Пауза была замята поспешными и шумными прощаниями.

Таким был этот вчерашний разговор о втором фронте.

Когда Нина, помыв посуду, пришла к Лопатину в комнату, он уже написал телеграмму сестре и положил ее на стол вместе с деньгами.

- Пойди отнеси на телеграф. Перепиши на бланке и отправь. И деньги тоже отправь телеграфом. Остальное пошлю по почте, возьму завтра в сберкассе, а это на всякий случай, вдруг сразу понадобятся.

Она пробежала глазами написанное в телеграмме, кивнула головой и рванулась к двери.

- Я быстро-быстро вернусь. Но ему стало жаль отпускать ее от себя, в этот последний день, и он поднялся из-за стола.

- Выйдем вместе. Ты на телеграф, а я пока схожу в редакцию, отнесу рассказ.

- Подожди. - Она встревожилась. - Ты вчера говорил, что тебе дадут дежурную машину и ты еще до редакции съездишь в госпиталь на рентген.

- Ни на какой рентген я не поеду.

- Но ведь тебе редактор велел.

- Мало ли что он мне велел! Нет настроения ехать сегодня в госпиталь. Можешь меня понять?

- Могу, мне бы самой не хотелось.

- Сдам сегодня рассказ, на том и сойдет. А в госпиталь завтра, без тебя. Пошли!

Когда они дошли до угла своего дома, где ему надо было сворачивать направо - редакции, а ей налево - к телеграфу, Нина нерешительно предложила:

- Может, я отправлю и приду в редакцию, подожду тебя там у вахтера, пойдем домой вместе.

- А вдруг редактор тут же с ходу захочет прочесть рассказ и высказать соображения? Что тогда? Сходи на телеграф и возвращайся домой. А я, как освобожусь, позвоню. И ты пойдешь мне навстречу - по правой стороне, если считать от тебя.

Она поцеловала его и маханула своими длинными ногами через перекресток к телеграфу, а он. с завернутым в трубочку рассказом под мышкой, отправился в редакцию, до которой, как это давно сосчитано, четверть часа ходу, а впрочем, теперь, после госпиталя, на две-три минуты больше.

8

Редактор был на месте, но собирался ехать информироваться в Генштаб и читать рассказ не стал.

- Что у тебя за привычка? Обязательно ему нужно в трубку свернуть!

Он недовольно разгладил лопатинскую рукопись и, прочтя заголовок "Ночь как ночь", поморщился.

- Ночь как ночь, день как день! Все тянет заранее объяснить, что ничего особенного у тебя там не произойдет. Раз ночь как ночь - чего ж тут читать? Или сам перемени, или пусть тебе Гурский за двадцать копеек придумает. А нет - я переменю. Бесплатно.

Он зашел в заднюю комнату и, скинув там свою синюю рабочую куртку, вернулся в генеральском кителе.

- Что тебе в госпитале сказали? Только не ври, имею возможность проверить.

- Не был я в госпитале.

- Возьми машину и съезди, пока меня нет.

- Не хочется. Дочь провожаю обратно в Омск. Лучше дай машину свезти на вокзал. Сегодня провожу, а завтра с утра - в госпиталь!

- Смотри, тебе видней, - с запинкой сказал редактор и, ничего не добавив, первым вышел из кабинета.

Лопатин пошел к Гурскому. В начале войны. когда редакция дважды переезжала в другие большие дома с подвалам"" превращенными в бомбоубежища, каждый раз, считалось, что ее старенькое двухэтажное здание, втиснувшееся между двумя дряхлыми деревянными домами, немцы непременно сожгут, но с ним ровно ничего не случилось, и редакция со второго года войны снова благополучно теснилась в этом привычном доме, с его узкими длинными коридорами и маленькими теплыми комнатами, в одной из которых был крошечный кабинетик Гурского.

- Все еще в штатском? - Увидев Лопатина, Гурский снял со стула подшивку газет. - Садись!

Все кругом, даже диван, на котором Гурский, если удавалось, любил подремать в разгар редакционного дня, было завалено подшивками.

- Поеду провожать, надену форму, - сказал Лопатин.

- Для переговоров с проводниками о доставке до Омска без усушки и ут-труски?

- Да. Все-таки девчонка.

- Я, если позволит время и темп-перамент нашего редактора, тоже п-провожу ее. По правде говоря, сначала думал, что она смягчится и останется с тобой.

- Пока война, понятие "со мной" слишком неопределенное. Поэтому не уговаривал.

- Только не делай, пожалуйста, вид, что тебе так уж не терпится вп-перед на запад!

- Пока вполне терпится. Н" прочь посидеть и спокойно пописать.

- Ну, это бабушка надвое сказала. Сп-покой-ной жизни нам не обещают. Вчера на улице Горького вст-третил знакомого по Сталинграду комбата, вместо левой кисти - п-протез. А замполита их полка, с которым ходили в батальон, оказывается, уже вт-торой год нет на свете. Ты, кстати, его знал - ой тогда в Сталинграде всп-поминал, как ты был у Него в Одессе.

- Знал, - сказал Лопатин и ничего не добавил. Не хотелось. Он уже давно боялся за Левашова, иногда почти не веря, что тот до сих пор жив было в этом человеке что-то гибельное, словно он с первого дня войны как рванул на себе ворот, так и шел - душа нараспашку - навстречу смерти.

- Вижу, расст-троил тебя, - сказал Гурский. - Мне там, в Сталинграде, п-показалось, что он - личность. Поэтому и сп-просил про него вчера.

- Не хочу сейчас об этом. Давай когда-нибудь в другой раз, - попросил Лопатин.

- К-как хочешь. Рассказ кончил?

- Лежит у него на конторке. Еще не читал, но название "Ночь как ночь", если ты не Придумаешь другого, пригрозил заменить сам.

- Это оп-пасно. Откроешь утром газету, и своих не узнаешь. Вместо "Ночь как ночь" окажется какое-нибудь "Вчера перед рассветом". Он любит оп-перативные названия. Чтобы вчера произошло, а сегодня уже нап-печатали. Ладно, п-придумаю что-нибудь, не до конца сокрушающее п-первоначаль-ный замысел автора. Значит, дочь уедет, ты опять один. Нехорошо...

- А ты не один? Тебе хорошо?

- Я теперь не один. Как тебе известно, я уже т-третий месяц живу со своей мамой, и это очень хорошо. И не только для меня, а и для тебя с твоей дочерью. Потому что мама, как я тебе только что собирался сообщить по телефону, подтверждает свое п-приглашение прибыть к ней на прощальный обед, который, по ее словам, у нее в основном п-получился, хотя она очень переживает, что, доставая п-продукты, я не п-полностью оправдал ее доверие. Имея в виду твою дочь, она говорит, что ребенок должен покушать перед д-дорогой, и подозреваю, что она еще завернет ей с собой все, что мы не д-доедим, если мы не д-доедим. Мне тридцать пять, я, в сущности, уже ст-тарый человек, и Мне, хотя бы иногда, хочется есть пищу, приготовленную руками моей матери. А для нее это просто п-потребность. Пока был жив отец, она там, в эвакуации, удовлетворяла эту свою п-потребность, до самого конца готовя ему пищу. В последнее время п-почти из ничего. Вп-прочем, догадываюсь, она в это "п-почти ничего" клала каждый раз кусочек души. Наверное, кусочек души, вложенный и пищу, п-придает ей какой-то вкус. Теперь, когда отец умер и она живет у меня, она страдает, что я ем в редакции. Я вижу, как на нее п-посте-пенно накатывает тоска, и по нескольку дней ломаю себе голову, как достать что-то, при помощи чего она п-попробует доставить мне радость Иначе она просто умрет от горя... Как тебе известно, я в пятнадцать лет п-покинул своих родителей, вступив на путь пагубной для меня самостоятельности, и только теперь, на ст-тарости лет, начал понимать, почему я так любил отца и так люблю маму. Именно потому, что я их рано п-покинул. И хотя я всю жизнь считал, что они мне не т-так уж нужны, - мне их всю' жизнь не хватали. Она очень п-поздно меня родили, и им тоже меня не хватало, но они Никогда не жаловались, и я, наверно, любил их за это еще б-болыие. Даже противно, каким умным я делаюсь к ст-тарости...

- Старость - понятие относительное, тем более твоя. - сказал Лопатин.

- Верно. Но если ты имеешь в виду, что ст-тарше меня на двенадцать лет, то в слово "старше" тоже относительно. Просто ты прожил больше меня лет, но я жил один и Почти всю жизнь думал о ней сам с собой. А это вдвое ут-томительней. Одно дело пятнадцать лет п-подряд говорить е твоей Ксенией, а другое дело столько же, и даже больше, говорить с самим собой. При такой нагрузке я чувствую себя вдвое старше своих лет.

- Раз одиночество идет у тебя год за два, - останови этот гибельный счет и женись.

- В п-принципе п-правильно. Но кажется, я буду и дальше продолжать тот неп-правильный образ жизни, к которому привык и которого не п-понимает моя мама. Самое смешное и одновременно п-печальное - ее вера, что она будет счастлива, если я женюсь. Выполняя сыновний долг, я, очевидно, должен был бы жениться на женщине, с которой будет счастлива моя мама. Но, зная себя. я знаю, что мог бы жениться только на женщине, с которой моя мама будет абсолютно несчастна. Сп-прашивается: зачем это делать?

- А какая женщина имеется в виду? Умозрительная или реальная?

- Ты знаешь, в этом вопросе я не т-теоретик. У меня недавно был практический повод подумать над этой проблемой, и повод внешне весьма п-при-влекательный, надо отдать ему должное... Но ты п-понимаешь, какая история - могу п-признаться только тебе, - в моей старой, ожесточенной холостяцкой душе с годами накопилась какая-то нелепая п-потребность не то отцовства, не то мат-терин-ства. Нап-пример, хотя я понимаю, как это идиотски звучит, но мне кажется, что я не меньше твоего привязан к твоей дочери. А когда я п-после смерти отца привез в эти свои две, пропитанные холостяцким духом, смежно-п-проходные комнаты свою маму, с каким-то собачьим, умоляющим взглядом смотрел на соседей, чтобы они не расск-казали про меня моей маме чего-то такого, чего нельзя рассказывать д-детям. В пятнадцать лет покинув их обоих там, в Воронеже, а сейчас взяв маму к себе, Когда ей уже семьдесят два, я исп-пытываю нелепое чувство, - будто взял к себе давно б-брошенного мною ребенка, за которого я отвечаю и от которого прячу то, во что не следует посвящать д-детей. Это покажется тебе смешным, но я в последнее время стесняюсь п-приходить домой утром. Если я говорю, что до утра работал в редакции, она мне верит, во расстраивается, как я плохо выгляжу. И, п-представь себе, бывает, вместо того, чтобы п-провести остаток ночи с женщиной, я где-то в три часа утра иду п-прямо из редакции домой к маме, размышляя по дороге о ст-транностях любви к родителям...

Гурский говорил о себе с той беззащитной печалью, которая - хочешь не хочешь - вызывает дурные предчувствия. И если бы -Лопатин услышал все это не здесь, в Москве, а где-нибудь на передовой, ему, наверное, стало бы не по себе.

- Чего ты? - спросил Гурский так, словно Лопатин прервал его на полуслове.

- Ничего. Ты говоришь о себе, а я думаю о себе. К которому часу ведено быть?

- Поскольку в восемь уже надо сажать твою дочь в вагой, ведено быть п-пораньше! В пять! И прошу иметь в виду" что к обеду, а тем более праздничному, у нее не смел оп-паздывать даже мой отец. Хотя он не боялся ни бога, ни черта и в свое время, а именно в конце прошлого века, отслужив д-действительную в к-кавалерии, по безумной любви похитил маму в Варшаве и вывез к себе в Воронеж, п-получив ее ок-кончательное согласие только где-то на п-полдороге. Они были невероятно разные люди. Наверно, так вот и надо жениться, чтобы всю жизнь быть счастливым. Как п-по-твоему?

- Быть счастливым не моя специальность, - сказал Лопатив.

- Только не заб-блуждайся насчет меня в лучшую сторону, - сказал Гурский. - Не думай, что я так уж расчувствовался. Просто мне лень сегодня работать.

- Хорошо, будем считать, что я тебе. поверил. Чем это ты обложился? Лопатин заглянул в верхнюю из лежавших на диване подшивок и увидел, что она за сброковой год.

- Смотрю, чем заканчивались в прошлом оп-перации, связанные с морем. В частности, в Норвегии, в Дюнк-керке и Дьеппе. Нап-писал по заданию редактора обзор о высадке союзников в Нормандии, а теперь п-проверяю свои умозаключения историей вопроса.

- Ну и как? Не спихнут их немцы?

- По-моему, нет. Если бы мы по их п-прогно-зам в сорок первом п-подняли лапки, то еще воп-прос, кто и где бы сейчас высаживался англичане во Франции или немцы в Англии? Но поскольку мы тогда лап-пок не подняли, то теперь, по-моему, их уже. не сп-пихнут. Чего усмехаешься?

- Вспомнил, как сам вчера спорил на ту же тему.

- С кем?

- С одним братом писателем, к чьим прелестям слога вы с редактором оба неравнодушны.

Гурский прищурился, секунду подумал я назвал имя.

Лопатин кивнул.

- А ты, оказывается, все-таки завистлив, - сказал Гурский. - И я знаю п-почему. У тебя не хватает вооб-бражения даже на заголовки. Рожаешь в муках какую-то скукоту, "Ночь как ночь". А он к твоей ночи завернул бы такой эпитет, что редактор зак-качался бы от вост-торга...

- Я в глубине души всегда был завистлив, - сказал Лопатин. - Мне всегда казалось, что если я что-то знаю намного лучше, чем кто-то другой, то я должен и написать лучше, чем он. А это далеко не всегда получается. И в этом и состоит та, обидная для нас, людей средних способностей, высшая несправедливость, которую имеем в виду, когда говорим про кого-то: талант есть талант! Сами про себя думаем, что мы я правильней, и умней его, и лучше, чем он, воспользовались бы таким божьим даром, а все же говорим талант есть талант - не про себя, а про него.

- Если ждешь возражений, то их не будет, все п-правильно. Хотя мне тебя нисколько не жаль, несмотря на твои средние, по т-твоему мнению. сп-пособности.

Лопатин усмехнулся. Ему тоже не было жаль себя, ив сейчас, ни раньше. Во всяком случав, с тех пор как годам к тридцати с хвостиком он определил для себя меру своих способностей и понял, что может и чего не может. Наверно, это и есть знать себе цену.

- Вот что делает с людьми длительное затишье на всех фронтах, - сказал Гурский. - Начинаем заниматься самоанализом, который эк-кономней было бы отложить до конца войны. А шляпу я бы на твоем месте не над-девал. Мне она идет, а тебе нет1 \

- А вот моей дочери, представь себе, нравится, - сказал Лопатин и, надев шляпу, позвонил домой. - Я иду. Выходи.

- Подожди минуточку. - Нина несколько секунд невнятно говорила с кем-то, очевидно, прикрыв рукой трубку, и потом звонко крикнула: - Я тоже, прямо сейчас бегу навстречу.

- Смотрите не оп-поздайте к обеду, мама этого не п-потерпит, повторил Гурский.

9

Лопатин шел навстречу дочери по Малой Дмитровке и думал: с кем же она там говорила, прикрыв ладошкой трубку, кто мог забрести к ним в этот последний день?

Уже пересекая Пушкинскую площадь, он увидел быстро шагавшую Нину и рядом с нею Велихова, не того, в госпитальном халате и тапочках, а одетого по всей форме - в новенькой фуражке и при орденах. И прежде чем они его заметили, подумал, что бесполезно лгать самому себе: да, ему и странно; и немножко страшно видеть их вместе: Велихова, перетянутого полевыми ремнями, с пистолетом на одном боку и планшеткой на другом, и дочь - скуластенькую, с неизвестно когда успевшими выгореть до соломенного цвета, коротко остриженными волосами, широкоплечую, длинноногую, почти вровень с ним, но все равно такую еще девчонку...

Они не держали друг друга под руку, но шли тесно, рядом, и по оживленному лицу дочери Лопатин почувствовал, как она довольна тем, что идет по Москве, как большая, вместе со взрослым человеком, офицером, на ордена и Золотую звездочку которого оглядываются прохожие.

- Здравия желаю, товарищ майор, - останавливаясь перед Лопатиным, сказал Велихов, и, хотя при этом улыбнулся, щека у него болезненно дернулась, и Лопатин подумал, что Нина, наверное, слишком быстро тащила его навстречу отцу. Велихов был без палки, но с тех пор как он ходил, опираясь на нее, прошла всего неделя.

- Здравствуйте, товарищ капитан! Виноват, майор! - поправился Лопатин. На погонах Велихова вместо четырех капитанских звездочек была одна, майорская, - Когда это вы успели?

- Вчера получил документы о присвоении и назначение заместителем командира полка. Через час отбываю поездом. Вещи оставил в камере хранения на Белорусском вокзале, а сам - к вам.

- Молодец, что зашли. Тем более еще и военную тайну выдали, где вас искать. С Белорусского вокзала, надо полагать, по направлению к Белоруссии движутся? - Надо думать, так, - весело сказал Велихов.

- А раз так, то зайдем к нам и выпьем посошок на дорогу, если мне дочь разрешит. Авось когда-нибудь и я двинусь по вашим стопам.

- Спасибо, Василий Николаевич, но я вас провожу до дому и - прямо на метро. Мое время уже вышло.

- Я Михаилу, когда он пришел и сказал, что уезжает на фронт, сразу предложила выпить рюмку на дорогу. Но он чего-то застеснялся...

- Я не застеснялся, а вы сказали, что вы со мной не будете, А что же я один...

- Правильно, - сказал Лопатин, - она же еще несовершеннолетняя. Хотя докладывала мне, что, как начинающий медик, пробовала в Омске разведенный спирт. Но неудачно - поперхнулась. Как с ногой? Не слишком быстро она вас тащила?

- Старался не отставать, - рассмеялся Велихов.

По наблюдениям Лопатина, все те три вечера, что Нина приходила к нему в госпиталь, Велихов то и дело попадался ей на глаза, несколько раз заговаривал с ней, а в последний день утром, когда Лопатин уезжал, помог ей упаковать отцовское обмундирование и книги и, хотя сам еще опирался на палочку, отнял у нее чемодан и дотащил до машины.

- Ну что, Миша, - сказал Лопатин, когда они подошли к подъезду и настало время прощаться. - Доберетесь до места службы, сообщите свою полевую почту.

- Я уже вашей дочери оставил, - чуть запнувшись, сказал Велихов, пожимая ему руку.

- Тем лучше. Надеюсь, она от меня не утаит. А я, если окажусь в тех краях, постараюсь добраться до вашего полка. Посмотрю, какой вы там, у себя. Я человек любопытный.

- А я, Василий Николаевич, - сказал Велихов, - когда кончится война, постараюсь добраться до вашего дома и, если Нина Васильевна не обзаведется к тому времени супругом, наберусь храбрости и посватаюсь. Если, конечно, будет на то разрешение...

- С разрешения неинтересно, - сказала Нина, покраснев от собственной бойкости.

- Если долго провоюем, можете еще и на фронте успеть с нею встретиться, - сказал Лопатин. - Она ведь собирается кончать курсы и непременно после этого на фронт! И не просто на фронт, а на передовую, желательно в санчасть полка, а еще лучше - в батальон.

- Не дай вам бог, зачем это? - сказал Велихов, так переменившись в лице, что Лопатину .показалось, что сама мысль об этом была связана у него с каким-то происшедшим на его глазах, не забытым несчастьем. - Медицинская служба большая, зачем вам непременно в полк, а тем более в батальон?

С него словно ветром сдуло то веселое настроение, в котором он был до этого, и в голосе послышалась ничем не прикрытая тревога человека, слишком хорошо знающего войну.

- Извините меня, но вы же еще совсем девочка, как-нибудь и без вас там обойдется! Зачем вы своего, отца волнуете, как вам не стыдно?