— Честное слово, сэр, — ответил мой знакомый, — для меня было бы истинным удовольствием путешествовать в вашем обществе. Я держу путь на север, сэр.
Эта добровольная информация о намеченном им для себя маршруте, впервые, насколько я мог судить, данная моим попутчиком, не вызвала со стороны шотландца ответного доверия.
— Вряд ли мы сможем ехать вместе, — ответил он сухо. — Вы, сэр, едете, несомненно, верхом на хорошей лошади, а я сейчас путешествую пешком или же на горном шотландском пони, который не намного ускоряет мой путь.
Говоря это, он приказал подать ему счет за вино и, бросив на стол стоимость добавочной бутылки, которую потребовал сам, встал, как будто собираясь нас покинуть. Мой попутчик подбежал к нему и, взяв за пуговицу, отвел его в сторону, к одному из окон. Я невольно подслушал, как он упрашивал о чем-то шотландца, — судя по всему, он просил его сопутствовать ему в дороге, на что мистер Кэмпбел отвечал, очевидно, отказом.
— Я возьму на себя ваши путевые расходы, сэр, — сказал путешественник таким тоном, точно ждал, что этот аргумент опрокинет все возражения.
— Это совершенно невозможно, — ответил Кэмпбел с презрением в голосе, — у меня дело в Ротбери.
— Да я не очень спешу: я могу свернуть немного с дороги и не пожалею, ежели ради хорошего попутчика потеряю в пути лишний день.
— Говорят вам, сэр, — сказал Кэмпбел, — я не могу оказать вам услуги, о которой вы просите. Я еду, — добавил он, гордо выпрямившись, — по моим личным делам; и если вы последуете моему совету, сэр, вы не станете связываться в пути с чужим человеком или сообщать свой маршрут тому, кто вас о нем не спрашивает.
Тут он довольно бесцеремонно отвел пальцы собеседника от своей пуговицы и, подойдя ко мне, когда гости уже расходились, заметил:
— Ваш друг, сэр, слишком разговорчив, если принять во внимание данное ему поручение.
— Этот джентльмен, — возразил я, указывая глазами на путешественника, — вовсе мне не друг — случайное дорожное знакомство, не более; мне неизвестно ни имя его, ни род его занятий, и вы, по-видимому, завоевали у него больше доверия, чем я.
— Я только хотел сказать, — поспешил ответить мистер Кэмпбел, — что он, по-моему, слишком опрометчиво навязывается в спутники тем, кто не ищет этой чести.
— Джентльмен, — возразил я, — лучше знает свои дела, и мне совсем нежелательно высказывать о них свое суждение с какой бы то ни было точки зрения.
Мистер Кэмпбел воздержался от дальнейших замечаний и только пожелал мне счастливого пути. Надвигался вечер, и общество уже разошлось.
На другой день я расстался с моим боязливым попутчиком, так как свернул с большой северной дороги на запад, в направлении к замку Осбальдистон, где жил мой дядя. Не могу сказать, был ли он обрадован, или огорчен, что наши пути разошлись, — моя личность рисовалась ему в довольно сомнительном свете. Меня же его страхи давно перестали забавлять, и, сказать по правде, я был искренно рад избавиться от него.
Глава V
В груди забьется сердце, если нимфа
Прелестная, краса моей страны,
Пришпорит благородного коня
И он помчит ее по горным кручам
Иль унесет в широкие поля.
Я приближался к северу — к родному северу, как я называл его в мыслях, — преисполненный той восторженности, какую романтический и дикий пейзаж внушает любителям природы. Болтовня попутчика не докучала мне больше, и я мог наблюдать местность, выгодно отличавшуюся от той, где проходил до сих пор мой путь. Реки теперь больше заслуживали этого названия: явившись на смену сонным заводям, дремавшим среди камышей и ракит, они шумно катились под сенью естественных рощ; то они стремительно неслись под уклон, то струились, лениво журча, но всё же сохраняя живое движение, по маленьким уединенным долинам, которые, открываясь порою с дороги, казалось, приглашали путника заняться исследованием их тайников. В угрюмом величии высились предо мною Чивиотские горы.[43] Они, правда, не пленяли взора величественным многообразием скал и утесов, отличающим более высокие хребты, — но всё же, массивные и круглоголовые, одетые в красно-бурую мантию, горы эти своим диким и мощным видом действовали на воображение: нелюдимый и своеобразный край.
Жилище моих дедов, к которому я теперь приближался, расположилось в логу, или в узкой долине, поднимавшейся некруто вверх между предгорьями. Обширные поместья, некогда принадлежавшие роду Осбальдистонов, были давно утрачены или промотаны моими неудачливыми предками, но всё же при старом замке оставалось еще достаточно угодий, чтобы сохранить за моим дядей звание крупного землевладельца. Имущество свое (как выяснил я из расспросов, производимых мною в дороге) он тратил на широкое гостеприимство, которое считал обязательным для сохранения доброго имени среди северных сквайров.
С вершины холма я мог уже различить вдали Осбальдистон-Холл — большое старинное строение, выглядывавшее из-за рощи могучих друидических дубов, и я направил к нему свой путь поспешно и прямо, насколько это позволяли извивы неровной дороги, когда вдруг мой утомленный конь запрядал ушами, услышав заливистый лай своры гончих и веселое пенье французского рожка — в те дни неизменный аккомпанемент охоты. Я не сомневался, что то была свора моего дяди, и придержал коня, чтобы охотники могли проехать мимо, не заметив меня; не желая представляться им среди отъезжего поля, я решил пропустить их, проследовать дальше своей дорогой к замку и там дождаться возвращения его владельца с охоты. Итак, я остановился на пригорке и, не чуждый любопытства, которое, естественно, должны внушать эти сельские забавы (хотя мой ум в тот час был не слишком восприимчив к впечатлениям такого рода), нетерпеливо ждал появления охотников.
Из заросли кустов, покрывавшей правую сторону ложбины, показалась загнанная, еле живая лисица. Опущенный хвост, забрызганная грязью шерсть и вялый бег предвещали ее неминуемую гибель; и жадный до падали во́рон уже кружил над беднягой Рейнардом,[44] видя в нем добычу. Лисица переплыла поток, пересекавший ложбину, и пробиралась дальше, вверх по овражку на левый берег, когда несколько собак, опередив остальную заливавшуюся лаем свору, выскочили из кустов, а за ними егерь и еще три или четыре всадника. Собаки безошибочным чутьем находили лисий след, и охотники очертя голову неслись за ними по бездорожью. Это были высокие, плотные юноши, на прекрасных конях, одетые в зеленое и красное — мундир охотничьего общества, существовавшего под эгидой старого сэра Гильдебранда Осбальдистона. «Мои двоюродные братья!» — подумал я, когда всадники пронеслись мимо. И тут же подумалось: «Какой же прием окажут мне эти достойные потомки Немврода?[45] Чуждый сельских утех, смогу ли я найти покой и счастье в семье моего дяди?». Возникшее предо мной видение прервало эти думы.
То была юная леди с замечательными чертами лица, вдвойне прелестного от возбуждения, вызванного охотничьим азартом и быстрой ездой. Под нею был красивый конь, сплошь вороной, только на удилах белели клочья пены. Всадница была одета в довольно необычный по тому времени костюм мужского покроя, получивший впоследствии название амазонки. Мода эта была введена, пока я жил во Франции, и оказалась для меня новинкой. Длинные черные волосы наездницы развевались по ветру, выбившись в пылу охоты из-под сдерживавшей их ленты. Неровный грунт, по которому она с удивительной ловкостью и присутствием духа вела коня, замедлял ее продвижение и заставил проехать ближе от меня, чем пронеслись другие всадники. Поэтому я мог хорошо разглядеть ее удивительно тонкое лицо и весь ее облик, которому придавали невыразимую прелесть буйное веселье этой сцены, романтичность своеобразного наряда и самая неожиданность появления. Едва она поровнялась со мною, как ее разгоряченный конь сделал неверное движение в тот самый миг, когда наездница, выехав на открытую дорогу, снова дала ему шпоры. Это явилось для меня поводом подъехать ближе, как будто ей на помощь. Причин к беспокойству, однако, не было — конь не споткнулся и не оступился; а если бы и оступился, у прелестной всадницы было достаточно самообладания, чтобы при этом не растеряться. Всё же она поблагодарила меня улыбкой за доброе мое намерение, и я, осмелев, пустил коня тем же аллюром и старался держаться в непосредственной близости к ней. Крики: «Хью! Убита, убита!» — и соответственная мелодия охотничьего рога вскоре известили нас, что спешить больше не к чему, так как охота кончилась. Один из виденных мною раньше юношей приближался к нам, размахивая лисьим хвостом, — как бы в укор моей прелестной спутнице.
— Вижу, — отозвалась та, — вижу, но нечего так кричать. Если бы Феба, — добавила она, потрепав по шее своего красивого коня, — не завела меня на скалистую тропу, вам нечем было бы похвастаться.
Они съехались, пока она говорила, и я видел, что оба поглядывали на меня и с минуту совещались вполголоса, причем молодая леди как будто уговаривала охотника что-то сделать, а тот опасливо и угрюмо отказывался. Она тотчас же повернула голову коня в мою сторону со словами:
— Прекрасно, Торни, если не вы, то это сделаю я, только и всего! Сэр, — продолжала она, обратившись ко мне, — я убеждала этого цивилизованного джентльмена спросить у вас, не довелось ли вам, проезжая в этих краях, слышать что-либо о нашем друге, мистере Фрэнсисе Осбальдистоне, которого мы со дня на день ждем в Осбальдистон-Холл.
С искренней радостью я поспешил признаться, что я сам и есть то лицо, о котором спрашивают, и выразил благодарность молодой леди за ее беспокойство обо мне.
— В таком случае, сэр, — отвечала амазонка, — так как учтивость моего родича всё еще не очнулась от дремоты, разрешите мне (хоть это, полагаю, не совсем прилично) взять на себя совершение церемониала и представить вам юного сквайра Торнклифа Осбальдистона, вашего двоюродного брата, и Ди Вернон, которая также имеет честь быть бедной родственницей вашего несравненного кузена.
В тоне, которым мисс Вернон произнесла эти слова, звучала смесь дерзости, иронии и простодушия. Достаточное знание жизни позволило мне, приняв соответственный тон, поблагодарить ее за лестное внимание и выразить свою радость по поводу встречи с родственниками. Откровенно говоря, я облек свой комплимент в такие выражения, что леди легко могла принять его почти целиком на свой счет, так как Торнклиф казался настоящим деревенским увальнем, неуклюжим, застенчивым и довольно угрюмым. Однако он пожал мне руку и тут же высказал желание оставить меня, чтобы помочь егерям и своим братьям сосворить собак; впрочем, это было сказано скорее к сведению мисс Вернон, чем в извинение передо мною.
— Ускакал, — сказала молодая леди, провожая кузена взглядом, в котором отразилось откровенное презрение, — первейший знаток петушиного боя, король конюхов и лошадников. Но они все один другого не лучше. Читали вы Маркхэма? — добавила она.
— Кого, сударыня? Я что-то не припомню имени этого писателя.
— О, несчастный! На какой же берег вас забросило! — ответила молодая леди. — Бедный заблудший и невежественный чужеземец, незнакомый даже с алькораном[46] того дикого племени, среди которого вам придется жить. Вы никогда не слышали о Маркхэме, знаменитейшем авторе руководства для коновалов? Если так, я боюсь, вам равным образом неизвестны и более новые имена Джибсона и Бартлета?
— Поистине так, мисс Вернон.
— И вы не краснея в этом признаетесь? Мы, кажется, должны будем от вас отречься. В довершение всего вы, конечно, не умеете приготовить коню лекарство, задать ему резки и расчистить стрелку?
— Сознаюсь, все эти дела я доверяю своему конюху или слуге.
— Непостижимая беспечность! И вы не умеете подковать лошадь, подстричь ей гриву и хвост? Не умеете выгнать глистов у собаки, подрезать ей уши, отрубить ей «лишний палец»? Не умеете прива́бить сокола, дать ему слабительного, посадить его на диэту, когда его крепит?
— Короче, чтобы выразить в двух словах всю глубину моего невежества, — ответил я, — сознаюсь, что я абсолютно лишен всех этих сельских совершенств.
— Но, во имя всего святого, мистер Фрэнсис Осбальдистон, что же вы умеете делать?
— В этой области очень немногое, мисс Вернон. Всё же, осмелюсь сказать, когда мой слуга оседлает мне лошадь, я могу на ней ездить, и когда сокол мой в поле, могу его спустить.
— А это вы можете? — сказала молодая леди, пуская вскачь коня.
Дорогу нам преградила грубая, перевитая проросшими ветками изгородь с воротами из нетесаных бревен; я поскакал вперед, собираясь отворить их, когда мисс Вернон плавным прыжком взяла барьер. По долгу чести я вынужден был последовать ее примеру; мгновение — и мы снова скакали бок о́ бок.
— Вы всё-таки подаете кое-какие надежды, — сказала она. — Я боялась, что вы настоящий выродок среди Осбальдистонов. Но что загнало вас в Щенячье Логово, — ибо так окрестили соседи наш охотничий замок? Ведь вы, я полагаю, не приехали бы сюда по доброй воле?
К этому времени я уже чувствовал себя на самой дружеской ноге с моим прелестным видением и поэтому, понизив голос, ответил доверчиво:
— В самом деле, милая мисс Вернон, необходимость прожить некоторое время в Осбальдистон-Холле я мог бы счесть наказанием, если обитатели замка таковы, как вы их описываете; но я убежден, что есть среди них одно исключение, которое вознаградит меня за недостатки всех остальных.
— О, вы имеете в виду Рэшли? — сказала мисс Вернон.
— Сказать по совести, нет; я думал, простите меня, об особе, находящейся на более близком расстоянии.
— Полагаю, приличней было бы не понять вашей любезности, но это не в моих обычаях; не отвечаю вам реверансом, потому что сижу в седле. Однако вы заслуженно назвали меня исключением, так как в замке я единственный человек, с которым можно разговаривать, — не считая еще старого священника и Рэшли.
— Ради всего святого, кто же этот Рэшли?
— Рэшли — человек, который задался целью расположить к себе всех и каждого. Он младший сын сэра Гильдебранда, юноша вашего примерно возраста, только не такой… словом, он не красив, но природа дала ему в дар немного здравого смысла, а священник прибавил к этому с полбушеля знаний, — он слывет очень умным человеком в наших краях, где умные люди наперечет. Его готовили к служению церкви, но он не спешит с посвящением в сан.
— Какой церкви? Католической?
— Конечно, католической! А то какой же? — сказала леди. — Но я забыла, меня предупреждали, что вы еретик. Это правда, мистер Осбальдистон?
— Не могу опровергнуть ваше обвинение.
— А между тем вы жили за границей в католических странах?
— Почти четыре года.
— И бывали в монастырях?
— Случалось; но не много видел в них такого, что говорило бы в пользу католической религии.
— Разве не счастливы их обитатели?
— Некоторые, безусловно, счастливы, — те, кого привели к отрешению глубокая религиозность, или изведанные в миру гонения и бедствия, или природная апатичность. Но те, кто постригся в случайном и нездоровом порыве восторженности или под влиянием отчаянья после какого-нибудь разочарования или удара, — те беспредельно несчастны. Чувства снова могут ожить, и эти люди, точно дикие животные в зверинце, изнывают в заточении, в то время как другие предаются мирным размышлениям или просто жиреют в своих тесных кельях.
— А что происходит, — продолжала мисс Вернон, — с теми жертвами, которых заточила в монастырь не собственная их воля, а чужая? С кем их сравнить? И в особенности, если они рождены наслаждаться жизнью и радоваться всем ее дарам?
— Сравните их с посаженными в клетку певчими птицами, — отвечал я, — обреченными влачить свою жизнь в заточении. На утеху себе они развивают там свой дар, который служил бы к украшению общества, если б их оставили на воле.
— А я буду похожа, — отозвалась мисс Вернон, — то есть, — поправилась она, — я была бы похожа скорее на дикого сокола, который, скучая по вольному полету в облаках, бьется грудью о решетку клетки, пока не изойдет кровью. Но вернемся к Рэшли, — сказала она с живостью, — вы будете считать его самым приятным человеком на земле, мистер Осбальдистон, — по крайней мере первую неделю знакомства. Найти бы ему слепую красавицу, и он бы несомненно достиг над нею победы; но глаз разбивает чары, околдовавшие слух. Ну вот, мы въезжаем во двор старого замка, такого же нелюдимого и старомодного, как любой из его обитателей. В Осбальдистон-Холле, надо вам знать, не принято много заботиться о туалете; всё же я должна сменить это платье — в нем слишком жарко, да и шляпа жмет мне лоб, — весело продолжала девушка и, сняв шляпу, тряхнула густыми, черными как смоль кудрями; полузастенчиво, полусмеясь, тонкими белыми пальцами она отстранила локоны от своего красивого лица и проницательных карих глаз. Если и была в этом доля кокетства, ее отлично замаскировала простодушная непринужденность манер. Я не удержался и сказал, что если судить о семье по тем ее представителям, которых я вижу пред собою, то здесь, мне думается, забота о туалете была бы излишней.
— Вы очень вежливо это выразили, хотя, быть может, мне не следует понимать, в каком смысле сказаны ваши слова, — ответила мисс Вернон. — Но вы найдете лучшее оправдание для некоторой небрежности туалета, когда познакомитесь с Орсонами,[47] среди которых предстоит вам жить и которым не скрасить свой облик никаким нарядом. Но, как я уже упоминала, с минуты на минуту зазвонит к обеду старый колокол, или, вернее, задребезжит, — он треснул сам собою в тот день, когда причалил к острову король Вилли,[48] и дядя мой, из уважения к пророческому дару колокола, не разрешает его починить. Итак, изобразите учтивого рыцаря и подержите мою лошадь, пока я не пришлю какого-нибудь не столь высокородного сквайра избавить вас от этой неприятной обязанности.
Она бросила мне поводья, точно мы были знакомы с детства, выпрыгнула из седла, пробежала через весь двор и скрылась в боковую дверь. Я глядел ей вслед, плененный ее красотой и пораженный свободой обращения, тем более удивительной, что в ту пору правила учтивости, диктуемые нам двором великого монарха Людовика Четырнадцатого, предписывали прекрасному полу крайне строгое соблюдение этикета. Она оставила меня в довольно неловком положении: я оказался посреди двора старого замка верхом на лошади и держа другую в поводу.
Здание не представляло большого интереса для постороннего наблюдателя, если б даже я и был расположен внимательно его осматривать; четыре его фасада были различны по архитектуре и своими решетчатыми окнами с каменными наличниками, своими выступающими башенками и массивными архитравами напоминали внутренний вид монастыря или какого-нибудь старого и не слишком блистательного оксфордского колледжа. Я пробовал вызвать слугу, но долгое время никто не являлся, и это казалось тем более досадным, что я был явно предметом любопытства для нескольких слуг и служанок, которые выглядывали из всех окон, — высунут голову и тотчас втянут назад, точно кролики в садке, прежде чем я успевал обратиться непосредственно к кому-либо из них. Но вот, наконец, вернулись егеря и собаки, и это меня выручило: я, хоть и не без труда, заставил всё же одного олуха принять лошадей, а другого бестолкового парня проводить меня в апартаменты сэра Гильдебранда. Эту услугу он оказал мне с грацией и готовностью крестьянина, принуждаемого выполнять роль проводника при отряде вражеской разведки; подобным же образом и я вынужден был следить в оба, чтоб он не дезертировал, бросив меня в лабиринте низких сводчатых коридоров, которые вели в Каменный зал, где мне суждено было предстать пред моим дядей.
Наконец мы добрались до длинной комнаты с каменным полом и сводчатым потолком, где стоял целый ряд уже накрытых к обеду дубовых столов, таких тяжелых, что не сдвинуть с места. Этот почтенный зал, видевший пиршества нескольких поколений Осбальдистонов, свидетельствовал также и об их охотничьих подвигах. Большие оленьи рога — быть может, трофеи славной «Охоты в Чивиотских горах»[49] — висели по стенам, а между ними чучела барсуков, выдр, куниц и других зверей. Среди старых разбитых доспехов, служивших, возможно, в боях с шотландцами, находились более здесь ценимые орудия лесных сражений — самострелы, ружья всех систем и конструкций, сети, лёски, гарпуны, рогатины и множество других хитроумных приспособлений для поимки или убиения дичи. С немногих старых картин, побуревших от дыма, забрызганных мартовским пивом, смотрели рыцари и дамы, в свое время, несомненно, пользовавшиеся славой и почетом: бородатые рыцари грозно хмурились из-под огромных париков; дамы изо всех сил старались принять изящный вид, любуясь розой, которую небрежно держали в руке.
Только что успел я оглядеться в этой обстановке, как в зал с шумом и гомоном ворвалось человек двенадцать слуг в синих ливреях; они больше, казалось, старались наставлять друг друга, чем выполнять свои обязанности. Одни подкидывали дрова в огонь, который ревел, полыхал и вздымал клубы дыма в огромной печи с такою большой топкой, что под ее просторным сводом примостилась каменная скамья; по карнизу же ее лепились, наподобие доски камина, тяжелые архитектурные украшения: геральдические чудовища, вызванные к жизни резцом какого-нибудь нортумберлендского ваятеля, щерились и выгибали спины в красном песчанике, ныне отполированном дымом столетий. Другие из этих старозаветных прислужников тащили громадные дымящиеся блюда, на которых горой лежали сытные кушанья; третьи несли бокалы, графины, бутылки, даже бочонки с напитками. Все они топотали, спотыкались друг о друга, сновали, толкались, падали, точно нарочно стараясь с наибольшей суетой сделать как можно меньше дела. Когда, наконец, после многообразных усилий обед был подан, «нестройный глас людей и псов», щелканье арапников (долженствовавшее устрашить последних), громкий говор, шаги, отбиваемые тяжелыми сапогами на толстых каблуках, громоподобные, как поступь статуи в «Festin de Pierre»,[50] возвестили о прибытии тех, ради кого совершены были приготовления. С наступлением критической минуты суматоха среди слуг не только не уменьшилась, но даже увеличилась, — одни поторапливали, другие кричали, что надо подождать; те увещевали расступиться и очистить дорогу сэру Гильдебранду и молодым сквайрам, эти, напротив, звали стать цепью вокруг стола и загородить дорогу; те орали, что нужно открыть, эти — что лучше закрыть двустворчатую дверь, соединявшую зал, как я узнал позднее, с соседним помещением — чем-то вроде галлереи, отделанной черной панелью. Дверь, наконец, распахнулась, и в зал ворвались псы и люди — восемь гончих, капеллан, деревенский лекарь, шесть моих двоюродных братьев и мой дядя.
Глава VI
Идут, идут! Трясется свод
От грома голосов. И вот —
Обличием многообразны,
В кирасах, разных, в шлемах разных
Шагают, полные гордыни и соблазна.
Если сэр Гильдебранд Осбальдистон не спешил приветствовать своего племянника, о приезде которого его, несомненно, давно известили, он мог сослаться в свое оправдание на важные причины.
— Я бы вышел к тебе раньше, дружок, — воскликнул он, сердечно со мною поздоровавшись и крепко пожав мне руку, — но должен был сперва присмотреть, как загоняют собак. Добро пожаловать в Осбальдистон-Холл! Знакомься со своими двоюродными братьями: это — Перси, это — Торни, это — Джон; а это — Дик, Уилфред и… стой, где ж Рэшли? Ага, вот и он! Отодвинь-ка, Торни, свое длинное туловище и дай поглядеть на брата. Изволь — твой двоюродный брат Рэшли. Итак, твой отец вспомнил, наконец, о старом замке и о старом сэре Гильдебранде — что ж, лучше поздно, чем никогда. Добро пожаловать, дружок, вот и всё… Но где ж моя маленькая Ди? Ага, вот она идет. Это моя племянница. Ди — дочь моего шурина, самая красивая девушка у нас на севере, — кого ни взять, ни одна здесь с нею не сравнится. Ну, а теперь за стол, пока не простыло жаркое.
Чтобы составить представление о лице, произнесшем эту речь, вы должны вообразить себе, мой милый Трешам, человека лет шестидесяти, в охотничьем кафтане, некогда богато расшитом, но утратившем свой блеск в ноябрьских и декабрьских бурях. Сэр Гильдебранд, несмотря на резкость его теперешних манер, вращался в былые годы при дворе и живал в королевском лагере; до революции он занимал высокую должность при армии, стоявшей под Гаунслоу-Гитом, а затем, очевидно, как католик, получил титул «сэра» от несчастного, окруженного дурными советниками Якова II. Но мечты сэра Гильдебранда о дальнейшем продвижении, если и были они у него, угасли при перевороте, свергнувшем его покровителя с престола, и с той поры он жил уединенной жизнью в родовом поместье. При своем деревенском облике сэр Гильдебранд во многом сохранил черты джентльмена, и среди своих сыновей он выделялся, как обломок коринфской колонны — пусть обитой и замшелой — среди неотесанных каменных глыб в Стонхендже[52]или в другом каком-нибудь друидическом храме. Сыновья и впрямь похожи были на тяжелые неотесанные глыбы. Высокие, крепкие, благообразные, все пятеро старших, казалось, были лишены как прометеевой искры ума, так и внешнего изящества и лоска, которые у воспитанного человека скрадывают иногда недостаток умственного развития. Казалось, самыми ценными их нравственными качествами были благодушие и довольство своей жизнью, отражавшиеся в их тяжелых чертах, и всё честолюбие их было направлено к утверждению своей славы искусных звероловов. По внешнему виду силач Персиваль, силач Торнклиф, силачи Джон, Ричард и Уилфред Осбальдистоны не более рознились между собою, чем, по свидетельству поэта, силач Гиас и силач Клоант.[53]
Зато, создавая Рэшли Осбальдистона, госпожа природа пожелала, видно, вознаградить себя за такое однообразие, столь несвойственное ее творениям: лицом и манерами, а также, как я узнал впоследствии, характером и дарованиями он был до странности непохож не только на своих братьев, но и на большинство людей, каких знавал я до той поры. Если Перси, Горни и компания поочередно кивали головой, ухмылялись и выдвигали скорее плечо, чем руку, по мере того как отец представлял их новому родственнику, — Рэшли выступил вперед и приветствовал мое прибытие в старый замок Осбальдистонов со всей учтивостью светского человека. Внешность не располагала в его пользу. Он был мал ростом, тогда как братья его казались потомками Енака;[54] и в то время как они отличались редкой статностью, Рэшли, при большой физической силе, был кособок, голова сидела у него на короткой бычьей шее, и вследствие повреждения, полученного в раннем детстве, в его походке чувствовалась какая-то неправильность, столь похожая на хромоту, что это, как подозревали многие, служило прямым препятствием к его посвящению в сан: римско-католическая церковь, как известно, не допускает в ряды своего духовенства людей, страдающих телесными недостатками. Другие, однако, приписывали этот недочет просто плохой выправке и утверждали, что это не могло помешать младшему Осбальдистону сделаться священником.
Лицо Рэшли было таково, что, раз его увидев, мы напрасно старались бы его забыть, — оно врезалось в память, пробуждая мучительное любопытство, хотя и вызывало в нас неприязнь и даже отвращение. Это впечатление, очень сильное, зависело, если разобраться, не от безобразия его лица, — черты его, хоть и неправильные, были нисколько не грубы, а проницательные темные глаза под косматыми бровями не позволяли назвать это лицо просто некрасивым; но в глазах его таилось выражение хитрости и коварства, а при определенных поводах, и злости, умеряемой осторожностью, — злости, которую природа сделала явной для каждого рядового физиономиста, — может быть, с тем же намерением, с каким надела она гремучие кольца на хвост ядовитой змее. Как бы в вознаграждение за такую невыгодную внешность, Рэшли Осбальдистон был наделен самым мягким голосом, самым звучным, сочным и богатым, какой только мне доводилось слышать, и подлинным даром красноречия, чтобы этот тонкий инструмент не пропадал напрасно. Едва успел Рэшли договорить первую фразу приветствия, как я уже мысленно согласился с мисс Вернон, что мой новый родственник мгновенно покорил бы любую женщину, если бы она могла судить о нем только по слуху. Он хотел уже сесть со мною рядом за стол, но мисс Вернон, которая, как единственная женщина в семье, полновластно распоряжалась в таких делах, поспешила посадить меня между собою и Торнклифом; я, понятно, не стал возражать против этого приятного соседства.
— Мне нужно с вами поговорить, — сказала она, — и я нарочно посадила между вами и Рэшли честного Торни. Он послужит
покуда я — первая, с кем вы познакомились в этой блещущей умом семье, — расспрошу вас, как мы вам понравились.
— Очень затруднительный вопрос, мисс Вернон, если принять в соображение, как мало времени провел я в Осбальдистон-Холле.
— О, философия нашей семьи вся как на ладони. Есть, правда, небольшие оттенки, отличающие отдельных лиц, но уловить их может только глаз тонкого наблюдателя; зато вид (так, мне кажется, называют это натуралисты?) можно распознать и охарактеризовать сразу же.
— Если так, пять старших моих кузенов получат, я полагаю, почти одинаковую характеристику.
— Да, каждый из них представляет собой счастливое сочетание пьяницы, собачника, задиры, лошадника и дурака. Но как нельзя, говорят, найти на дереве два в точности схожих листка, — так и здесь у каждого из них эти счастливые свойства смешаны в несколько иной пропорции, доставляя приятное разнообразие для тех, кто любит изучать характеры.
— Сделайте милость, мисс Вернон, дайте мне краткий набросок.
— Вы получите сейчас семейный портрет в полном объеме, — так легко сделать это одолжение, что отказать в нем невозможно. В Перси, старшем сыне и наследнике, больше от пьяницы, нежели от собачника, задиры, лошадника и дурака. Мой милейший Торни более задира, нежели пьяница, собачник, лошадник и дурак. Джон, который семь дней в неделю ночует в горах, тот прежде всего — собачник. Лошадник ярче всего представлен в Дике, который готов скакать за двести миль, не слезая с седла, чтобы поспеть на скачки, где его облапошит каждый, кому не лень. В Уилфреде же глупость настолько преобладает над всеми прочими качествами, что его можно назвать просто дураком.
— Недурная коллекция, мисс Вернон, и представленные в ней разновидности принадлежат в общем к весьма любопытному виду. Но разве на вашем холсте не найдется места для сэра Гильдебранда?
— Я люблю дядю, — был ответ. — Я в долгу перед ним, он делал мне добро (или думал, что делает); и я предоставлю вам самому написать его портрет, когда вы ближе его узнаете.
«Прекрасно, — подумал я про себя, — рад, что она проявила всё-таки хоть некоторую снисходительность. Кто ожидал бы такой злой сатиры от такого юного и такого восхитительно красивого создания!»
— Вы думаете обо мне, — сказала она и подняла на меня темные глаза, словно желала проникнуть взором в мою душу.
— Да, я думал о вас, — отвечал я, несколько смущенный смелой прямотой ее вопроса; и затем, стараясь превратить в комплимент свое откровенное признание, добавил:
— Как мог бы я думать о ком-нибудь другом, имея счастье сидеть рядом с вами?
Мисс Вернон улыбнулась с гордым высокомерием, какого никогда не встречал я на таком прелестном лице.
— Должна теперь же предварить вас, мистер Осбальдистон, что на меня напрасно тратить комплименты, а потому не швыряйтесь учтивыми словами, — для изящных джентльменов, путешествующих в этой стране, они заменяют погремушки, бусы и браслеты, какими мореплаватели задабривают диких обитателей новонайденных земель. Не истощайте запасов вашего товара, — в Нортумберленде вы найдете туземцев, которых ваши изящные безделушки расположат в вашу пользу; на меня же вы их потратите даром, так как я случайно знаю их подлинную цену.
Я в смущении молчал.
— Вы напомнили мне сейчас, — продолжала молодая леди, вернувшись к прежнему живому и равнодушному тону, — того человека из волшебной сказки, который видел, как деньги, принесенные им на рынок, у него на глазах обращаются в угольки. Одним злосчастным замечанием я обесценила и уничтожила весь запас ваших любезностей. Но ничего, не горюйте; если я не обманываюсь на ваш счет, мистер Осбальдистон, вы умеете говорить более интересные вещи, чем эти fadeurs,[55] которые каждый джентльмен с тупеем[56] на голове считает себя обязанным преподносить несчастной девице только потому, что она одета в шелк и кружева, а он носит тончайшее, шитое золотом сукно. Ваша обычная рысь, как мог бы сказать любой из моих пяти кузенов, много предпочтительней иноходи ваших комплиментов. Постарайтесь забыть, что я женщина, зовите меня, если вам угодно, Томом Вернон, но говорите со мною, как с другом и товарищем; вы представить себе не можете, как я вас тогда полюблю.
— В самом деле? Большой соблазн! — отвечал я.
— Опять! — остановила меня мисс Вернон и предостерегающе подняла палец. — Вам уж сказано, что я не потерплю и намека на комплимент. Выпейте за здоровье моего дяди, который, как он выражается, идет на вас с полным кубком, а затем я скажу вам, что вы думаете обо мне.
Поделиться книгой: