Серебряный остров

СЕРЕБРЯНЫЙ ОСТРОВ

Повесть Николая Чуковского

Рисунки Б. Винокурова

 

Глава первая

В родном городе 

1

— Нести буду я, — сказал Коля и торопливо схватил две самые тяжёлые корзины, чтобы их не успела схватить мама.

Покраснев от натуги, он двинулся по шпалам туда, где прежде стояло здание вокзала.

Коля был уже выше мамы, и она, смеясь, звала его Колоколей. И часто с тревогой взглядывала на него: плечи узкие, шея тоненькая. Лучше рос бы не так быстро, да стал бы покрепче.

Она старалась от него не отстать в толпе, хлынувшей вместе с ними с поезда, и почти бежала, таща мешочки и чемоданчики, связанные между собой полотенцами. А он поспешно шагал, чтобы пройти как можно дальше, не передохнув. Корзины валили его с ног, но он боялся, что мама заметит, как ему тяжело, и тащил. Пот затекал ему в глаза, и он почти ничего не видел. Наконец, он совсем выбился из сил, поставил корзины, выпрямился и вытер лоб.

Теперь развалины вокзала, похожие на старую крепость с зубчатыми стенами, арками, башнями, были совсем близко. Прошло почти четыре года с того дня, когда мама и Коля уезжали отсюда. Тогда вокзал был цел и казался Коле огромным. Их провожал папа, посадил их в вагон, перетаскивал корзины, которых было куда больше. Весь тот день из-за реки доносился гул орудий, как гул моря. Самолёты, блестя на солнце, выли в синем небе, дробно щёлкали зенитки, асфальт внезапно вздрагивал под ногами от дальних взрывов авиационных бомб. Но вокзал был цел тогда и успокаивал своим привычным видом, своими часами, газетными киосками, багажными тележками.

Теперь от вокзала ничего не осталось, кроме двух зубчатых стен с широкими проломами, и самым удивительным казалось то, что стены эти попрежнему были вокзалом.

Коля проволок корзины почти через весь вокзал, но возле пролома, за которым уже видна была привокзальная площадь, снова опустил их на пол. У него звенело в ушах, сердце громко стучало, и он чувствовал, что не может протащить корзины больше ни шагу. А ведь их нужно пронести через весь город, до самого дома. Ему было неловко перед мамой. Он чувствовал, что она стоит рядом и ждёт. Он боялся взглянуть на неё.

Но, робко поглядев на неё, наконец, краешком глаза, он заметил, что лицо её совершенно спокойно. Без всякого нетерпения она смотрела куда-то в сторону и даже что-то говорила ему. Но у него шумело в ушах, и он не сразу расслышал её слова.

— Какая красивая! — повторила она.

Он взглянул туда, куда смотрела мама, и у тёмной стены увидел босую девочку лет десяти. У неё было как раз такое лицо, какое рисуют на картинках, когда хотят изобразить красавицу: большие тёмные глаза под чёрными бровями, маленький прямой нос и очень белая кожа с серыми пятнами грязи на лбу и на подбородке. Она была очень грязна и худа, одета в лохмотья, потерявшие от грязи цвет, и босые ноги её были черны, как у негритёнка. Колина мама, любившая всё мыть, стирать и чистить, сказала:

— Вот бы её вымыть!

Рядом с девочкой стоял высокий человек…

Но Коля уже смотрел не на девочку. Рядом с девочкой, держа её за руку большой рукой, стоял высокий, сгорбленный человек, протянув вперёд старую зимнюю шапку. Он просил милостыню, беззвучно шевеля губами и слегка кланяясь.

Лицо нищего было обезображено длинным широким шрамом, который проходил от левого виска до правого угла рта. Нос, пересечённый шрамом, глубоко провалился и был похож на седло. Верхняя губа была справа рассечена, обнажая крупные белые зубы, и поэтому казалось, что правая сторона этого страшного лица смеётся.

Он был лыс. Глаза у него были голубые, водянистые, немигающие и совершенно неподвижные. Коля понимал, что это глаза слепца, что нищий ничего не видит, но, встретившись глазами с этим невидящим взором, невольно отвернулся.

Мама, нахмурившись, тоже пристально смотрела в обезображенное лицо. Она порылась в сумочке и вытащила рубль. Отец Коли погиб на войне, и она подавала милостыню всем калекам. Шагнув вперёд, она бросила рубль в шапку нищего.

Не вынув рубля, он напялил шапку на лысую голову и освободившейся рукой нащупал железную палку, прислонённую к стене. Держа одной рукой девочку, другой палку, он медленно побрёл прочь через разрушенный вокзал. Девочка вела его сквозь толпу. Палка звенела о плиты пола.

II

— Эй, донести? — крикнул сухонький старичок в солдатских башмаках и обмотках.

Мама внимательно осмотрела его. Он не внушал ей доверия.

— Куда вам? — спросил он.

— В слободу.

Старичок назвал цену.

Мама покачала головой.

— Сколько же дадите?

Мама назвала свою цену.

Старичок свистнул, засунул руки в карманы и отошёл.

Однако он остановился и стал смотреть на них. Мама сделала вид, что его не замечает.

— Мама, я уже отдохнул, — сказал Коля. — Я донесу.

— Оставь.

Старичок подошёл опять. На этот раз он снял кепку.

— А я вас признал, — сказал он, крутя пальцем острую бородку. — Ведь вы здешняя.

— Здешняя, — сказала мама.

— Учителя жена?

— Да, — сказала мама.

— Николая Николаевича?

— Да.

— А это его сынок?

Мама кивнула.

— Похож. Так я вам донесу.

— А сколько возьмёте?

— Сочтёмся.

Старичок был ростом не выше Коли, однако он с такой лёгкостью взвалил себе на плечи все корзины и мешки, обвязав их ремнём, словно они были пустые. Нагруженный, он быстро зашагал.

Коля старался не отстать, смущённо размахивая пустыми руками. Он был удручён тем, что не может донести вещи сам: у мамы так мало денег.

Коля родился в этом городе, и ему было уже девять лет, когда его увезли отсюда. Там, на Урале, в эвакуации, он не только ничего не забыл, но с каждым днём вспоминал свой родной город всё чаще и отчётливей. Воспоминания находили на него внезапно, когда он меньше всего ждал их. Идя по чужой пыльной улице летом, он вдруг вспоминал заметённый снегом дворик своего родного дома, скворечник на раскидистой голой иве и две протоптанные в снегу тропинки: одна — к воротам, другая — к колодцу. Это внезапное воспоминание охватывало его с такой силой, что он останавливался посреди улицы, забывая, куда идёт.

Или вдруг вспоминал ручей, который течёт в апреле вдоль тротуара, мимо белых стен собора, мимо каменной ограды старого кладбища, всё вниз да вниз, потом сворачивает на Козловскую улицу и с шумом пропадает в круглом отверстии, загороженном железной решёткой. Или улицу Ленина с подстриженными липами, с четырёхэтажными жёлтыми, белыми и голубыми домами, с кремовым зданием кинотеатра «Авангард» и громадой нового универмага, перед грандиозными стеклянными дверями которого Коля всегда испытывал трепет. Или железнодорожный мост через реку, которым гордился весь город.

Этот мост Коля вспоминал особенно часто, потому что он был виден почти со всех улиц города. Он как бы висел над городом, кружевной, узенький, гулкий, бросая свою тонкую тень на гладь реки.

Он часто видел свой город во сне, и чем дальше, тем чаще. Это были счастливые сны. Какая грусть охватывала его, когда он просыпался после такого сна!

Но, выйдя из вокзала в свой город, столько раз вспоминавшийся и снившийся, Коля ничего не узнал. Той улицы, которая вела от вокзала к центру города, не было. Не было и никаких других улиц. Человек, который нёс вещи, уверенно повёл их сквозь целый лес печей и кирпичных труб, стоявших на голой земле, под открытым небом. Они проходили через калитки несуществующих заборов, через ворота исчезнувших дворов, взбирались на груды камней и всё время обходили большие круглые ямы, полные чёрной воды, в которую при их приближении звонко плюхались лягушки.

Нагруженный старичок быстро зашагал…

Небо было пасмурно, и в низком пасмурном небе над разрушенным городом кружились галки, как живая, движущаяся сеть. А на земле, повсюду, среди камней, печей и ям, с необычайной пышностью разрослась бузина. Когда-то таившаяся в глубине дворов, в глухих переулках, возле помоек, она словно вырвалась на волю и завладела всем городом.

Но, как разрушенный вокзал был вокзалом, так и разрушенный город был городом. По узким тропинкам среди труб и ям шли женщины в брюках, перепачканных извёсткой, рабочие с топорами, лопатами, ломами, служащие с портфелями, домохозяйки с авоськами. Мальчишки шныряли в кустах бузины, девочки прыгали через верёвочку, из-за развалин и зарослей доносились гудки автомобилей.

— Где же живут? — спросила мама у человека, который нёс вещи.

Её лицо, всегда сдержанное, спокойное — от выработанной за войну привычки не показывать своего удивления или недовольства, — было растерянно.

— Кто где, — ответил носильщик. И, помолчав, прибавил: — Под землёю.

И сразу же Коля заметил голубые столбики дыма, то там, то здесь вырывавшиеся из-под земли. Тропинка, по которой они шли, обходила окна, лежавшие среди травы и глядевшие прямо в небо. Некоторые землянки имели вид холмиков, у них были лесенки, ведущие вниз, и там, внизу, настоящие двери. В этих хороших землянках, построенных красноармейцами, когда здесь проходил фронт, жили счастливцы. Многие семьи жили просто в круглых ямах-воронках, покрыв их досками и насыпав сверху земли, и даже в противотанковых рвах. Уничтоженный город ушёл под землю, но продолжал жить.

Одно только огромное здание нового универмага попрежнему возвышалось над всем городом. Перед ним уцелела даже липа — единственная из всех на улице Ленина.

За универмагом внезапно открылась ширь реки, сегодня такая же сумрачная, как небо, и над нею — железнодорожный мост.

Широкие арки его попрежнему отражались в воде, у подножья серых быков белели пенистые буруны. Первая арка, вторая. Но третьей и четвёртой не было. Потом пятая арка и шестая — у того берега. Середина моста была вырвана.

Рядом с прежним мостом был теперь новый мост, временный, деревянный. Низенький, он, казалось, стлался по воде. Маленький паровозик бежал по деревянному мосту, выпуская белые облачка пара.

Коля, не отрываясь, смотрел на разрушенный мост.

— Кто его взорвал? — спросил он. — Немцы? Чтобы наши не могли переправиться за ними на тот берег?

— Нет, — сказал старичок, который нёс вещи. — Его взорвали раньше, чтобы немцы не могли уйти через реку.

— Кто же его взорвал? Партизаны?

— Мы сами думали, что партизаны.

— Не партизаны?

— Не знаю. Говорят, партизан в то время здесь уже не было. Но кто бы ни взорвал, а вышло хорошо. Когда наши ударили, немцы побросали все пушки, танки и кинулись вплавь через реку. Сколько месяцев прошло, а до сих пор трупы всплывают со дна…

Казалось невероятным, чтобы домик, в котором они жили до войны, уцелел. А между тем две недели назад они неожиданно получили письмо от своей бывшей соседки Агаты, в котором она писала, что вернулась домой, в свою комнату, и ждёт их, и они снова будут соседями. Коля хорошо помнил эту Агату. Агата была толстая девушка с огромной светлой косой толщиной в руку. Она любила колоть дрова, забивать гвозди, и колин папа постоянно подшучивал над её силой. Коля всегда кидался к ней сразбегу, и она хватала его за бока и подымала на руках в воздух. Агата жила с ними в одной квартире, и комната её была рядом с их комнатой. Она пишет, что вернулась в свою комнату. Значит, и их комната уцелела.

Дом их стоял не в самом городе, а в слободе, тянувшейся на несколько километров над рекой. Берег там был низкий, сыроватый, и огромные ивы росли между домами. И когда Коля с горки глянул вниз и увидел серебристо-зелёные шапки ив и красные крыши между ними, он вскрикнул и побежал. Он понял, что слобода уцелела.

Мама побежала тоже, и они оба бежали с горки, забыв, что человек, который нёс вещи, мог скрыться, похитив всё их имущество. Коля, конечно, бежал впереди. Нет, не вся слобода уцелела. Булочная, которая была здесь, на углу, сгорела. Но вон тот дом стоит, и вон этот. Какие они стали маленькие, эти дома, словно съёжились, — наверно, от того, что Коля вырос! Вот и знакомый забор. Вот ворота.

Коля влетел в ворота, на двор родного дома. Ива, растущая возле крыльца, простирала свои ветви почти над всем двором, заслоняя небо. Коля хотел взбежать на крыльцо. Но на крыльце стояла небольшая худенькая женщина со свёрнутой из газеты самокруткой во рту. Сизый махорочный дым висел над ней. Она так странно и пристально посмотрела на Колю, что он остановился.

Во двор вбежала мама. Она вскрикнула и кинулась на крыльцо к незнакомой женщине. Они обнялись.

III

— Агаточка, это ты?! — воскликнула мама, целуя женщину на крыльце, и заплакала.

Женщина кинула самокрутку на землю и заплакала тоже.

Коля стоял под ивой, оцепенев. Он не знал: верить или не верить. Он не находил ни одной общей черты между той, толстой, белозубой, румяной девушкой с длинной косой, которую он помнил, и этой, стриженой, курящей, не очень уже молодой женщиной. Мама повернула к нему своё мокрое от слёз лицо и сказала: 

— А это Коля. Вырос, правда?

Женщина на крыльце торопливо вытерла платком глаза и тоже повернулась к Коле.

— Он стал очень похож на… — сказала она и, не договорив, осеклась.

Она чуть было не помянула о погибшем колином отце и испуганно взглянула на маму.

Мгновенная тень мелькнула в маминых глазах и сразу исчезла.

— Коля, ты не узнаешь Агафью Тихоновну? — сказала мама. — Пойди, поздоровайся.

Коля подошёл. Агата поцеловала его в лоб. Тут только он узнал её. У неё была милая ямочка на подбородке, такая, как прежде, и серые широко расставленные глаза.

Человек с вещами вошёл во двор и остановился под ивой.

Мама совсем забыла о нём и не заметила его. Он поставил корзины на землю, снял кепку и сказал, чтобы обратить на себя внимание:

— Здравствуйте, Агафья Тихоновна. Вот привёл вам путешественников.

— Здравствуйте, Архипов, — сказала Агата.

Мама подошла к нему, раскрыла сумочку и спросила, сколько она должна.

Но он словно не расслышал и спросил Агату:

— Вы завтра Виталия Макарыча увидите?

Агата кивнула.

— Скажите ему, что пока ничего нет.

— Ничего нет? — спросила Агата.