой спрос. Рост доходов, в свою очередь, приводил к тому, что власть сейидов с какого-то времени стала основываться не только на обычаях, авторитете и уважении, но и на богатстве. Пастбища и источники оставались общеплеменной или общеродовой собственностью, но родовая аристократия, владевшая непропорционально большим количеством скота, естественно, пользовалась большей частью этой собственности.
Развитие имущественного неравенства в племенах привело к появлению салуков. Это были бедуины, лишенные средств производства (в первую очередь скота). Они представляли для родовой аристократии опасный общественный элемент. Не имея верблюдов, салуки добывали себе средства к существованию охотой на степного зверя, а также пробавлялись случайными заработками в торговых городах. Они напоминали античную бедноту; только никто не давал им ни хлеба, ни зрелищ. Побуждаемые голодом и ненавистью к богатым салуки нередко покушались на их собственность, за что племя (вернее, его верхушка) изгоняло их из своей среды и лишало своего покровительства. Так появились тариды — изгои, которые были вынуждены жить вне рода и племени; иногда они скрывались в пустыне, откуда в одиночку или группами предпринимали стремительные набеги на становища, чтобы угнать скот и захватить какую-либо добычу.
Ктаридам принадлежал поэт Шанфара, который, скитаясь в пустыне, надменно заявлял, обращаясь к соплеменникам: «У меня ближе вас есть семья: неутомимый волк, пятнистый короткошерстый [леопард] и гривастая вонючая [гиена]»{47}.
В поэме «Песнь пустыни» Шанфара с презрением говорит о живущих в становище щеголях, женских угодниках и трусах, которых он приводит в трепет своими неожиданными налетами{48}. Знаменитым таридом был и еще один известный поэт — Тааббата Шарран, «ведомый Матерью запутанных созвездий», то есть Полярной звездой; одно его имя вселяло безотчетный страх в сердца современников{49}.
Европейские арабисты представляют таких изгоев как крайних индивидуалистов, которые из-за непомерной гордости и честолюбия не желали подчиняться общепринятым обычаям и нормам и поэтому отвергались соплеменниками. Но нам представляется, что природа салуков и таридов не так проста. Как бы то ни было, и те, и другие появились в результате противоречий в бедуинском обществе.
Материальные преимущества родовой аристократии (и прежде всего сейидов и раисов) позволяли ей вести такой образ жизни, который резко контрастировал с существованием рядового бедуина. Шатер сейида был самым просторным в становище; его ставили, как правило, на возвышенном месте, отдельно от палаток других кочевников. В шатре были разостланы ковры, развешана искусно сделанная сбруя и дорогое оружие, стояла металлическая и стеклянная посуда; все это было привезено странствующими купцами из соседних стран. Неотъемлемым качеством сейида была щедрость, проявлявшаяся в широком гостеприимстве. Но она далеко не всегда выражала широту его натуры или тщеславие. Главный ее смысл был в том, чтобы хотя бы внешне сгладить экономическое неравенство, вызывавшее недовольство соплеменников. Угощения, время от времени даваемые сейидом и его родственниками, равно как и материальную помощь, оказываемую ими вдовам и сиротам, бедуины рассматривали не как одолжение, а как обязанность своего предводителя. Сам сейид, понимая социально-политическое значение проявляемой щедрости, делал все, чтобы слава о ней распространялась по округе. Очень часто пускалось в ход такое действенное средство, как поэзия. Хорошо оплачиваемый сейидом шайр (поэт) не смущался самыми невероятными гиперболами. В своих хвалебных стихотворениях он рисовал фантастические картины изобилия и щедрости. Если верить сочинениям шайров, то позади шатров сейидов никогда не потухали костры, подобные огнедышащим горам, и котлы на этих кострах своими размерами не уступали водоемам во дворцах сказочного Сулеймана.
Значительные доходы приносил сейидам и их окружению широко распространенный институт ухуввы («братство», «побратимство») — по сути, одна из форм покровительства. Обычно какое-нибудь малочисленное (и вследствие этого маломощное, захудалое) племя посылало в соседнее более сильное племя своих представителей, которые всячески стремились вступить в отношения побратимства с его членами. Если это удавалось, слабое племя приобретало могущественного союзника и защитника. Ведь если два человека из разных племен становились «братьями», их племена тоже как бы вступали в родственные отношения со всеми вытекавшими из этого правами и обязанностями. Но несмотря на «побратимство», за защиту и покровительство следовало платить, и большая часть такой платы доставалась сейидам.
Особенно важна и даже необходима была ухувва земледельческим племенам, жившим на границе с территорией кочевников. В засушливые годы бедуины, побуждаемые нуждой и голодом, грабили своих оседлых соседей. Чтобы обезопасить себя, земледельцы вступали в отношения ухуввы с одним из кочевых племен, отдавая его сейиду обусловленную часть урожая с полей, садов или финиковых пальм. Взамен кочевники ограждали земледельцев от нападений других племен.
Культурное состояние Аравии
Принимая периодизацию доклассового общества, даваемую Ф. Энгельсом в его труде «Происхождение семьи, частной собственности и государства», мы можем определить уровень производства и культуры у арабов V–VI веков (за исключением оседлого населения Йемена) как соответствующий высшей ступени варварства. Эта ступень «начинается с плавки железной руды и переходит в цивилизацию в результате изобретения буквенного письма…»{50}.
В арабо-мусульманской литературе этот период, предшествовавший распространению ислама в Аравии, получил название «джахилийя»{51}, что значит «незнание», «невежество», «варварство». Мусульмане придали этому слову специальное значение: незнание «истинной веры» в форме ислама. В научной литературе это название применяется для обозначения периода, непосредственно предшествовавшего возникновению ислама.
Еще до джахилийи у арабов завершился процесс первого крупного общественного разделения труда — отделение скотоводства от земледелия. В период же джахилийи завершился процесс второго крупного общественного разделения труда — отделение ремесла от земледелия. К тому времени арабы не только вполне освоили гончарное производство и ткачество, но и достигли совершенства в горячей обработке металлов. В Западной Аравии были известны рудники на территории племени сулейм, которое называли «племенем кузнецов» (куйун); оно славилось искусством плавки железной руды. Добываемые в Аравии серебро и золото служили сырьем для ювелиров, из которых более других были известны еврейские мастера из Медины.
В земледелии применялся довольно разнообразный металлический инвентарь, в том числе плуг с железным лемехом. При искусственном орошении полей, финиковых пальм и виноградников использовалась тягловая сила верблюдов, приводивших в движение оросительные приспособления, посредством которых добывали воду из колодцев. В Медине и некоторых других населенных пунктах освоили искусственное опыление пальм в период цветения, что значительно повышало урожай фиников.
Развитие различных отраслей производства привело к оживлению обмена, при котором добавочный продукт превращался в товар. Получила широкое развитие караванная торговля, причем арабы выступали посредниками в международном торговом обмене между Индией и Китаем, с одной стороны, и странами Средиземноморья — с другой, а это в свою очередь способствовало установлению и закреплению культурных влияний в Аравии. Из соседних стран сюда проникали не только товары, но и знания, навыки и идеи, способствовавшие совершенствованию местного производства. В Мекке, например, ощущалось довольно значительное и длительное влияние иранской культуры.
Среди арабов периода джахилийи было немало опытных мореплавателей, пересекавших Красное море в разных направлениях, а иногда, возможно, выходивших и в Индийский океан. Плавали арабы на легких парусниках, изготовлявшихся без применения металлических гвоздей, — составлявшие их доски были связаны веревками из пальмовых волокон.
Установившееся в научной литературе представление, что доисламские арабы боялись пускаться в море и только их отдаленные потомки через два-три столетия после возникновения ислама постепенно освоили искусство кораблевождения, не соответствует имеющимся у нас сведениям о постоянных сношениях Западной Аравии с Африкой по Красному морю. Можно полагать, что уже в древности жители оманского побережья и йеменской Тихамы изучили пути каботажного плавания в Индию и на Цейлон. Маскатские капитаны водили свои суда по маршруту, проложенному флотом сподвижника Александра Великого полководца Неарха в IV веке до н. э. Доказательством знакомства доисламских арабов с морем может служить и Коран{52}.
Наконец, очень крупным достижением арабской культуры периода джахилийи следует признать доисламскую поэзию. Произведения этой поэзии, отличающиеся разнообразием жанров и стиля, вполне можно поставить на один уровень с поэтическим творчеством античных народов Средиземноморья. Как пишет академик И. Ю. Крачковский, «эта оказавшаяся такой могучей и жизненной поэзия встает перед нами еще в эпоху до появления Мухаммеда в полной законченности и совершенстве одинаково со стороны языка, метрической формы, объема тем и композиционных приемов… Некоторые лингвисты не без основания видят в ней апогей семитского языкового творчества; при первом взгляде бросается в глаза колоссальный запас слов, разработанность форм, гибкость синтаксических оборотов»{53}.
В период джахилийи язык этой поэзии, достигший высокой степени совершенства, стал единым для всего населения Аравийского полуострова (за исключением Йемена, Хадрамаута и Махры), а также для арабов, расселившихся в Сирии и Месопотамии. Диалектальные особенности, являющиеся отражением местных говоров отдельных арабских племен, встречаются в доисламской поэзии крайне редко. Такое языковое единство в эпоху первобытно-общинных отношений и исключительно высокий уровень языковой культуры вызвали у некоторых арабистов сомнение в подлинности этой поэзии.
Но тут надо сказать, что ее произведения в течение двух-трех столетий хранились в памяти равиев, арабских рапсодов, и передавались только устным путем. Записывать их начали не ранее VIII века и, разумеется, в формах характерных для этого времени.
Буквенная письменность, изобретение которой является признаком перехода из варварства в цивилизацию, появилась у северных арабов в IV веке. В Сирии и Иордании обнаружены надписи, сделанные так называемым набатейским письмом, которое вскоре вытеснило в Аравии южноарабскую (сабейскую) письменность и послужило основой для развития средневековой арабской письменности.
Поделиться книгой: