Симонов Константин

Первая любовь

Константин Симонов

Первая любовь

* Первая глава *

В пятнадцать лет - какие огорченья? Мальчишеские беды нам не в счет; Сбежал из дому - попроси прощенья, Расстался с ней - до свадьбы заживет.

Так повелось: сначала вспомним сами, И сразу на смех - разве не смешно, Что где-то за горами, за лесами Мы ключ от детства бросили давно?

Мы не спеша умнеем год за годом, Мы привыкаем к своему углу, Игрушкой с перекрученным заводом Спит наше детство где-то на полу.

Дай бог нам всем когда-нибудь, когда Мы заболеем старостью и грустью, На пять минут забыв свои года, Увидеть юность в волжском захолустье.

В пятнадцать лет у каждого свое, Но взрослым всем нам поровну приснится Прощанье с детством, хитрый взгляд ее Сквозь нехотя вспорхнувшие ресницы. Подумать только, сколько лет назад, И все-таки он с ясностью печальной Мог вспомнить тот, казалось им, прощальный, А в самом деле только первый взгляд.

Стоят на разных улицах фасады, Но в две ограды сдвинулись дворы, И, если хочешь, можно из засады Смотреть, как, чертыхаясь от жары, Ее отец пропалывает грядки, Как ходит мать, как целые часы Она сама, уткнувши нос в тетрадки, Мух отгоняет хвостиком косы.

И вдруг слетит с насиженного места И колесом пройдется через двор. - Стыдись, Мария. Ты уже невеста, Пойди сюда,- и скучный разговор, Который, верно, кончится не скоро, И надо ждать и, косу теребя, Смотреть, как тоже в дырочку забора Чужой мальчишка смотрит на тебя.

Зимой, когда подсыпало снежка, В своей засаде сидя, то и дело Он видел, как она исподтишка Через забор в их сторону глядела.

Такого не бывало до сих пор, А впрочем, просто снег сгребали с крыши. В сугробах весь, чуть ниже стал забор, А может быть, и девочка чуть выше.

Весной с отцом и матерью она Уехала к своей родне за Волгу, И надо ж так совпасть, что вся весна Была в тот год дождливою и долгой.

Лениво голубей гонял шестом Бог с нею, с этой голубиной славой,И по привычке на дворе пустом Все ждал услышать голосок картавый.

И вдруг вернулась. Он и не узнал. Поближе разглядеть бы попроситься. Где детство - исцарапанный пенал, Босые ноги, платьице из ситца?

Как будто в дом вернулась не она, Не девочка, а старшая сестрица. Соседскому мальчишке грош цена Для барышни, успевшей опериться.

По воскресеньям - женский гребешок, Чулочки вместо темной детской кожи И каблучки - без малого вершок, Еще не как у матери, но все же...

Еще коса, но шпилек полон рот; У зеркала, от старших втихомолку, Сердито спрячет девочкину челку, В тяжелый узел косу соберет.

Еще спасибо, в городском саду Никто из взрослых не гуляет с нею. Что может быть бессильней и больнее, Чем ревность на шестнадцатом году?

Пусть даже ты немножко вырос тоже, Пускай ты на год старше и умней, Мы рядом с нею все равно моложе, Нам очень впору позабыть о ней.

И вот вчера, как будто зная это, Ее отец решил менять жилье. Возы скрипели, и как хвост кометы, Летело сзади по ветру белье.

Коробилась посуда жестяная, Шкафы вставали дыбом, как стена, И, в старом детском ситчике, сквозная, С вещами рядом молча шла она.

Он не пошел за нею. Очень надо! Весь день сидел волчонком, ждал отца, Чтоб, вдруг вспылив от слова или взгляда, Стать всем назло несчастным до конца.

И к вечеру дождался - глупый спор, Сердитое лицо отца за чаем И тот непоправимый разговор, Который мы не сразу замечаем.

Мать выбежала следом без платка, И он чутьем почувствовал сквозь слезы Морщинистая легкая рука Была сильней, чем ссоры и угрозы.

Бог с ним, с отцом, но с матерью беда, Она не скажет: "Скатертью дорога", Послушаться ее - так никогда Не убежишь, не перейдешь порога.

Он даже обещал ей, на беду: - Да, возвращусь, да, попрошу прощенья,Он руки целовал ей на ходу, Все в тесте от домашнего печенья.

Уже к потемкам, в поисках ночевки, Добрел до черных волжских пристаней; Железный хлам, смоленые бечевки, Далекое движение огней.

Полуночные волжские пески. Весь в зарослях, весь в уголках укромных, Построенный посереди реки Ночной приют влюбленных и бездомных.

В пятнадцать лет тут будет не до сна: Обрывки чьих-то жадных разговоров, Притворный вздох, и снова тишина, И платья задыхающийся шорох.

Как маленькие звери, на песке Лежат полузарытые ботинки, И наспех снятых блузок паутинки Качаются на легком ивняке.

Был нами аист в девять лет забыт, Мы в десять взрослых слушать начинали, В тринадцать лет, пусть мать меня простит, Мы знали все, хоть ничего не знали.

В пятнадцать лет томленье по утрам До хруста кости выгнуть непременно. Заезжий цирк. Пристрастье к лошадям, К соленым потным запахам арены.

Не девочка в тумане голубом, Не старенькое платьице из ситца, Тут можно было в стенку биться лбом, Не знать, чего ты хочешь, и беситься.

Он лег ничком на выжженном песке. Высокая, спокойная, большая, Рукой небрежно ветви раздвигая, Нагая женщина прошла к реке.

Закрыв глаза, он видел, как кругами От сильных взмахов прыгает волна,Потом затихло. Легкими шагами С ним рядом вышла на берег она.

Пучок волос из-под косынки вылез. Он видел все - припухлости у рта И ниточку загара там, где вырез Кончался, как запретная черта.

Она сжимала волосы руками, В тяжелый жгут согнув их пополам. Вода в песок сбегала ручейками По длинным, зябшим на ветру ногам.

Она, рассыпав волосы, лениво Закрыла ими грудь от ветерка, Всем телом наклонясь, неторопливо Комочек платья подняла с песка.

Но платье надеваться не хотело, На нем темнели мокрые следы Там, где еще не высохшее тело Все было в мелких капельках воды.

Из-за кустов позвали: - Надя! Надя! Откинув наспех волосы с лица, Пошла на голос, под ноги не глядя, Не натянувши платья до конца.

Он вдруг устал от душной темноты. На глубине за дальними песками На якорях стоявшие плоты Всю ночь ему моргали огоньками.

Стянув покрепче платье в узелок, Легко гребя свободною рукою, Поплыл к плотам и лег на край досок Над черной, тихо шлепавшей рекою.

Так низко проплывают облака, Что можно лежа зацепить руками, На мачтах два зеленых огонька, Как лампочки, висят под облаками.

Сюда приедет через много лет Тот, кто в твоих мальчишеских тревогах Найдет обратный позабытый след Всего, что растерял он на дорогах.

Он с виду равнодушно, как прохожий, Весь город молча обойдет пешком, Ни на кого из здешних не похожий, Он будет пахнуть крепким табаком,

Все будет в нем бывалое, мужское И слишком громкий одинокий смех, И даже то, как ловко он, рукою Прикрыв огонь, закурит без помех.

Он все поймет, он будет долго-долго Сидеть с тобой на берегу реки, Смотреть на расходившуюся Волгу, На пляшущие красные буйки.

Он вспомнит без раскаянья и желчи Все, даже то, что ты не знаешь сам, Шершавою мужской ладонью молча Он проведет по детским волосам.

Но, боже мой, как долго ждать свиданья, Как трудно молчаливому тому, Кто через двадцать лет свои страданья Расскажет вслух себе же самому!

На головном плоту трещал огонь, Шипя, тонули искры под водою, Ловя их с лету в красную ладонь, Волгарь с широкой белой бородою

Неторопливо говорил своим Плашмя лежавшим на плоту соседям: - Такая жизнь - поедем, постоим, Поедем, постоим, опять поедем...

* Вторая глава * 1 Мужские неуютные углы, Должно быть, все похожи друг на друга. Неделю не метенные полы, На письменном столе два черных круга От чайника и от сковороды, Пучок цветов, засохших без воды, Велосипед, висящий вверх ногами, Две пары лыж, приставленных к окну, Весь этот мир, в длину и в ширину Давно измеренный тремя шагами. Как хорошо мы помним до сих пор Нехитрые мальчишеские трюки: Мгновенно в угол заметенный сор, Под тюфяком разглаженные брюки, И галстук, перед праздником за сутки Заботливо заложенный в словарь, И календарь стенной, на самокрутки Оборванный вперед на весь январь, Пиджак, зашитый грубыми стежками, Тетрадка с юношескими стишками...

Несложные предметы обихода, Треногий стол и голая стена Все ждало здесь, когда придет она, Желая и страшась ее прихода.

И сам хозяин скучными ночами Мечтал ее в свой угол привести, Рубиться с кем-то длинными мечами, Бог знает от кого ее спасти.

Он клялся быть ей верным до могилы, Он звал ее, он ждал ее сюда. Ждал год и два. Потом почти всегда Она в конце концов к нам приходила

И говорила: "Бедный, дорогой",Какое-то незначащее слово, Которое, услышав раз-другой, Мы каждый день хотели слышать снова.

Все стены в доме были той системы, Когда, имея даже скверный слух, Живя в одной из комнат, вместе с тем мы Почти живем еще в соседних двух.

И если у соседа есть жена, То, обхвативши голову руками, Ты все же слышишь, как, ложась, она Роняет туфли, стукнув каблуками.

А впрочем, женщин в доме было мало, Мужское беспокойное жилье; Мы сами, помню, по утрам, бывало, Стирали в умывальниках белье.

Когда я снова роюсь в этих датах, Я и доныне верю, не шутя, Что в тридцать первом не было женатых, Что все женились года два спустя.

Он уезжал отсюда. Есть пора, Когда мы погрубевшими руками Должны потрогать острие пера, Почувствовать себя учениками,

Должны сменить, уехав налегке, Строительный привычный беспорядок На кляксы ученических тетрадок, На узкую кровать в студгородке.

Он вдруг себя почувствовал подростком С потертой школьной сумкой на спине. Он был готов ночей не спать на жестком, На самом неуютном топчане.

Учителям, как в детстве, глядя в рот, Сидеть на ученической скамейке, Жевать на завтрак тощий бутерброд, Считать стипендий скудные копейки.

2 Мать, по своей старушечьей привычке, Явилась на вокзал за целый час. В ее бауле сыну про запас Лежал цыпленок, булочки, яички.

С тех пор как, убедив ее с трудом, Чтоб каждый день по десять верст не делать, Уехал сын в заводский дальний дом, Ей все казалось, что недоглядела,

Что надо б не пускать его в отъезд. Зазвав к себе, ему котлетки грела, Как он их уплетал, с тоской смотрела. Бедняжка, верно, там-то плохо ест...

Есть матери - блажен, кто их имеет,Нам кажется порою, может быть, Они всего на свете и умеют, Что только нас жалеть, кормить, любить...

Но если сын обижен ни за что,Заняв на бесплацкартный у знакомых, В своем потертом, стареньком пальто Они дойдут до самого наркома.

Но вместо сына к первому звонку Явилась вдруг она, его девчонка, В мужской ушанке, с сумкой на боку, В короткой курточке из жеребенка.

Мать ей навстречу важно чуть привстала, Морщинистую руку подала. Пока девчонка что-то щебетала, Мать на нее смотрела из угла.

Ну да, конечно, с синими глазами И даже с ямочками на щеках. И щеки не изъедены слезами, И ни одной морщинки на руках.

Ну что ж, она не осуждала сына. Так повелось: растишь, хранишь, потом Чужая девушка махнет хвостом, И он уйдет за нею на чужбину...

Сын, правда, говорил ей, что девчонка Ему близка как друг или сестра, Но он мальчишка, а она стара, Где дружит сын - там, значит, жди внучонка.

Ей захотелось девушке сказать, Чтоб все-таки она не забывала, Что жениха ей вырастила мать, Что мать его в морозы укрывала,

И если мальчик стал большим мужчиной, Который ей сейчас милее всех, Пусть помнит - тут и мать была причиной. Старухе поклониться бы не грех...

Но вот и он. И, ежась от мороза, Из дымной залы вышли на перрон. Мать отошла. А девушка и он Пошли пройтись вперед, до паровоза.

Мать провожала их ревнивым взглядом. Вот сын пришел, а ты опять одна. Он до свистка проходит с тою рядом И той последней крикнет из окна...

Как два влюбленных, словно все в порядке, Он и она шли вдоль платформ ночных. Она забыла взять с собой перчатки, Он грел ей руки, спрятав их в своих.

Но, боже мой, чего бы он ни дал, Чтоб знать - она нарочно их забыла... Чтоб знать, приятно ли сейчас ей было, Что он ей руки греет. Как он ждал,

Чтоб из обычных ледяных границ Она бы вырвалась хотя бы на мгновенье! Пустячное дрожание ресниц, Короткий вздох, одно прикосновенье.

Но что он может знать, когда она Все так же, не меняясь год от года, Светла и безнадежно холодна, Как ясная январская погода!

Оставь ее - и ты легко прощен, Вернись опять - она и не заметит, Ее холодным солнцем освещен, Забудешь ты, как людям солнце светит.

Ему хотелось вместо всех "прости", Не долго думав, взять ее в охапку, Взять всю как есть, с планшеткой, с шубой, с шапкой, Как перышко, в вагон ее внести...

Но, не дождавшись третьего звонка, Он, даже не простившись хорошенько, Сказал ей равнодушное "пока", Легко вскочил на верхнюю ступеньку.

Состав пошел. Стянув перчатки с рук, Мать вдоль платформ за сыном зачастила И, виновато поглядев вокруг, Из-под полы его перекрестила.

Последнее лицо в оконной раме, Последний шепот: "Кутайся тепло", И кто-то сквозь замерзшее стекло Кричит, беззвучно шевеля губами.

Мать с торжеством на девушку взглянула Не ей, а старой матери своей Уже с подножки руки протянул он И помахал фуражкой из дверей.

Но девушка ее не замечала. Она, давясь от подступивших слез, Смотрела вдаль, туда, где все кончалось, Где вился дым и таял стук колес.

Мать видела - на воротник упала Тотчас стыдливо стертая слеза. Куда и ревность разом вся пропала. Заплаканные синие глаза

Ей показались мягче и грустнее. Что ж, мать порой ревнует невпопад, Но, если мы о сыне плачем с нею, Нам эти слезы полвины скостят.

- Голубчик мой, я так одна скучаю, Я так давно к себе вас не звала. Голубчик мой, пойдемте выпьем чаю...И девушка безропотно пошла.

До самой двери долгий путь ночной Мать ей тихонько на ухо шептала, Какой он в раннем детстве был больной, Каких лекарств она ни испытала,

Как восемь лет кругом была война, Как трудно приходилось с докторами. Как, если будет у него жена, Должна жена быть благодарна маме.

3 Всегда назад столбы летят в окне. Мы двадцать раз проехать можем мимо, Они опять по той же стороне К нам в прошлое летят неутомимо.

Он знал ее давно, давным-давно, Когда-то в детстве жил он рядом с нею, Еще мальчишкой, прячась и бледнея, Подглядывал за ней через окно.

Он помнит платье в ситцевых цветах, И по двору мельканье пестрой юбки, И хитрый взгляд, когда она, устав, Садилась на виду, поджавши губки,

И блеск уже тогда лукавых глаз, И худенькие девочкины руки. Он слишком много для мальчишки раз Об этом думал за семь лет разлуки.